Ma vie en rose

*** Меньше всего я хочу, чтобы сейчас кто-нибудь меня окликал. Ещё меньше я желаю, чтобы это были Вы. Шумный проспект. Неоновые вывески мельтешат, обжигают глаза спереди, слева, справа. Взвинченный поток возвращающихся с работы горожан обрушивается на меня со всех сторон, стремится поглотить с головой, так чтоб уж не дышала вовсе. Рёв автомобилей, проносящихся мимо, смешиваясь с оглушительной какофонией обрывков чьих-то недосказанных слов, непрестанных телефонных звонков и уличной музыки, бомбардирует слух. Лёгкое осеннее пальто одето не по погоде: даром, что начало апреля, а по вечерам всё равно холодно, и кажется, будто осталась совсем без одежды – город пронизывает меня, пока я прохожу насквозь, не представляя, когда же это безумное движение можно будет прекратить. Сегодня я ранена любимым городом. И я не готова выслушивать его извинения. Нет, не сейчас. Поэтому, когда я чувствую на своём плече верное касание, мне легче притвориться, что меня здесь нет, что я стала совсем прозрачной этим апрельским вечером. Однако, Вы так не считаете, потому что затем следует оклик: – Алиса! Алиса, подождите же! Оборачиваться сейчас – значит, признать своё поражение, и мне даже почти не больно оттого, что Вы снова со мной на «Вы». Наполненная обидой до краёв, я пока не готова прощать этот город, пусть даже он выбрал самое сладкое средство, дабы принести извинения – Вас. Как назло, толпа постепенно редеет, как только спуск в подземку остаётся позади, и Вам удаётся-таки окончательно поравняться со мной. Теперь мы идём бок о бок: я упрямо молчу и не снижаю темпа, так что вам приходится практически бежать за мной в своих туфельках Золушки – цок-цок, – так не подходящих для прогулок по городским проспектам. – Алиса, мы убегаем от кого-то? – Вы пытаетесь нащупать точку опоры в этом непрекращающемся хаосе. – Или вы убегаете от меня? – ещё одна тщетная попытка. – Уехали ведь тогда так внезапно, совсем никого не предупредив. Вы знаете, мне писала ваша мама, спрашивала, не знаю ли я, где её дочь. Что я могла ей ответить? Зачем вы так? Ну ладно я, но она же заботится о вас! В другой раз я бы серьёзно обиделась за такие слова, однако сегодня вторая обида в меня уже при всём желании не поместится, и я ловлю себя на мысли, что не могу определиться, хорошо это или плохо. «Так постигают дзэн», – отчаянным шёпотом вторит мыслям моя милая ирония. Сворачиваем на пешеходную улицу, здесь практически пусто - только фонари жёлтым маревом силятся рассеять вечерние сумерки, неумолимо завоёвывающие окружающее пространство. Цок-цок, цок, цок-цок-цок – так сбивчиво звучат Ваши шаги, и помимо моей воли сердце начинает сжиматься: галопом мы прошли уже не меньше километра, сделав порядочный крюк и снова возвратившись на проспект. И если я в своих демисезонных ботинках пользуюсь привилегией не ощущать расстояния, то Вам с каждым шагом, я это чувствую, становится всё тяжелее и тяжелее. Снижаю темп, но сохраняю молчание. – Алиса, в своё время вы сами захотели, чтобы мне было не всё равно! Так вот теперь мне не всё равно, так что вам придётся иметь с этим дело здесь и сейчас, или вы всерьёз думаете, что я дам вам сбежать?! – теперь ко всему прочему ещё и Ваш голос спотыкается. «Вот, оказывается, как выглядит полная потеря самообладания в вашем исполнении», – отмечаю я по ходу. – Вы ошибаетесь, если думаете, будто сможете от меня сбежать. Вы не знаете меня. Я сильная. Сильнее вас. И я собираюсь вас остановить на этом самом месте, – чеканите Вы слова, словно монеты, и, прежде чем в моей голове мелькает: «Интересно, что же после этого последует?» – Вы стрелой пускаетесь вперёд, мёртвой хваткой сжимаете мои плечи и становитесь передо мной, как вкопанная, с решимостью леопарда, наконец поймавшего добычу, так что мне действительно ничего не остаётся, кроме как отдать Вам пальму первенства. Секунд десять Вы буравите меня настолько суровым взглядом, что в нём читается почти что ненависть, и на мгновение мне кажется, что Вы действительно ненавидите меня просто за то, что я есть в вашей жизни. Против Вашей воли, о чём не преминули высказаться минутой ранее. Я знаю, на этом моя борьба окончена. В конце концов, не было случая на моей памяти, чтобы Вы не выходили из поединка победителем, и этот раз не исключение. – Я выхожу замуж, – сдаваться, так сдаваться. – Это… – вы не можете подобрать нужных слов, но Ваше выражение лица передаёт всё гораздо красноречивей, – неожиданно, но… как это связано с вашим внезапным отъездом и сегодняшним марафоном? – мои плечи всё ещё – жертвы Вашей цепкой хватки. Мы стоим посреди проспекта, пока, теперь уже не кажущийся безумным, поток людей плавно обтекает нас с обеих сторон. – Я выхожу замуж, – повторяю я, чувствуя, как на финальном «уж» голос теряет свою силу и окончательно тонет на фоне вечерней симфонии торжествующего мегаполиса. – И поэтому вы сбежали? Испугались, и, никому ничего не сказав, уехали? – заканчиваете Вы за меня то, что я не в силах произнести сама. «Дура! Видите ли, не приняли с первого раза! Повернулись спиной! Это я обидела мой любимый город. Это я – та, кто сбежала. Я повернулась спиной. Я, я, я…» – невысказанные признания льются рекой в унисон со слезами, которые частят по щекам, вычерчивая жгучие дорожки. Вы больше не тратите слов. Вместо этого, сквозь слёзы я чувствую, как Ваши ладони плавно скользят к лопаткам, и расстояние между нами обращается в ничто за одну секунду. Вот так просто, оказывается, дарите Вы свои объятия. Пелена слёз полностью застилает обзор, а звуки рассыпаются и снова сливаются воедино, но всё, что я осознаю – это Вас, полную тепла, совсем рядом, как ваши руки утешающее блуждают по моей спине, ровное дыхание в районе правого уха, пока Вы шепчете что-то неразборчивое, скорее больше для того, чтобы успокоить себя саму. Немного погодя, я начинаю оживать: осторожно прикладываю сначала кончики пальцев, а затем и всю поверхность ладони к Вашей спине где-то в районе поясницы и медленно продвигаясь чуть вверх, к тому месту, где ощущается биение Вашего сердца. Мой взор медленно проясняется, и я начинаю замечать, как прохожие оглядываются на нас: некоторые с любопытством, другие с раздражением: «Ну что стоите-то на проходе?». Не знаю, отчего, но мне становится смешно. – Ага, теперь смеётесь? – в Ваших словах отчаянно не хватает укоризны, скорее в них слышится облегчение. – А вот нам с вашей мамой - и с папой кстати тоже! - было совсем не до смеха. Мы вас всем городом чуть ли не с собаками искали! Пока не нашли копию вашего загранпаспорта с визами в Индонезию! И даже после этого, думаете, кому-то стало легче? – Ну да, каюсь, это был не самый разумный поступок в моей жизни, – сквозь смех оправдываюсь я. – Стоп, с мамой и с… папой?! То есть… по отдельности, да? Или… они же не общаются вот уже 15 лет как! – Заобщаешься тут с вами и после ста лет разлуки! – вот теперь в Вашем голосе явно присутствуют нотки укора. – Я не знаю, что сказать, – выдаю я чистосердечное. – Нет, это я не знаю, что сказать! – Вы наконец осторожно отстраняетесь, чтобы исподлобья взглянуть мне в глаза, что получается у Вас крайне плохо, так как на каблуках вы чуточку выше меня, и вам приходится присесть, чтобы сделать это. – Это мой трюк… вам он не идёт… оставьте! Видел бы вас тот сириец-ловелас сейчас, точно бы в обморок грохнулся! – снова смеюсь я. – А видел бы он вас полчаса назад, и одним сирийцем-ловеласом на Земле стало бы меньше! – Это типа вы в своём репертуаре, да? – откликаюсь я на Ваш подкол. – Это типа я сейчас уже на грани нервного срыва, так что «мой репертуар», как вы выразились, – только он один и может меня спасти! – передразниваете меня. – В общем, намёк понят. Вам срочно нужно съесть что-то сладкое, и желательно шоколадное, – оглядываюсь я по сторонам в поисках ближайшей кофейни, так полностью и не высвободившись из ваших объятий. – Я не покрываю стресс сладким! – пытаетесь Вы возмущаться. – Ну да, ну да… – с каждой секундой хорошее настроение ко мне возвращается. Утопая в мягких кожаных креслах венской кофейни, вы задумчиво насыпаете сахар в гранённый стакан, из которого торчит нечто взбитое странной формы и почему-то зелёного цвета, увенчанное ко всему прочему вишенкой и райским яблочком – и это нечто в меню обзывается не иначе, как «весенний фьюжн». По мне, так этому блюду в пору было бы что-то типа «весеннее шизофреническое обострение у кондитера», но вы выглядите довольной, так что я молчу. Размешав сахар, вы так же задумчиво облизываете ложечку и произносите сакраментальное: – Но вы же понимаете, что теперь вам придётся всё объяснить? «Никогда, слышите, никогда не становитесь следователем, потому что в ваших устах уже одно озвучивание приговора тянет на пытку!» – И причём не только мне, – обыденным тоном вы опускаете гильотину на мою совесть, и без того бьющуюся в агонии, и закусываете алой вишенкой. Вы кладёте на стресс толстый слой шоколада и сдабриваете сверху литром кофе. Мне же ничего не остаётся делать, как размышлять, какой гроб больше бы подошёл к моему любимому красному платью: классический белый или чёрный с позолотой? И стоит ли уже завтра написать завещание? Любимый город, лучше бы я не возвращалась!