Поющая принцесса

Глава получилась меньше, чем я ожидала. Но, предполагаю, следующая будет значительно больше, поскольку собираюсь вместить в нее события конца пятой серии и всю шестую.)) И еще... простите за ожидание! Я слишком долго пишу главы, но, увы, не в состоянии это исправить, вы уж извините, дорогие читатели! ;) А песню, указанную в тексте, обязательно послушайте... если, конечно, захочется.) Утром я буквально подорвалась с кровати и начала сумасшедшую беготню из комнаты в ванную и обратно. Такая утренняя пробежка продолжалась минут пятнадцать, пока я не удостоверилась, что привела себя в надлежащий вид и собрала все необходимое. Повесив через плечо чехол с виолончелью и всему прилагающемуся и к ней и к занятиям, я расслабленно выдохнула, взяла с тумбочки телефон, ключ и направилась к выходу. Уже взявшись за ручку, я остановилась и задалась реальным вопросом: «Почему не зазвенел будильник?» Заранее зная ответ, я посмотрела на часы и простонала, прикрыв глаза: было только полвосьмого, а я встала на час раньше. — Излишнее волнение до добра не доводит, — пробормотала я неутешительный вывод и покинула пределы свой обители, разумно решив, что, раз встала и собралась, можно немного прогуляться, а после — топать на завтрак… Погода стояла отличная: солнце золотым диском уже поднялось высоко над горизонтом и дарило земле свет и тепло, а чистое голубое небо, по просторам которого безмятежно плыли густые редкие облака, понемногу успокаивало мою взволнованность, заменяя ее легкими умиротворением и спокойствием. Засунув руки в карманы брюк и напевая под нос собственную песню, я медленно шагала по выложенной камнем дорожке мимо пышущих густой зеленью деревьев и не менее зеленых, аккуратно подстриженных газонов. Изредка обдуваемая чуть прохладным ветром и наполняя легкие свежим воздухом, я порадовалась, что получилось выбраться пораньше и прогуляться недалеко от зданий, когда вокруг нет ни души, нарушающей безмолвие. Кроме меня, естественно. Но это не в счет. Однако, пройдя еще немного и заметив в нескольких метрах от себя сидящую на лужайке и играющую с котенком девушку, я с прискорбием поняла, что в этой части территории Академии нахожусь не одна. Приглядевшись к веселящемуся субъекту, я узнала в нем Нанами Харуку. Странно, что я не признала ее сразу, ведь она отличалась от остальных учащихся хотя бы тем, что имела весьма редкий цвет волос — рыжий. Не став делать вид, что ничего и никого вокруг не замечаю, я подошла к Нанами, которая успела перебраться под дерево и начать что-то записывать в яркий блокнот. — Привет, — сказала я, скрыв ее под своей тенью от солнечных лучей. Рыжеволосая подняла голову и улыбнулась так радостно, будто долго ждала нашей встречи. — Доброе утро, — ответила она, откладывая блокнот, и пододвинулась. Я села на предложенное место и положила рядом чехол. — Мне кажется, или ты сегодня рано встала? Я подивилась ее наблюдательности. — Нет, тебе не кажется, — опровергла ее сомнения и, завидев немой вопрос в золотистых глазах, витиевато пояснила: — Одно назойливое чувство разбудило меня лучше всякого будильника. Харука нахмурила брови и устремила на меня серьезный взгляд, отчего выражение ее лица стало забавным, но не лишенным твердой уверенности. — Не стоит напрасно волноваться. Ты справишься, — заявила она. — Откуда знаешь? — спросила я, на секунду предположив, что у нее либо высокий уровень способности к эмпатии, либо есть способность к эмоциональной телепатии. — Курусу-кун вчера за ужином рассказал. — Болтливый какой, — буркнула я из вредности, на самом деле ни капельки не рассердившись на него, как могла неправильно истолковать мои слова и тон Нанами. Но, вопреки моему очередному предположению, девушка лишь добродушно усмехнулась… — А, Изанами-сан! — внезапно воскликнула она так, будто ее голову посетила хорошая мысль, и чуть наклонилась ко мне, сложив руки в молящем жесте. — Когда тебе выдадут диск с записанной песней, ты же включишь ее нам всем? Думаю, ребята будут рады послушать. Ты ведь очень красиво поешь! От столь напористой просьбы я непроизвольно накренилась назад и впала в легкий ступор, растерянно смотря на рыжеволосую большими глазами. У Нанами отличный дар убеждения и вселения в человека уверенности, — взять хотя бы ситуацию с Дзингудзи, — а если убрать ее порой чрезмерное смущение, цены бы такой девушке не было… Ну, вот, опять я с толикой «белой» зависти ей восхищаюсь… — К... конечно, — избавившись от растерянности, практически выдавила я из себя согласие. Села нормально. — Ничего не имею против, если моя музыка и исполнение доставляет удовольствие. — Спасибо! — снова обрадовалась Харука, улыбаясь теплой улыбкой, полностью передающей ее чувства. — Мне уже не терпится услышать твою песню! Девушка хотела еще что-то добавить, но ее оборвал раздавшийся сзади протяжный, напряженный, вибрирующий звук, похожий на «у-у-у» или «э-э-э», словно кто-то старался либо что-то удержать, либо удержаться; он сопровождался треском коры и шелестом листьев. Мы замерли, вслушиваясь в происходящее позади. Когда протяжность звука переросла в опасливый, надрывный вскрик и Нанами издала короткий вопль, одновременно с ним обернувшись, я выглянула из-за своей собеседницы. Причина, нарушившая тишину, болталась на ветке дерева, ухватившись за нее руками и ногами, имела светлый цвет волос и чудом не слетевшую с головы шляпу. Я в легком недоумении и замешательстве взирала, как Курусу, который, стиснув зубы, зажмурив глаза и дрожа всем телом от напряжения, боролся за то, чтобы ветка не обломилась. Как он умудрился попасть в положение, сродни сушащимся на веревке вещам, осталось непонятным и впоследствии не разъясненным, а, следовательно, забытым… — Курусу-кун! — вскочив на ноги, воскликнула Харука. Парень перевел на нее взгляд и, завопив от неожиданности, полетел вниз, махая руками, словно собираясь взлететь. Рыжеволосая, закричав от страха, подбежала — и я вместе с ней — к упавшему шляпнику, который, несмотря на боль, одной рукой придержал драгоценный головной убор, чтобы тот — упаси! — не покинул своего хозяина. — Извини, что напугала тебя! — взволнованно сказала композитор. — Б-больно-то как! — прохрипел Сё, содрогаясь и не в силах пошевелиться. — Ты в порядке? — поинтересовалась Нанами, по-настоящему за него беспокоясь. Все еще удерживая шляпу, блондин поднял глаза на девушку. Она между тем продолжила: — Слушай, ты ничего не сломал? В медпункт… — Не надо! — без особого труда встав на ноги, выпалил Курусу. Сделал пару шагов и, встав боком напротив нас, не смотря, попросил: — Никому не говорите, что видели меня тут. — Затем развернулся лицом и, нахмурившись, с пылающими гневом глазами почти рявкнул: — Ясно?!.. Особенно ты! — ткнул он в меня пальцем и зашагал прочь. Из-за его тона Харука выглядела напуганной, но все еще обеспокоенной. Эта обеспокоенность отчетливо читалась в ее взгляде, когда она смотрела в след отдаляющемуся парню. — Не принимай близко к сердцу, — посоветовала я, поскольку Нанами выглядела так, будто сейчас расплачется от обиды. — Сё-кун почти всегда такой. — Кажется, он хочет скрыть что-то очень важное для него, — не обратив внимания на мои слова, скорее больше себе, чем мне пробормотала рыжеволосая. — В таком случае не стоит к нему лезть, пока он сам не расскажет, — пожала плечами я и подошла к дереву. Подняла чехол и повесила его через плечо. — Ты идешь на завтрак? Или до начала занятий еще погуляешь? — Мне, конечно, было абсолютно все равно, пойдет она или нет, но этот вопрос нужно было задать чисто из вежливости. Однако, что бы я там ни говорила, мне все же было любопытно, по какой такой причине Курусу со своей фобией высоты забрался на дерево. Его в окно пятого этажа никоем образом не заставишь посмотреть, про лазанье по деревьям и упоминать нечего. А тут сам полез, что может значить только одно: в его поступке кроется, как выразилась Харука, что-то очень важное для него. Мда, интересненько… Из-за моих раздумий в столовую мы дошли в полном молчании, не прерванном никакими короткими, малозначимыми фразами. Думаю, Нанами тоже была погружена в размышления о произошедшем, да и говорить мне с ней было особо не о чем, к тому же и вовсе не хотелось… В столовой как всегда было шумно и людно. Простояв какое-то время в самой короткой из всех очередей, мы с Харукой сели за стол, за которым разместилась наша компания в полном составе: Дзингудзи Рен удостоил нас своим присутствием. Как я поняла по последним фразам их разговора, исполненная вчера юбочником песня все еще являлась актуальной темой для нашего круга. Хотя, как я считаю, ребята и вчера успели осыпать похвалами синеглазого блондина. — Как твое волнение? — поинтересовался Хидзирикава, когда я по обыкновению подсела к нему. — При мне, — ответила я. — И никуда не собирается уходить. Я несколько вяло начала поглощать свой завтрак. — Не заостряй слишком много внимания на том, что тебе придется работать со знаменитой и любимой группой, пой, как ты поешь всегда, даже на репетиции, — и все будет отлично, — наставительно произнес Масато. Я недовольно хмыкнула. — Как долго ты вчера стоял, пока я репетировала? Парень на минуту задумался. — Думаю, где-то часа полтора, — пробормотал он. — Странно, что за такое количество времени ты не заметила чужого присутствия. — Либо я была настолько поглощена работой, — жуя, усмехнулась я, — либо настолько привыкла к тебе. Либо и то и другое, — пожала плечами. — Привыкла? — с горечью повторил Хидзирикава, и до моего слуха долетел безрадостный смешок. Ели как проглотив кусочек пищи, я обратила взгляд на парня и несколько напряглась из-за его выражения лица, хоть оно и было в профиль: на нем застыла маска холодного отчуждения, четко говорящего о том, что я сболтнула лишнего. Мне стало не по себе от резкой смены настроения Масато, который своей реакцией испортил и мое, улетевшее куда-то в подвал и забравшееся в самый темный угол. Почему он так отреагировал? Что я такого сказала?.. Я сделала вид, что не заметила в нем изменений, и продолжила как ни в чем не бывало: — А когда у тебя запись? Ты, небось, совсем не волнуешься, ведь, в отличие от меня, уверен в своих силах, — и улыбнулась, когда Хидзирикава перевел на меня взгляд. Взгляд, абсолютно нечитаемый, истинные эмоции в котором накрылись спокойствием. — Не так давно я начал в них сильно сомневаться, — сказал он ровным тоном, не ответив на мой вопрос. Но мне хватило и этого, чтобы понять: его настроение не располагает к легкой, непринужденной беседе. Поэтому я замолчала и всецело отдалась завтраку, который начал остывать… Однако не оставив без внимания пристальные взгляды, за время нашего разговора кидаемые Дзингудзи на Масато. Дальше все пошло, как всегда: ребята весело и шумно болтали, смеялись, Нанами смущалась, неуверенно отвечая, Рен поддерживал разговор своими слащавыми, увешанными сверкающей мишурой словами… Да, как всегда. Пока Томотика не выпалила: «О! Точно!» и не обернулась ко мне. А все шло так замечательно. Я уж было подумала, что на этот раз мне от нее ничего не перепадет. Выходит, сегодня не мой день… — Я хотела узнать, — проговорила подруга, глаза которой сияли нездоровым любопытством, — когда это ты успела так хорошо поладить с Сацуки-саном? — Ее губы тронула «светлая» улыбка, лично мне показавшаяся подозрительной. — Я видела, как вчера на перемене ты с ним общалась. Никогда бы не подумала, что при разговоре с ним и после ты можешь выглядеть такой довольной, почти радостной. — Какие интересные подробности, — демонстративно присвистнув, протянул Рен с отвратительно-слащаво-хитрой улыбкой. Остальные, — исключая Масато, — с удивлением воззрились на меня. Особенно сильно удивление затронуло в первую очередь Сё, а во вторую — Нацуки. Мне же хотелось с особой жестокостью придушить Сибую, сейчас очень довольную собой. Какого черта она творит?! Она что, специально афиширует то, что является личным и никоем образом не имеет права подвергаться огласке?! Неужели, — если так не терпится, — нельзя было оставить эту тему на вечер, например?!.. Я не просто злилась — закипала от гнева, желая обрушить его сверкающими молниями на голову своей подруги, чтобы она десять раз думала, прежде чем при всех говорить о чем-то подобном. К гневу прибавлялось и то, что мне было очень и очень неприятно. Однако отвертеться я никак не могла, поэтому необходимо было придумать что-нибудь в ответ. И я не нашла варианта лучше, чем… Я резко встала из-за стола, со скрипом отодвинув стул, перекинула через плечо чехол, взяла поднос и обвела ребят раздраженным взглядом. — Всем приятного аппетита, — ожесточенно произнесла я на манер: «Всем приятно подавиться» и под озадаченные взгляды отправилась к стойкам с грязной посудой, так и не доев до конца свой завтрак. «Лучше бы держала свой длинный язык за зубами! Ну, ничего, Томотика! Я еще сегодня с тобой поговорю!» — пообещала я, мысленно помахав кулаком перед ее носом. Поставив поднос с раздраженной мыслью: «Что за люди! Вечно лезут, куда не просят!», я удалилась из столовой и поднялась в кабинет. Два занятия прошли для меня в абсолютном спокойствии и полном уединении. Сё на протяжении этого времени периодически поворачивал ко мне голову, посылая вопросительные взгляды, содержащие помимо вопроса и просьбу, — поговорить хотел. Но я старательно делала вид, что не замечаю, а, когда это не прокатывало, придавала лицу замкнутое выражение и начинала игнорировать. На перемене между первым и вторым занятием Курусу намеревался подойти ко мне, явно собираясь о чем-то спросить, и, скорее всего, это относилось к теме, поднятой Сибуей. Но на полпути он остановился, заметно напрягшись, потоптался на одном месте, покосился на Сацуки, что-то прикинул в уме и вышел из кабинета. С улыбкой, застывшей в уголках рта, я пронаблюдала эту забавную сценку. Желание узнать, что шляпник делал на дереве, благополучно вылетело у меня из головы, а любопытство сегодня взяло выходной. После обеда, — который состоялся у меня в полвторого и не занял много времени, — я отправилась в репетиционную комнату, собираясь «пройтись» по песне пару-тройку раз, так, для распевки, — ибо в агентстве ее не будет, ведь времени давали не так много, — и для собственного спокойствия, пока не удостоившего меня своим присутствием. Войдя, как мне казалось, в пустующую репетиционную комнату, я увидела Шиномию, стоящего напротив окна со скрипкой и собирающегося начать игру, поскольку смычок уже прикоснулся к струнам. Но, так как внезапно объявилась я, музыка закончилась, так и не начавшись, — смычок прошелся по струнам, издав визгливый звук. Сацуки внимательно смотрел на меня, вероятно, ожидая от меня хоть каких-нибудь действий или слов, а я внимательно смотрела на него. Ситуация выходила странной. Странными были и ощущения: как будто между нами велся безмолвный диалог, в котором собеседники друг друга слышали и понимали, и в то же время и не слышали, и не понимали. — Ну… я пойду, — обронила я, словно мы минуту назад вдохновенно болтали, а теперь прощались по причине неотложных дел. Я открыла дверь. — Подожди, — Сацуки сказал настолько твердо, что я, не колеблясь и не задумываясь, закрыла дверь и обернулась. Парень положил скрипку на подоконник. Я в непонимании хлопала глазами. Зеленоглазый демон выглядел сейчас на удивление как никогда спокойным и каким-то расслабленным. — Ты хотел что-то спросить? — прервала я тишину, постепенно становящуюся тяжелой. — Ты пришла репетировать? — спросил Сацуки не одобряющим тоном. Сузил глаза. — Да. А что здесь такого? — искренне недоумевала я. — То, что эта суматошная репетиция, основанная на волнении, не сыграет для тебя никакой роли, — нахмурив брови, отчеканил блондин серьезно. — Ты практически насилуешь песню вместо того, чтобы вкладывать в нее душу и чувства. Ты крутишь ее, как заезженную пластинку, словно отрабатывая на тренировке одно и то же движение, желая сделать его идеальным. Без проблеска каких-либо чувств, без вкладывания самой себя… Откуда он узнал, что я волнуюсь? Так заметно? Или же услышал наш разговор с Хидзирикавой? Нет, он сидел далеко… С чего он взял, что я ничего не вкладываю в песню? Я старалась вчера исполнить ее красиво, старалась не наделать ошибок, не «споткнуться», не попасть в такт… Кручу, как заезженную пластинку… стараюсь сделать идеальной… Вот черт! Я только сейчас поняла, что вчера вечером не репетировала песню, не исполняла ее, а действительно отрабатывала, желая довести до совершенства. Только сейчас, вспомнив, я осознала, что песня вчера звучала холодно, без эмоций… Из размышлений я вынырнула лишь тогда, когда Сацуки не осторожно, но и не грубо оттолкнул меня в сторону, так как я загораживала выход. Прежде, чем парень коснулся дверной ручки, я схватила его за рукав рубашки и посмотрела ему в глаза, в которых читались раздражение и вопрос. — Побудь моим слушателем, — попросила я, убирая руку. Сацуки, практически пронзая меня серьезным, сосредоточенным взглядом ярко-зеленых глаз, смотрел на меня, наверное, что-то тщательно обдумывая. Я не могла понять, что меня сподвигло на эту просьбу, но одно знала точно: если я буду петь не только для себя, как это было раньше, то песня станет чем-то большим, возможно, неким подобием откровения… — Хорошо, — довольно-таки быстро согласился Шиномия, чего уж от него я никак не ожидала. Положив чехол на подоконник и достав виолончель, я расположилась на стуле, находившимся возле дальнего окна, и зафиксировала музыкальный инструмент икрами ног. Сацуки поставил второй стул напротив меня (не близко, но и не слишком далеко) и сел, скрестив руки на груди. Выражение его глаз осталось неизменным. Я тяжело вздохнула и так же тяжело выдохнула, начиная жалеть о своей просьбе и досадовать на то, что Шиномия на нее согласился. К счастью, он не пронзал меня своим взглядом и вообще, не смотря на серьезность его лица, был чрезмерно спокоен и расслаблен, поэтому я не чувствовала никакого давления со стороны, хотя и была несколько напряжена. Поведя плечами, словно сбрасывая это самое напряжение, я обратила внимание на струны виолончели и заставила тело и чувства расслабиться. И начала играть. Сначала из-под смычка музыка выходила спокойная, отдаленно напоминая звучание колыбельной из старой музыкальной шкатулки, а через несколько секунд проигрыша зазвучала сама песня: — Enishie no daiza ni wa mitama ga yadoru to iu Okizari no EINE KRONE hibiku Tsumi no kazu hodo utsukushiku Migi te de kuu ni kakageta uso de mitashita seihai Irodoru yoru wo toraete tsumi wo azamuku shi no mitsu Chi nurareta tsuki wa ayatsurarete Nomihoshita uso ni shihaisareru Inochi no kachi o shi de hakaru nara Hokorashiku hohoemi yukeru deshou Saigo no kusabi de warera ni hikari o Hane no you ni makichirashita tsumi ga Shizuku to natte furisosoide Hokori takaku haishita karadagoto Subete o tsutsunde mitama o tsurete yuke Karada no oku ni shikonda kako o aganau imashime Hontou no kotae sagashite toki o akairo ni somete Sabitsuita kagi ni madowasarete Kojiaketa toki wa nemutta mama Chikai no kotodama o sakebu nara Itetsuita tobira mo tokeru deshou Saigo no kusabi de warera ni hikari o Tori no you ni maiodoru mitama yo Hikari to natte furisosoide Hokori takaku haishita karadagoto Subete o tsutsunde tamayobi inori uta Yagate toki wa yuki uta o wasuresaru koro Ao no daiza no ue de kudakechitte yuku deshou Hane no you ni makichirashita EINE KRONE Shizuku to natte furisosoide Hokori takaku haishita karadagoto Subete o tsutsunde mitama yo kaerisake

Yousei Teikoku — Wahrheit

Медленно начинаясь, она была похожа на мелодичный печальный рассказ. А затем музыка оживилась — пальцы и смычок «забегали» по струнам. Песня-рассказ вместе с голосом наполнилась мрачной, сильной энергией. Той особенной энергией, которая заставляла сердце заходиться в ритме музыки, сладко трепеща за ребрами, а душу — плавиться от сильной, глубокой радости и сильного, поглощающего удовольствия. На губах, с которых слетали слова, появилась легкая улыбка. Рука ловко управляла смычком, будто он был ее продолжением. Пальцы, зажимающие тонкие струны и перемещающиеся по ним время от времени, будто слились с ними. Глаза невольно закрылись, заставляя полностью погрузиться в необычные, приятные ощущения, окутавшие все мое существо, и раствориться в потоке мелодии и песни... Когда мелодия стихла, я открыла глаза и подняла голову, возвращая свое сознание в реальность. Шиномия, который до этого момента сидел напротив меня, теперь стоял у окна, устремив взгляд вперед. — Что скажешь? — разрушила я тишину и тут же прикусила язык. Почему мне так важно узнать, что он думает о моем исполнении?.. И сразу же отдернула себя: он выполнил мою просьбу, хотя мог развернуться и уйти, он действительно был моим слушателем, так что нет ничего удивительно в том, что мне важно его мнение. Сацуки повернул ко мне голову — его лицо и глаза выражали нечитаемые эмоции. Внутри меня зародилось ощущение непривычности… Да чего ж сегодня все какие-то «закрытые»?! — Мне понравилось. Песня и исполнение были сильными и эмоциональными, — серьезно ответил блондин, а по его губам на короткое мгновение проскользило подобие одобрительной улыбки. — Только вот почему ты попросила послушать именно меня? У тебя ведь предостаточно кандидатов на эту роль. — В его тоне не слышались ни заинтересованность, ни любопытство — лишь непонимание. — Ну-у-у… это-о-о… — отведя взгляд в сторону и заметно напрягшись, протянула я, в неловком жесте почесывая указательным пальцем возле губы. — Понимаешь… Есть личности, которых я готова убить… а есть личность, которая начала меня игнорировать… — Резко осознав, что мои слова похожи на оправдание, я вытянулась в струнку, посмотрела на парня и замахала руками в знак отрицания: — Не в этом дело! Ты, можно сказать, под руку попался! Решение было спонтанным! Я даже не рассчитывала на то, что ты согласишься! Заметив, с каким неприкрытым глумлением на меня взирает Шиномия, я перестала совершать манипуляции, поднялась и принялась укладывать виолончель в чехол. Учитывая, какими рваными движениями я это делала, я сильно нервничала. Да что же со мной происходит?! Почему Сацуки иногда действует на меня, как красная тряпка на быка, иногда, как отрезвляющий холодный ветер, иногда, как легкий летний бриз, а иногда заставляет чаще всего беспричинно нервничать, вот прям как сейчас?!.. Перекинув чехол через плечо, я обернулась к парню. — Спасибо за то, что согласился, — искренне улыбнулась я, — и за то, что послушал и высказал свое мнение. Удачной репетиции, которую я прервала! Я махнула рукой, покинула кабинет и торопливо отправилась к себе в комнату: времени оставалось где-то минут сорок, а мне еще нужно успеть собраться. К счастью, на пути из знакомых никто не попался.