Поющая принцесса

В агентство мы приехали за пятнадцать минут до назначенного времени. Водитель и по совместительству мой сопровождающий сказал, что проведет меня до студии звукозаписи, где будет проходить репетиция с группой, а после уже и запись песни. Внешняя обстановка агентства блистала модной, но не вычурной роскошью. Народу было много, голоса, идущие из всех кабинетов, даже закрытых, сливались в один разнотонный шум. Везде царило оживление, а работники — по крайней мере, большая их часть — с энтузиазмом и полной отдачей занимались своим делом. Во всей этой суматохе я разволновалась еще больше. Сердце в груди билось перепуганной птицей. Лавируя между людьми, я старалась не потерять из виду сопровождающего, попутно чувствуя, как мои движения становятся резкими и рваными. Из-за волнения, множества голосов, громких и спокойных, из-за сильной энергии этого места, которая просочилась в меня и всколыхнула эмоции, я начала то и дело сталкиваться с теми, кто шел навстречу, и бормотать извинения. В итоге я в кого-то врезалась и тут же испуганно почти что отскочила назад. — Извините, — поклонившись, произнесла я. — Смотри, куда идешь, — раздраженно рыкнул парень с гетерохромными глазами, один из которых был стального серого цвета, а второй — лилового; он грубо оттолкнул меня в сторону и, засунув руки в карманы, пошел вперед. От возмущения я смогла только открыть рот и тут же закрыть. — Ты извини его, — раздался виноватый мягкий голос. Я обернулась — передо мной стоял русоволосый и кареглазый парень с белой шляпой на голове. — Он просто очень устал. — Добродушно улыбнувшись и считая, что необходимое выполнил, он попрощался и нагнал того грубияна. — Ран-Ран, — сквозь шум услышала я укоризненное обращение русоволосого к своему товарищу, — ну разве так можно с девушками?! — Отвали! — поведя плечами, прикрикнул на него разноглазый… Где-то я этих двоих видела… Я задумалась, пытаясь вспомнить. Но, к счастью, из этого состояния меня вывел сопровождающий, сказав, что нужно торопиться. Весь оставшийся путь я старалась утихомирить вернувшееся волнение и привести себя в более-менее адекватное состояние, стараясь заставить свое сознание никак не реагировать на творящийся вокруг хаос… который, наверное, только мне таковым и казался. Когда мы, наконец, подошли к студии звукозаписи, сердце возобновило бешеный ритм, и я отчетливо чувствовала, как оно гулко бьется за ребрами. Волнение накатило с такой силой, что я машинально, с ничего не выражающим лицом отвечала на какие-то вопросы сопровождающего. В результате, услышав от него достаточно искреннее: «Удачи» и поймав сочувствующий взгляд, я осталась одна стоять под дверью. Мысленно дав себе оплеуху, собрав в кучку все свое самообладание и шумно вдохнув, я предупредительно постучала и вошла… *** В Академию я вернулась, мягко говоря, никакая. Если на двухчасовой репетиции и часовой записи музыки и в несколько подходов — песни, я благодаря силе воли сохраняла бодрствующий вид, то сейчас, разболтанная, с рассеянным вниманием, я практически ползком добиралась до своей комнаты. Ввалившись в нее и сбросив сумку где-то возле рабочего стола, я упала на кровать и издала блаженный стон, чувствуя, как расслабляется тело. В моем «никаком» состоянии играла главную роль не физическая усталость, а эмоциональное истощение. Кажется, за эти три часа я успешно прошла большую часть из шкалы положительных эмоций и отрицательных. У меня настолько часто случались перепады настроения и душевного состояния, что мне казалось: я вот-вот взорвусь громадным фейерверком… На данный момент ничего не хотелось: ни есть, ни думать… В особенности, не думать. Но это, к сожалению, получалось плохо. Нервы, истерзанные и натянутые, как струны, не давали мне на пару часов окунуться в забытье. Перед закрытыми глазами калейдоскопично мелькали картинки прошедших трех часов, в течение которых я умудрилась пройти едва ли не все круги ада и все райские сферы. Самой первой и, пожалуй, превалирующей эмоцией было волнение, не покидающее меня на протяжении, по моим меркам, получаса. Оно сквозило во всем: в движениях, в приветственной речи, в улыбке, во взгляде, в разговоре насчет музыки и песни, в исполнении моей вокальной части. Волнение отступило только тогда, когда я, вернув своему сознанию способность здраво мыслить, осознала, что поводов волноваться, в общем-то, нет: участники группы, трое молодых мужчин от 25 лет и чуть старше и женщина 22–23-х лет, разговаривали со мной непринужденно, почти по-дружески, в мягкой форме объясняли мои ошибки (в основном вызванные все тем же волнением) и спокойно брались за музыкальные инструменты, готовые к очередной репетиции. По прошествии этого получаса я привыкла к ребятам, стеснение и неудобство сменились удовольствием и радостью от того, что я работаю со своей любимой группой. Но, хотя мне и доставляла удовольствие работа с ними, я нервничала и чувствовала неуверенность, исполняя песню, думала, что она выходит из ряда вон плохо, несмотря на то, что Мицушита Акияма, вокалист REMAINS of MIND, уверял, что пою я очень даже хорошо. И под влиянием нервозности и неуверенности звучание песни начинала с каждым разом все больше искажаться. Все мое существо балансировало на грани радости и паники. Внутренне я была взвинчена до предела, вместе с этим стараясь выглядеть спокойной и ничем не выдавать себя. Когда мы решили сделать перерыв в пятнадцать минут, чтобы перекусить и самое главное — попить, ко мне подсела Фудживара Хиде, бас-гитаристка. «Расслабься ты, — добродушно усмехнувшись, сказала она. — Выглядишь так, будто не песню поешь, а находишься на жестоком допросе. Если где-то неуверенна в своем исполнении, спроси у Мицушиты. Он укажет тебе на ошибки или заверит в их отсутствии. Мы не кусаемся, ты ведь это уже поняла. Так что прекрати нервничать и успокойся, — Она подбадривающе улыбнулась». И почему-то ее слова благотворно подействовали на меня. За оставшееся на передышку время я успела привести себя в чувство и со светлым разумом взялась за работу, перестав дергать себя и дергаться вообще. Дальше репетиции пошли намного легче и веселее. Мы смеялись и шутили, перерывов, во время которых мы болтали и по делу, и на отвлеченные темы, стало больше, поскольку музыка была доведена до совершенства (Мидорикава Кин, играющий на клавишных и занимающийся композицией и аранжировкой, сгладил, подправил и изменил некоторые моменты в моей аранжировке, попутно объясняя каждый недочет) и мое исполнение ей ни в чем теперь не уступало. Самое сложное началось тогда, когда наступила вторая часть работы. Пришел звукорежиссер в компании двух коллег и сам Саотомэ. Все, как и положено, в официальной форме, поприветствовали друг друга. REMAINS of MIND безо всяких проблем и осложнений с первого раза записали музыку. Подошла моя очередь. Я вошла в комнату, встала возле микрофона, надела наушники и кивнула в знак готовности. Не успела я исполнить и половины песни, как музыка оборвалась, и из какой-то части аппаратуры по ту сторону стекла пошел дым. Оказывается, там что-то сломалось (я так и не запомнила, и не поняла, что именно), что требовало то ли замены, то ли проверки. В итоге на устранение неполадки ушло минут сорок — пятьдесят. За оставшееся жалкое время необходимо было записать песню в обязательном порядке в пару подходов. Я и так из-за ускользнувшего времени была взвинчена, так от меня еще и требовали в рекордные сроки с первого же или максимум второго раза идеально, безо всяких погрешностей спеть песню, а потом успеть обговорить, какие эффекты и в каких местах наложить на голос. Директор как-то странно улыбался. Ну да, можно сказать, эта проверка не только выдержки, но и способностей. Когда я вновь подошла к микрофону и одела наушники, я постаралась оградить себя от мыслей о времени, заставила расслабиться и просто петь, полностью сосредоточившись на музыке и на самом исполнении песни. Закрытые глаза, как отделение сознания от внешнего мира, поспособствовали легкости выполнения задуманного. К счастью, все закончилось благополучно, и я даже могла себя поздравить с успешно выполненной работой, услышав от Саотомэ одобрительное: «Неплохо, весьма неплохо». Поговорив со звукорежиссером насчет эффектов на голос и узнав, когда будет готов диск с песней (то есть послезавтра), я покинула агентство и села в ту же машину с тем же водителем, позволив себе сползти вниз по заднему сидению и тяжело выдохнуть… Я помотала головой, прерывая воспоминания, положила подушку себе под бок, обняла ее, свернувшись калачиком, и уткнулась в нее лицом. Хотелось вздремнуть часика два, как раз до ужина. Но моему желанию не суждено было сбыться. Зазвонил телефон. Я лениво открыла один глаз, взглядом отыскала сумку, валяющуюся возле стола, и обреченно вздохнула. Вставать не было ни сил, ни желания. Однако, переборов себя, я лениво сползла с кровати и добралась до сумки. Отыскала в ее недрах телефон и, глянув на дисплей, на котором высвечивалось: «Мама», незамедлительно приняла вызов. — Привет, доченька, — раздался живой голос мамы. — Прости, что так долго не звонила: времени никак не могла найти. Как у тебя дела в Академии? — У меня все отлично. Сегодня была профессиональная запись песни в агентстве Блистательного Саотомэ. Работала с группой REMAINS of MAIND, — сообщила с некоей гордостью. — Ты тоже прости, что долго тебе не звонила… — и, посерьезнев, спросила: — А ты как? Как самочувствие? Что сказал врач? — Не беспокойся. Состояние стало прежним, каким и было до инфаркта. Осложнений нет, — успокоила меня мама. — Я вот что еще хотела узнать… У тебя деньги есть? Если мало, я тебе отправлю. — С деньгами никаких проблем, к тому же мне еще и стипендия приходит, — ответила я и прибавила, нахмурившись: — Я надеюсь, ты себя не изматываешь? На проживание и пропитание хватает? Если много работаешь, только скажи, — и я устроюсь на работу, чтобы ты не надрывалась. — Ты это прекрати! — мгновенно рассердилась мама. — Тебе сейчас надо учиться и жить полноценной жизнью. Работа не заставит себя долго ждать… даже когда ты станешь певицей… А насчет того, что я надрываюсь, ты не волнуйся: я нашла две хорошо оплачиваемые работы, так что трудностей у меня нет. — Хорошо, — выдохнула я. — Только если ты себя вдруг плохо почувствуешь, позвони мне, и я, не медля, сяду на первый рейс до Сеула и останусь с тобой. — А потом я выпровожу тебя обратно в Академию, — усмехнулась мама. — Я не надрываюсь на работах, за здоровьем и своим состоянием слежу, поэтому прекрати изводить себя мыслями о моей болезни и сосредоточься на том, к чему стремишься. Если ты вдруг окажешься на пороге моего дома только потому, что тебя одолело волнение, живо отправишься в аэропорт. Я слегка улыбнулась — мама была в своем репертуаре. Теперь я точно удостоверилась, что она действительно в порядке. Не в полном, конечно, но это все же лучше, чем ничего. — Хорошо-хорошо, — смиренно произнесла я. — Обещаю, что буду паинькой и не приеду. — Вот и отлично, — удовлетворилась таким ответом мама. — А сейчас мне пора. Целую. Пока. — Пока, — попрощалась я и «отключилась». Положив телефон на сумку, я облокотилась о выдвижные ящики стола и облегченно выдохнула: ее голос был бодрым, говорила она в своей излюбленной немного резкой, прямолинейной манере, а значит, все более-менее хорошо. Это знание приободрило меня. Спать расхотелось, да и усталость куда-то исчезла. Однако я легла обратно на кровать, рассудив, что моему сознанию все же необходимо полное расслабление. Поэтому я решила, что подремать с час никак не повредит. А чтобы не проспать ужин, в котором мой желудок сейчас остро нуждался, я поставила на мобильном будильник. На ужин я пришла, будучи достаточно бодрой и приведшей свое самочувствие в норму. Отстояв очередь, я обвела взглядом столовую в поисках знакомых физиономий, однако не надеясь их увидеть, но, увидев, незамедлительно направилась к ним. — Доброго всем вечера, — с улыбкой поприветствовала я их и села, как обычно, возле Хидзирикавы. Я заметила одну перемену, которую невозможно было не заметить: Сё расположился рядом с Дзингудзи на противоположной от Нацуки стороне стола, чуть ли не в самом его конце. Причем выражение его лица было чересчур мрачным, и он периодически кидал на блондина гневные взгляды. А Шиномия как ни в чем не бывало попивал чаек и мило улыбался в ответ на крайне недовольные взгляды… И что произошло? — Как прошла запись песни? — опередив Иттоки, спросила Томотика. Надо отдать ей должное: она только что, наверное, сама о том не подозревая, спасла меня от шквала вопросов, заряженных через край бьющим энтузиазмом. — Наверняка, наша Кошечка волновалась и нервничала на репетиции, — сладким голосом съязвил Рен, одаривая меня насмешливым взглядом синих глаз. — При этом растеряв всю свою наглость. — Как… — нахмурившись и нагнувшись чуть вперед, чтобы лучше видеть эту заразу, поморщилась я. — Как ты меня назвал?.. К… кошечка? — переспросила, выплюнув это слово с неприкрытым омерзением. — Ты только что повысил себе вероятность облысения… или ухудшения потенции… Нанами и Иттоки практически одновременно подавились чаем. — Угрожаешь? Забыла, кто я? — сузил глаза Дзингудзи, ведать, намекая на свое социальное положение. — Забудешь тут, как же… Надутый индюк, увешанный сверкающей мишурой, — и добавила с усмешкой: — Кстати… твой взгляд — неудачная копия взгляда Шиномии. Тебе надо брать у него уроки мастер-класса. — Какая жалость, — картинно расстроено вздохнул блондин и прибавил как бы рассеянно: — Ведь этот его взгляд так на тебя влияет… — и покосился на Хидзирикаву. Я возмущенно сжала губы. — Лучше заткнись, — почти что прошипела я и откинулась на спинку стула, рассерженно скрестив руки на груди. Какого вообще черта он делает?!.. За столом царила тишина. Все — за исключением Масато, который просверливал Рена раздраженным взглядом, — с удивлением и немым обречением следили за препирательствами, наверное, что лучше переждать этот маленький ураганчик, чем попасть в него. Сибуя кашлянула, вырывая компанию из молчаливого оцепенения. — Вообще-то я задала вопрос, — как бы между прочим напомнила подруга и уставилась на меня в ожидании хоть какой-нибудь реакции. Я вернулась в нормальное сидячее положение. — Спроси об этом у Дзингудзи, кажется, он все обо мне знает, — ядовито заметила я, недобро покосившись на парня, и принялась за еду. Томотика одарила Рена убийственным взглядом, но ничего не сказала. Никто ничего не сказал. Только Хидзирикава, толком не поев, встал из-за стола и, отнеся поднос, покинул столовую. Похоже, блондин его чем-то сильно разозлил: это было отчетливо видно по потемневшим глазам, плотно сжатым губам и лицу, застывшему в ледяном спокойствии. Через несколько минут ушла и я. Настроение было погребено под словами несносного юбочника, который лезет туда, куда не следует, говорит о том, о чем не знает, и то, что не понимает. Держал бы язык за зубами, — и все было бы просто замечательно! И кое-какие личности не повели бы себя столь странно… в который уже раз… Остановившись, я только сейчас осознала, что прошла кучу коридоров и зачем-то поднялась на второй этаж. Но, раз уж поднялась, нужно найти Хидзирикаву. Вряд ли он сейчас в комнате или где-либо еще, так как он как-то упоминал, что, когда злится, ему очень помогает успокоиться и расслабиться игра на фортепиано. Поэтому я стала заглядывать в каждую репетиционную комнату, иногда извиняясь перед занимающимися там учениками, немногие из которых замечали мое вторжение и прерывали свою репетицию, смотря на меня вопросительно, — а порой — и раздраженно. Поблуждав еще какое-то время и поотвлекав людей, я нашла-таки Хидзирикаву. Репетиционная комната сравнительно с другими была небольшой. Масато, не заметивший меня по причине полной погруженности в исполнение, играл на рояле сильную, наполненную энергией и эмоциями мелодию. Мне кажется, или у него выходит слишком уж эмоционально?.. Я подошла к нему и встала напротив него. Ноль реакции. Тогда я постучала по гладкой поверхности рояля, — парень слегка вздрогнул, оборвал музыку и поднял на меня глаза. Я виновато улыбнулась. — Что такого сказал Дзингудзи, что ты так отреагировал? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы тон был ненавязчивым, а не настойчивым. — Ничего, — отведя взгляд, ответил Масато. Что-что, а врать он не умеет, хотя скрывать свои эмоции получается очень хорошо. — Он просто полез не в свое дело. — Согласна, — кивнула я. — Но вряд ли ты только из-за этого разозлился. Я не слепая, Масато. (Раз он называет меня по имени без суффикса, то и я могу позволить себе такую вольность.) То, что он сказал, задело тебя лично, — вот сейчас я уже начала понемногу переходить к настойчивости. С чего вдруг подобное упоминание Шиномии Сацуки вызвало столь сильную эмоциональную реакцию у Хидзирикавы? Ладно, я, но он! На это я не могла найти никаких вразумительных причин. С учетом того, что Масато никаким образом не общается с зеленоглазым демоном… Ну, по крайней мере, я не видела, да и он мимоходом упоминал об этом. — Прекрати выдумывать, — сдвинув брови и смерив меня сердитым взглядом, рассержено, каким-то приказным тоном отчеканил Хидзирикава. Я с удивлением и некой растерянностью воззрилась на парня. Масато еще никогда так со мной не разговаривал и так не смотрел. Да уж, все бывает в первый раз. Похоже, он действительно очень сильно злится. Мне даже кажется (со вчерашнего дня), что по каким-то неизвестным мне причинам отношения с Хидзирикавой начали стремительно ухудшаться, — причем я абсолютно уверена, что ничего для этого не делала, — а с Сацуки — наоборот, улучшаться, медленно, конечно, медленнее, чем передвигается черепаха, но все же… Я заставила себя быстро оправиться от удивления. — Раз так, то ладно, — смиренно, со спокойным и холодным безразличием произнесла я, пожав плечами. — Извини, что прервала твою игру, — и вышла. На душе было паршиво. Вроде, ничего ужасного не случилось, а такое ощущение, будто меня обвинили в чем-то ужасном, что я совершенно точно не совершила…

POV Масато

Когда дверь за Изанами закрылась, я опустил крышку на клавиши и, прикрыв глаза, уткнулся лбом в сжатые в кулак пальцы. Хлынувшие чувства оказались не из приятных. Я явно сказал лишнее… причем роль сыграло не столько это «лишнее», сколько тон сказанного и взгляд, сопроводивший слова. Какого черта я сделал?! Всего два слова… два необдуманно брошенных, чеканных слова… а сколько обвинений... необоснованного обвинения… И в чем? Что меня настолько разозлило? Вернее… кто? « — Ведь этот его взгляд так на тебя влияет…» — всплыло в мыслях замечание Дзингудзи. Шиномия Сацуки… Почему он меня так сильно бесит? Даже упоминание о нем. Даже его имя. Особенно, когда я вижу его рядом с Изанами, хотя и знаю, что они не в самых дружеских отношениях… Я усмехнулся. Если и не в дружеских, то общаться они начали более-менее нормально. По крайней мере, их вчерашнее общение на перемене во дворе Академии выглядело именно так. Но одно не понимаю — почему меня это беспокоит?.. Я встал и подошел к окну. Открыл его нараспашку — свежий вечерний воздух обдал лицо приятной прохладой, немного усмиряя разбушевавшиеся во мне эмоции и давая проясниться разуму. Когда разум освободился от окутавшего его тумана чувств, думать стало гораздо легче. Облокотившись локтями об оконную раму и уткнувшись губами в сцепленные в замок пальцы, я рассеянно осматривал открывшуюся картину и людей, в ней встречающихся. Окно этой репетиционной комнаты выходило на тропинку, ведущую к женскому общежитию, поэтому у меня была возможность увидеть проходящую мимо Изанами, если, конечно, она уже не прошла или не выбрала иной путь. Однако мой взгляд наткнулся на личность, которую я не желал видеть ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо вообще. Шиномия Сацуки расположился под одним из деревьев, находящихся не близко, но и не далеко от тропинки, и, по всей видимости, был погружен в свою работу, — насколько можно было разглядеть, он что-то писал в тетради. Со стороны главного входа Академии вынырнула Изанами, идя бодрым шагом с закинутой на плечо сумкой и что-то тихо напевая себе под нос. Я нахмурился, переводя взгляд с нее на Шиномию и обратно. Мне отчаянно не хотелось, чтобы она заметила его и подошла к нему. Но, к моему несчастью, посмотрев в нежелательную для меня сторону, девушка остановилась, вскинула брови, опустила их, ухмыльнулась и решительно направилась к Шиномии. Так как Изанами не заслонила собой этого парня, я в состоянии был разглядеть его недовольство, ее удовольствие от его недовольства, а затем — через какое-то время сменившееся все это более-менее спокойным разговором … Я так взбесился, что резко захлопнул окно, — удивляюсь, как от такого удара стекла не разбились, — и повернулся к нему спиной. Губы сжались в тонкую полоску, а пальцы — в кулаки, которые, казалось, свело каким-то зудом, — настолько сильно хотелось врезать — именно врезать — Шиномии. Вот так: ни с того ни с сего подойти и оставить смачный синяк на скуле или, в крайнем случае, разбить нос, чтобы голова пошла кругом… Прикрыв глаза, я медленно выдохнул, призывая себя к спокойствию. Что на меня вообще нашло? Из-за чего я так взбесился? Чертов Дзингудзи! Не начни он меня дразнить в столовой, я сейчас бы себя так не вел!.. Или вел?.. Помотав головой, стараясь привести мысли в порядок и думать рационально, а не на эмоциях, я отправился в комнату, посчитав, что на сегодня репетиции и хаотичных дум более чем достаточно. Зайдя в комнату и лицезрев привычную картину: Рен лежал на кровати и читал какой-то журнал, я, недолго размышляя над тем, чем себя занять, переоделся в кимоно и сел за каллиграфию. Сейчас она как никогда могла мне помочь. Не успел я нарисовать и один иероглиф, как ехидный комментарий Дзингудзи не заставил долго ждать. — Что это ты за номер учудил в столовой? — сказал он. — Кажешься спокойным, а на самом деле такой вспыльчивый. И каллиграфия не помогает. Особенно в случае с Мизуки. Придя к выводу, что лучше его игнорировать, чем отвечать, я лишь нахмурил брови, продолжая неторопливо выводить на бумаге иероглиф. — Может, ты уже, наконец, признаешь то, что к ней чувствуешь? — рассеянно поинтересовался Рен. Я вздрогнул, перечеркнув кисточкой свое творение, и резко обернулся, зло смотря на соседа. Я ведь даже не смел об этом думать, а он так легко это произнес! — Ты заходишь слишком далеко, Дзингудзи, — с силой сжимая кисточку, процедил я, едва сдерживая себя от того чтобы мой кулак не встретился с его лицом… в лучше случае. — Еще хоть одно слово насчет этого… Но он как будто меня не услышал, продолжая в том же духе: — Наша немилая не леди прямо нарасхват. Сначала ты, потом — Сацуки-сан … — Рен театрально нахмурился и отрицательно цокнул: — Хотя… она сама ищет с ним общества… Не замечал? — и с насмешкой и полуусмешкой посмотрел на меня. — Ты это о чем? — в который раз нахмурился я, безуспешно стараясь вернуть себя к игнорированию этого наглого субъекта, но тема, затронутая им, меня волновала куда больше, чем тот, кто ее начал. — Я о том, — охотно продолжал Дзингудзи, не меняя довольно-насмешливого тона, — что Мизуки буквально тянет к нему как к магниту. А ты наоборот — тянешься к ней. Не делай ты этого, она вряд ли бы стала с тобой общаться и вы дошли бы до такого доверительного уровня отношений… Но, конечно, — прищурил он глаза и слегка улыбнулся, — я могу и ошибаться. И действительно… в правдивость его речей верилось с трудом. Однако же в том, как Рен обрисовал ситуацию, что-то меня зацепило. И это «что-то» — возникший вопрос: а почему Изанами так рвется общаться с Сацуки? Он наговорил ей кучу гадостей, по большей части оскорблял ее и их разговоры состояли лишь из язвительных и саркастичных диалогов… Но в один миг это поменялось… Почему? Потому что у Изанами получилось найти с ним общий язык? Или потому что Шиномия позволил себе нормальное общение? Или это вышло как-то само собой?.. Ход моих мыслей резко оборвал Дзингудзи. — Что тебя так привлекает в Изанами-сан? — спросил он. — Она ведь невзрачная и в ней нет ничего особенного. К тому же в ней много отрицательных черт, к примеру, грубость и язвительность… Раздражившись, я отвернулся и принялся за свое прежнее занятие. Рен продолжал еще что-то говорить, но я, вернувшись к игнорированию, не слушал, плавно и сосредоточенно выводя иероглифы. Да, Изанами во внешних данных уступает и Нанами, и Томотике, и тем девушкам, с которым знакомил меня отец. Да, в ней множество недостатков, как и в любом другом человеке: она кажется холодной и грубой, а иногда — даже бесчувственной, но на самом деле, — в чем я успел убедиться, — она чувствительная и ранимая, просто привыкла все держать в себе; ей нужно научиться сдержанности, чтобы контролировать грубость или язвительность, которые, в основном, — не всегда — являются защитными средствами на сильную обиду или оскорбление; ей нужно поумерить свою гордость, которая не позволяет «открыться»; она даже как-то сказала, что ищет в людях плохое, чтобы потом ничему не удивляться... Но какая у нее улыбка, когда улыбается искренне, с теплотой! Как сияют ее синие глаза, в которых зажигаются озорные искорки! Как она забавно, — но редко — смущается! Какой серьезной и увлеченной она выглядит, когда мы обсуждаем то, что интересно нам обоим, — а она любительница поговорить на абстрактные, философские темы! Как она решительно и твердо отстаивает свое мнение!.. Конечно, она не идеальна. Но она настоящая. Она искренняя, хотя не все могут это заметить из-за ее мнимой холодности и выстроенной внешней отчужденности. И Изанами — со всеми своими недостатками и достоинствами — нравится мне, потому что она именно такая: живая, настоящая, нефальшивая. Для меня она особенная девушка, яркая, незабываемая, такая, какой больше нет… — Тебе не понять, Дзингудзи, — оборвав его, с легкой улыбкой на губах, — которую он, к счастью, не может видеть, — мягко и несколько снисходительно, — что получилось само собой, — сказал я. — Так что прекращай бессмысленно сыпать словами. — Только не обожгись потом, — усмехнулся Рен. — Вы с ней слишком разные… Считай меня пустым ловеласом, но я в силах увидеть, насколько вы отличаетесь друг от друга. Если ты думаешь, что противоположности притягиваются… то в твоем случае тебя ожидает разочарование… очень болезненное разочарование… Меня как током поразило. Я обернулся к соседу, который встал с кровати, захватил саксофон и направился к двери. У двери он остановился, одарил меня твердым многозначительным взглядом и вышел. Почему на меня так повлияла его уверенность, с которой были произнесены слова?..

Конец POV Масато

Пока я спускалась в холл, я успела чего только не передумать о поведении Масато, но пришла к единственному и, как мне кажется, правильному решению: будь, что будет. Ободрившись этой мыслью и покинув Академию, я направилась по тропинке к женскому общежитию, закинув сумку на плечо и еле слышно напевая себе под нос внезапно вспомнившуюся веселую песню. Не прошла я даже и меньше половины пути, как заметила Сацуки, сидящего под деревом в обнимку с нотной тетрадью. Это, видимо, его любимое местоположение и времяпрепровождение. Интересно, умеет ли он еще что-нибудь помимо игры на скрипке и сочинения музыки и песен?.. Я на секунду остановилась, ухмыльнулась, — и через пару мгновений стояла над парнем, который с самым сосредоточенным видом, сдвинутыми на переносицу бровями настолько был погружен в работу, что не заметил тени, накрывшей его. — Шиномия, дерево, тетрадь, закат за спиной… м-м-м… романтика, — протянула я; Сацуки поднял на меня недовольный взгляд (наверное, я его так достала, что он на большее стал не способен: понял, что толку никакого); я довольно улыбнулась. — Твоя пятая точка скоро станет плоской, как доска. — Ты всегда так по-особенному начинаешь разговор, что мне хочется его продолжить, — продолжая сверлить меня недовольным взглядом, саркастично-едко заметил Шиномия. — Чего тебе опять? — и снова уткнулся в тетрадь. — Поблагодарить хочу, — довольно-таки серьезно ответила я. — Я сыт по горло твоими благодарностями, — отмахнулся Сацуки. — Хоть раз не будь таким противным и просто выслушай! — возмущенно взмолилась я. К моему удивлению, зеленоглазый демон, положив руку на согнутое колено, поднял на меня выжидательно спокойный взгляд. От неожиданной, резкой смены настроя парня я удивленно изогнула бровь… А потом хмыкнула, поняв, что он пытается от меня поскорее избавиться. — Знаешь… — скривила я задумчивую гримасу, — я передумала. Одной моей благодарности на сегодня тебе будет более чем достаточно… — и с легкой неприязнью добавила: — Терпеть не могу, когда на желание сказать искреннее «спасибо» реагируют со снисхождением… Я развернулась и возобновила путь в общежитие, всю дорогу укоряя себя за свою несдержанность и благодарность, которую даже нормально принять не могут. Да чего удивляться и негодовать! Это же Шиномия Сацуки! Он по-другому не может! Ему когда-нибудь аукнется его хамское и пренебрежительное отношение к людям!.. С такими веселыми мыслями я вошла в комнату. Разувшись и посмотрев на часы на телефоне, которые показывали восемь часов и плюс несколько минут, я бросила сумку на кровать, переоделась в домашнюю одежду, села за рабочий стол и достала из выдвижного ящика нотную тетрадь. У меня уже довольно долго крутилось в голове начало партитуры. Я, правда, не знаю, зачем мне она сейчас, но, раз есть, нужно сочинить… и песню к ней — тоже. Конечно, к песне идей пока нет, но, надеюсь, с написанием музыки придет желательно несколько, чтобы я могла выбрать из них самую лучшую. Мне настолько захватил процесс, — хотя я прекрасно знала: потом придется большую часть переделать, подправить и изменить, так как без музыкального инструмента сочинять сложно, — что я совершенно забыла о времени. Из работы меня вытащил громкий и требовательный стук в дверь. Я нехотя поднялась и пошла встречать непрошеных гостей. На пороге красовалась Томотика с горящими в предвкушении глазами. Я устало оглядела ее, обреченно вздохнула, — старание распрощаться с ней, пребывающей в таком расположении духа, было заранее обречено на провал, — и кивнула, пропустив. Она забралась с ногами почему-то на вторую кровать в пустующей половине комнаты и выжидательно уставилась на меня. — Ты хоть знаешь, который час? — лениво протянула я, не имея ни малейшего понятия о времени. — Ага, — кивнула подруга. — Без пяти одиннадцать. Но, судя по всему, — она указала глазами на рабочий стол, заваленный и чистыми, и исписанными листами, под которыми была погребена нотная тетрадь, — ты уж точно об этом не знала. — Чего пришла? — монотонно произнесла я, совершенно не желая разговаривать, и помассировала виски, — голова внезапно заболела. — Твой вид сегодня за завтраком дал мне понять, что нравоучительной беседы мне не избежать, — почему-то улыбаясь, ответила Сибуя. — Но, кажется, ты забыла. Поэтому я сама к тебе пришла. — И именно в такой час? — поморщившись от покалывания в висках, спросила я и села на стул лицом к спинке, и скрестила на ней руки. — До завтра не могла подождать?.. И вообще… не хочу я устраивать тебе выговор — толку-то ноль… — Я уткнулась подбородком в руки и прикрыла глаза. С приходом Томотики резко осознала, до какой степени я устала… да еще и под конец себя измотала этим на сегодня явно излишним сочинением. Можно было завалиться в кровать и забыться. Так нет же! Мне приходится терпеть болтовню подруги, которая видит, в каком я состоянии, но не удосуживается покинуть помещение, наверное, ожидая, когда я вытолкну ее из комнаты и захлопну перед самым носом дверь!.. — Я пришла сказать, — начала Сибуя, — что я не просто так упомянула Шиномию и то, как ты на перемене с ним разговаривала. — Она установила многозначительную пазу, в результате которой я должна была с предвкушением воззриться на нее, но я продолжала сидеть с закрытыми глазами, получая от своего положения расслабляющий кайф. Так и не дождавшись от меня должного отклика, подруга продолжила: — Мне хотелось посмотреть на реакцию Масато-сана, — и с неизмеримым удовольствием практически обсмаковала завершение: — И она проявила себя во всей красе. Вот на этом я открыла глаза, подняла голову и уставилась на Томотику ошарашено-недовольным взглядом. — Ты, как и Дзингудзи, лезешь, куда не просят, — не обращая уже внимания на боль в голове и на усталость, рассерженно сказала я. — Чего вам двоим неймется? К тому же у тебя есть Иттоки, — вот им и занимайся! А в мою личную жизнь не суй свой любопытный нос! — Тише, тише, — примирительно замахав руками, нервно улыбнулась подруга. — Я лишь хотела проверить достоверность своих выводов. Так что успокойся: никуда я лезть не буду — заваришь кашу, будешь сама ее расхлебывать… как прошлым летом. — Она стала серьезной, — насколько для нее это возможно, — и слегка нахмурилась, начав заваливать меня напористыми, с упреком вопросами: — Ты ведь с Шиномией начала общаться, потому что у него с тем парнем характеры схожи?.. Ты в своем уме? Снова хочешь упасть в ту же яму? — Ничего подобного! — опровергла я. — Ты думаешь, Сацуки-сан мне нравится, как парень? С чего ты вообще такое взяла?.. Я просто подумала, что мы могли бы стать друзьями, потому что в чем-то похожи, — вот и все… И не собираюсь я никуда «падать»! То, что было летом, — моя ошибка. Когда он заявил, что вдоволь наигрался, когда наговорил мне кучу оскорблений, тогда я, от бессильной злости сдуру прорыдав два дня, поняла, что ни о какой любви не может быть и речи, что придумала себе это чувство, польстившись на внешний блеск. — Я недовольно выдохнула и закатила глаза. Томотика возмущенно-ошарашенно уставилась на меня круглыми глазами, даже приоткрыв рот, а потом подошла и встала напротив, уперев руки в боки, сердито сжав губы и прищурив глаза. — А я ведь все это время думала, что ты действительно в него влюбилась, — призналась она. — Ты ведь мне об этом ничего не говорила. — Томо-чан, это было год назад. Я даже успела забыть, пока ты не напомнила, — уже более спокойно произнесла я и серьезно продолжила: — И, кстати, то, что ты сказала о Шиномии… он ни характером, ни чем-либо еще не схож с тем парнем. Да, он ужасно грубый, язвительный, слишком прямолинейный, иногда ведет себя, как полный ублюдок, и кажется бессердечным… но он не бессердечная тварь, которая может сделать что-то мерзкое из-за спора или для того, чтобы «поиграться». Тем более встречаться с девушкой, не испытывая никаких к ней чувств, а потом просто втоптать ее в грязь, получив от этого массу удовольствия. — Я в который раз устало выдохнула и замучено посмотрела на остолбеневшую и не знающую, что сказать, Сибую: — Надеюсь, тема закрыта? — С чего ты взяла, что Сацуки-сан именно такой? — отойдя от замешательства, несколько едко спросила Сибуя. — Ты ведь его совсем не знаешь. — Да, не знаю, — не стала я отрицать. — А вот Нацуки знает очень хорошо. И вообще… пора заканчивать с этим разговором, тебе не кажется? — и выразительно посмотрела на нее. Томотика взглянула на время в телефоне и виновато улыбнулась. — Прости. Уже полдвенадцатого. Ты сегодня, наверное, сильно устала, а я пришла не вовремя. — Наконец-то, ты заметила, — немного осуждающе сказала я. — Я уже не лелеяла надежды на это. — Но, с другой стороны, — произнесла подруга, — я тебе помогла: ты вспомнила о времени (она кивнула на заваленный бумагами стол) и теперь можешь лечь спать. До завтра. Я не стала ничего отвечать, поскольку на меня неожиданно накатило какое-то безразличие, и проводила Сибую к выходу. Но она остановилась в проеме двери и спросила как бы напоследок: — Ты идешь завтра на концерт Хаято? — Да. А что? — Я просто подумала, что если бы ты не пошла, я, невзирая на кучу домашних заданий, могла бы съездить с тобой в город и помочь купить шпиль для виолончели. Ты ведь меня об этом как-то спрашивала. — Спасибо, что не забыла. Но в другой раз. Мы распрощались. Сходив в ванную и оставив уборку стола на завтра, я завалилась спать и, похоже, через считанные секунды погрузилась в царство Морфея. Новый день начался с сумасшедшей беготни по комнате, а затем — по Академии, поскольку я проспала завтрак, опоздала на занятие и, как следствие, схлопотала за это длиннющий выговор от учителя по сольфеджио. Все три занятия, которые заканчивались в обед, я пыталась унять свой ворчащий желудок, отчаянно требующий, чтобы его покормили, и одновременно с этим старалась вникать в тему урока и по возможности все записывать. Итог: две лекции по сольфеджио в тетради у меня обнаружились в виде труднопонимаемых кривых иероглифов, а на практике я несла какую-то несусветную чушь и, судя по взгляду сенсея, была занесена в ее личный черный список. После нескольких часов мучений я вернулась в комнату, переоделась и отправилась в столовую. В столовой обнаружились: Масато, Иттоки, Томотика и Нанами, принарядившаяся для похода на концерт Хаято, которого она, как выразилась Сибуя, едва ли не боготворила. Поздоровавшись со всеми, — Хидзирикава лишь сдержанно кивнул, коротко взглянув на меня, — я села напротив Масато. Иттоки и Томотика стояли по обе стороны от очень сильно растерянной Харуки, которая, хлопая глазами, переводила крайне непонимающий взгляд с парня на девушку и наоборот. — О! Нами! — осенившись какой-то идеей, воскликнула Сибуя. — Ты нам как раз таки и поможешь! — А ведь точно! — радостно заулыбавшись, моментально загорелся Отоя. Посмотрев на довольную подругу, я подозрительно-вопросительно нахмурилась. — Что тебе опять в голову пришло? — настороженно спросила я, чувствуя, что мне это явно не понравится. — Ты можешь на концерт пойти вместе с Нанами. И она как раз не заблудится, — возвестила Томотика, отчего мои брови взметнулись вверх, а сама Нанами — удивленно, с толикой надежды воззрилась на меня. Мое подпорченное утром настроение заблокировало всякие доброжелательные и дружеские на сегодняшний день намерения, и я без зазрения совести, даже не задумываясь, и на просьбу подруги, и на немую просьбу рыжеволосой безапелляционно ответила: — Да ни за что. — Получилось, конечно, несколько резко, но я не обратила на это внимания. — Почему? — возмутилась Томотика. — Вам ведь все равно ехать одним и тем же маршрутом и в одно и то же время! — Но я хочу поехать одна, — ответила я таким же тоном и принялась за обед, схлопотав три пары неодобрительных взглядов. Самый неодобрительный был, естественно, у Масато. Нанами, похоже, растерялась еще больше. — Все будет нормально, ребят, — наверное, вторично начала уверять их она. Тут к ней сзади подошел Дзингудзи и с хитрой улыбкой положил ей руку на плечо, из-за чего девушка вздрогнула и посмотрела на него, а Отоя и Сибуя вытаращились на него круглыми глазами. — Ну, тогда я отвезу тебя туда, Козочка, — певучим голосом произнес Рен. — Дзингудзи-сан!.. — только и сказала Харука. — Почему бы это не назвать свиданием? — продолжил блондин. Я кушала, стараясь подавить в себе желание нахамить наглому юбочнику. Не то чтобы я хотела «спасти» от него рыжеволосую, — говоря откровенно, мне было абсолютно все равно, — просто я не забыла о вчерашнем с ним разговоре и о том, что этот раздражающий меня человек, не имея никакого на то права, мало того что влез в мою личную жизнь, так начал ее еще и комментировать… — Поводов для беспокойства стало больше, — проговорил Хидзирикава, сдвинув на переносицу брови. Дзингудзи перевел на него вызывающий взгляд, на который Масато ответил угрожающим и злым… Ах, как же я могла забыть: у нас ведь здесь любовный треугольник наметился!.. — Ой, подождите-ка, ребята! — спохватилась Харука, пресекая дельнейшие разбирательства. — Может, с виду и не скажешь, но я очень даже сообразительная. — Да? — с сомнением переспросил Иттоки. — Именно! — ответила рыжеволосая. — Ну, все, я пошла! — и под озадаченные, провожающие взгляды сразу же убежала. К этому времени я доела и, избегая дальнейших вопросов или упреков, или и того, и другого, незамедлительно покинула столовую. На середине широкой дороги, ведущей к главным воротам, меня нагнал Масато и остановил, мягко развернув к себе. Я удивленно уставилась на него. — Может, мне пойти с тобой? — как-то серьезно спросил он. — Чтобы у меня еще больше настроение испортилось? — парировала я, недовольно отвернувшись и смотря куда-то в сторону. Парень тяжело вздохнул. — Извини за вчерашнее. Не знаю, что на меня нашло. Дзингудзи умеет довести людей, не прилагая при этом огромных усилий. — Дзингудзи… Дзингудзи… — раздраженно протянула я и перевела на него рассерженный взгляд. — Звучит, как оправдание, не находишь?.. И, знаешь, если бы не тон, которым были сказаны те два безобидных слова, я бы вообще не обратила на них внимания. Но то, как ты их произнес… Это твое «прекрати выдумывать» звучало, как «заткнись и вали». Я могу вытерпеть и не обратить внимания на подобное от Шиномии, потому что таков его характер, но от тебя такого точно не ожидала… Разберись для начала в себе, а уж потом извиняйся… Завершив разговор, через пару минут я уже была за воротами Академии. Идея сходить на премьеру новой песни Хаято была действительно весьма удачной: я могла на несколько часов отвлечься от своих небольших моральных проблем. В город я приехала раньше, чем ожидала. И поскольку времени до моего поезда было еще довольно-таки много, я решила недалеко от метро походить по магазинам или просто прогуляться. Поглядывая на часы в телефоне, гуляла я минут двадцать, пока неожиданно не заприметила знакомую фигуру, сидящую на скамейке и уткнувшуюся в нотные листы. Искренне не понимая, с чего вдруг он занялся сочинением музыки в городе, и подстрекаемая любопытством, но тщетно останавливаемая разумом, я подошла к нему, заметив краем глаза Нанами, которая стояла и встревожено озиралась по сторонам, ведать, думая, что заблудилась. — Твое вдохновение занесло тебя город? — спросила я, не в силах обойтись без язвительности и насмешки. Шиномия продолжал писать, не обращая внимания ни на мои слова, ни на мое присутствие. Я закатила глаза, дунула на челку и улыбнулась улыбкой в виде «все, как всегда». — Сё-кун говорил, что ты нелюдимый… Или ты тоже едешь на концерт Хаято? — не унималась я. Сацуки, больше отреагировав на имя шляпника, чем на все остальное, поднял на голову и посмотрел на меня злым взглядом с грозно нахмуренными бровями. А затем, хмыкнув, опустил его обратно в нотные листы. Я понимала, что меня просто-напросто игнорируют и что лучше бы мне идти своей дорогой, но мои пакостнические наклонности взяли верх над здравым смыслом. Я только открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое… — Исчезни, — пренебрежительно бросил Шиномия. Я обреченно выдохнула… Но ничего, есть другие способы! — Ты уже записал песню? — поинтересовалась я. — Еще утром. — Как называется? — «Dark Shame». Сацуки снова поднял голову и недовольно уставился на меня, в то время как я улыбалась, довольная собой. — Попался! — приглушенно рассмеялась я. — Хорошая попытка меня игнорировать, я даже почти поверила! — Ненормальная, — раздраженно бросил зеленоглазый демон. — А с тобой нормальные общаться побоятся, — весело усмехнулась я. У меня даже настроение незаметно для меня самой поднялось. Я подсела справа от него (так как с другой стороны лежала сумка) и заглянула в первый лист, а затем без разрешения пролистала все остальные. — У тебя что, неиссякаемый запас идей для музыки? — искренне подивилась я. Он стряхнул мои руки со своей собственности. — А у тебя что, неиссякаемый запас наглости? — передразнил меня Шиномия, не убрав из взгляда недовольство, а из голоса — раздражительность. Я обидчиво сжала губы и слегка надула щечки. — Противный ты, — обвинительно произнесла я и откинулась на спинку скамейки, скрестив руки на груди. Обведя взглядом окружающих, я заметила, что Харука нашла себе очень веселую компанию — Нацуки и Сё. Оставалось надеяться, что они нас не увидят. Иначе Сацуки с таким отношением к Курусу, точно его прибьет. — Так ты собрался на концерт Хаято? — переспросила я. — Ну, да. И что? — ответил Шиномия, не отвлекаясь от сочинения. — Ты не похож на человека, которому нравятся подобные песни. Тогда почему же? — Потому что… — оторвавшись от своего занятия, нехотя начал он, — хочу кое-что проверить. — И что именно? — заинтересовалась я. Наверное, он тоже догадался, что Ичиносэ Токия и Хаято — один и тот же человек. Иначе по-другому и не объяснишь его намерение поехать на эту премьеру новой песни с целью «кое-что проверить». Мне итак стало ясно, что, — свои догадки, но я все равно спросила. — Не твое дело, — как всегда грубо отчеканил Сацуки. Я вздохнула. — Ладно. Не хочешь — не говори, — отмахнулась от него, не собираясь вступать в глупую перепалку. Действительно, не желает рассказывать, — пусть. Тем более, иногда нужно иметь совесть: я ведь тоже терпеть не могу, когда из меня что-то насильно пытаются вытянуть. — Спасибо, что разрешила, — а вот Сацуки, судя по ехидной интонации, был не прочь затеять обмен любезностями. — Что, кроме меня, никто не может выполнить твою ежедневную норму язвительности? — спросила я с той же интонацией. — И почему, когда я пытаюсь нормально поговорить с тобой, ты всегда все портишь? Шиномия поднял на меня тот самый нечитаемый взгляд. — Потому что в конечном итоге разговор все равно вернется в изначальную форму. — С чего ты взял? — непонимающе нахмурившись, немного возмутилась я. — Я столько раз старалась нормально с тобой общаться… — А может, дело в том, — перебил меня Шиномия, — что ты каждый наш разговор начинаешь с насмешливых комментариев? — Какая разница, как я начинаю! — теперь уже в полной мере возмутилась я. — Ты все равно издеваешься, подкалываешь и оскорбляешь! — Если это тебе так не нравится, тогда какого черта ты ко мне прицепилась? — раздражился зеленоглазый демон. Я тупо уставилась на парня, не зная, что ответить. Нет, я, конечно, могла честно признаться, что хочу общаться с ним только потому, что мы немного похожи. Но моя гордость этого не выдержит! Тем более, я не представляю, как он на это отреагирует. — Забудь, — отрезала я, закрывая эту тему. Блондин только неопределенно хмыкнул и вернулся к нотным листам. Я посмотрела на часы: до прибытия поезда осталось двадцать минут. И, так как времени было еще достаточно, я от нечего делать стала наблюдать за людьми. Мимо нас как раз походили два парня. Один из них, кушая с обертки, показывал что-то на телефоне своему товарищу и выслушивал его восторженные возгласы. Небрежным движением руки он скомкал обертку и отправил ее в свободный полет, наверное, думая, что она каким-то чудом сама долетит до мусорки. Скомканная бумажка спикировала в воздухе и к моему ужасу столкнулась со склоненной головой Сацуки, отскочила, слетела вниз и прокатилась по земле. Я поджала губы и с опаской покосилась на Шиномию. Его рука, сжимающая ручку, задрожала, — ведать, он пытался сдержать себя, — но пальцы с такой силой сдавили предмет, что без труда сломали его пополам, и сжались в кулак. Сацуки встал. Поднял обертку. — А может, не надо… — нервно пробормотала я и тоже встала. Не успела я и глазом моргнуть, как зеленоглазый демон, занеся кулак, понесся к тем парням, которые стояли у автомата с напитками и весело болтали, и ударил в стену рядом с головой того, кто кинул обертку, сделав впечатляющую вмятину в твердой поверхности. Убрал кулак и схватил одной рукой за ворот дрожащего от страха парня. Не знаю, чем я в тот момент думала, но подбежала к разворачивающимся боевым действиям, намереваясь не столько Сацуки спасти от необдуманного поступка, сколько этого парня от каких-либо травм. — Мусор бросают в мусорку, — с холодной яростью прорычал Шиномия, подняв вверх обертку и сжав ее в кулаке. — Может, и тебя туда запихнуть, — и затолкал бумагу перепуганному парню в рот. Вокруг собрался взволнованный народ, не знающий, что делать. И, поскольку чувство самосохранения покинуло именно меня, не оставив и следа, я подошла к разъяренному блондину и дернула его за рукав пиджака, пытаясь хоть как-нибудь оттащить от проглотившего бумагу парня, которого норовило вот-вот вывернуть наизнанку. — С него уже достаточно, — Я старалась сказать это как можно более спокойно, но голос все равно подрагивал, поскольку я не представляла, что может сделать Сацуки, будучи в таком состоянии… Выронив жертву своей неудержимой ярости, Шиномия резко развернулся, схватил меня за предплечье, с силой сжав пальцы, и вцепился в мои глаза насквозь прожигающим бешеным взглядом пронзительно-зеленых глаз. Мне было больно… очень больно… и очень страшно, настолько, что я не могла ни пошевелиться, ни что-либо сказать… — Не лезь, тебе ясно? — сжав пальцы еще сильнее и наклонившись к моему лицу, сверкая глазами, угрожающе, с расстановкой прорычал Сацуки. И грубо оттолкнул — почти отшвырнул — меня в сторону. От резкого и неожиданного действия, от боли, прорезавшей руку, я упала, как от сильного удара, и нехило приложилась об плитку филейной частью, каким-то образом умудрившись опереться на ладони, оградив спину и голову от твердого соприкосновения с землей. Собравшиеся люди растерянно смотрели на происходящее. Но, когда я упала и встретилась глазами с глазами Шиномии, на долю секунды я заметила в них смешанные чувства, похожие на замешательство и… беспокойство? Раздраженно цыкнув, видимо, наконец, успокоившись, он прошел мимо меня. Ко мне подошел тот самый парень и протянул руку помощи. Я одарила и его руку, и его самого хмурым взглядом и сама не без усилий поднялась. Отряхнула джинсы, стараясь по возможности не шевелить правой рукой. В месте «стальной» хватки еще пульсировала тупая боль, начинающая потихоньку затихать. — Ты в порядке? — виновато смотря на меня, не унимался парень. — Цела, — недовольно буркнула я. — А вот ты мог стать в лучшем случае частью мусорного бака, а в худшем — лежать в реанимации или в гипсе на больничной койке. — Прости, — сказал он. — Из-за меня тебе досталось. — Зато тебе урок на будущее, — криво усмехнувшись, ответила я, подумав: «И мне тоже», — чтобы мусор в мусорку бросал, а не на людей, иначе тебя самого с мусором сравняют. Я зашагала прочь, сжимая ноющее предплечье, взяла со скамейки сумку, — которая лежала на своем месте и оказалась не обворованной, — и направилась к метро: отменять свои планы я даже не думала… Я злилась больше на себя, чем на Сацуки. Меня никто не просил бросаться на защиту того придурка, так что последствия бесполезного героизма — почти полностью моя вина. Хотя Шиномия мог и сдержаться! Но его захлестнули эмоции, над которыми в нужный момент разум не смог взять верх. Взять бы этот его разум да хорошенько приложить им о голову несдержанного зеленоглазого демона, глядишь, и кровь от мозга бы отлила и сознание прояснилось!.. Хорошо хоть, что та веселая троица — Нацуки, Сё и Харука — ушли раньше, чем произошла эта заварушка… Стоя в поезде, — как специально, я не успела занять единственно свободное место, — я сердито чертыхнулась и мстительно сузила глаза. Я тебе это припомню, Шиномия Сацуки!.. Несмотря на то, что не знаю, как! Пока не знаю… Наконец, добравшись до парка — не без активного поиска оного, — где должен был проходить концерт Хаято, я зашла в здание в поисках кратковременной тишины, которая после поезда мне была нужна, как глоток прохладной воды в жаркий день, и желательно мягкого диванчика, чтобы мои ноги, которые я себе, похоже, отстояла, немного расслабились. Купив воды в автомате с напитками, я отыскала диван и довольно плюхнулась на него, издав тихий выдох блаженства. Сдавленное предплечье отдаленно напоминало легкой пульсацией о прошедшей боли, но я уже не обращала на него внимания. Сделав несколько глотков и положив бутылку в сумку, я откинула голову на спинку дивана и прикрыла глаза. Да уж, нехило меня потрепали и морально, и физически. Чувствую, сегодня, как и вчера, я отключусь, даже не заметив этого… Из расслабленного состояния меня вывели знакомые голоса. Я хотела проигнорировать присутствие друзей, но почему-то поднялась и направилась в сторону, с которой доносились их голоса. Конечно же, это были Нацуки и Сё, которые либо тоже пришли на премьеру новой песни Хаято, либо встретились с Нанами в городе и разумно решили ее сопроводить… — Вообще-то, после концерта будет шоу с участием Пио-тяна, — показывая плакат с цыпленком, радостно говорил Шиномия, напяливший на себя шапку в виде этого самого Пио-тяна, которая смотрелась на взрослом парне, мягко говоря, странно. — Сё-тян сказал, что хочет посмотреть, вот я и решил составить ему компанию, — продолжал он, как всегда мило улыбаясь, или не понимая, или намеренно провоцируя Курусу, который мгновенно вспылил. — Да я такого в жизни не сказал бы! — сжав пальцы в кулаки, гневно запротестовал шляпник… который, кстати, что бывало крайне редко, был сейчас без шляпы. — Тебя опасно одного оставлять — вот почему я здесь! — Да ладно тебе, не стесняйся, — продолжая добродушно улыбаться, гнул свою линию Нацуки. — А я и не стесняюсь! — закричал Сё. — Мне нафиг не нужен твой долбанный Пио-тян! — Хорошо-хорошо, — примирительно сказал Шиномия. — Сё-тян, ты такой лапочка, когда стесняешься. — Слушай, когда тебе говорят, — не унимался шляпник… Тихо посмеиваясь и больше не собираясь наблюдать издалека за этим забавным представлением, я подошла к компании. — Привет, — махнув рукой, улыбнулась я. — О, Нами-тян! — обрадовано сказал Нацуки. — Не знаешь, куда подевался мой братишка? Он ведь тоже собирался поехать на концерт. — Откуда мне знать, — пожала я плечами и тут же пожалела — предплечье болезненно запульсировало в месте захвата, отчего я чуть поморщилась. — С тобой все в порядке? — ведать, заметив мою болезненную гримасу, — хотя я и постаралась свести это мимическое движение к минимуму, — заботливо и немного обеспокоенно спросила Харука. — Да, — коротко улыбнувшись, ответила я и для большей убедительности добавила: — Со мной все хорошо. — Тогда пойдемте, — глянув на настенные часы, сказал Курусу, — а-то концерт скоро начнется. Мы дружно кивнули, покинули помещение и пошли по направлению сцены, куда начал стекаться народ. Небо затянуло плотными серыми тучами, — значит, в скором времени пойдет дождь. Но об отмене концерта, похоже, не собираются объявлять. Не то чтобы мне этого хотелось, — хотя я и пришла на концерт Хаято лишь из любопытства, потому что многие его песни весьма неплохи да и на работу профи не помешало бы посмотреть, — но это было странно: обычно концерты, проходящие на открытом пространстве, из-за непогоды отменяли, перенося на другой день… А впрочем, чего переживать? Отменят, так отменят. Единственно, что жалко будет, так это впустую потраченных на билет денег. По крайней мере, для меня… ну, еще и для Курусу, вероятно: его же сюда, можно сказать, силком притащили, хотя я думаю, что он не особо-то и сопротивлялся, ведь Нацуки бывает весьма убедительным: брата же он умудрился уговорить склеить мой текст песни… Следуя за своими петляющими из стороны в сторону мыслями, я мельком отметила, что Сё снова начал возмущаться и бесноваться из-за Шиномии, а затем почти неосознанно перехватила взгляд Нанами, который показался мне будто бы спрашивающим и чуточку взволнованно-любопытным одновременно. Глянув ей в глаза, я вопросительно изогнула бровь. — Что такое? — не выдержала я, чем смутила и немного напугала тут же отвернувшуюся и поджавшую губы девушку. — Прости, — тихо, виновато сказала она. — Ты все время держишься за предплечье и потираешь его. Что-то случилось? — А? — хлопнула я ресницами и посмотрела на свои пальцы, действительно окольцовывающие место хватки, кажется, это начинает входить в какую-то потребность… словно я чего-то опасаюсь. В любом случае, я быстро одернула руку и поторопилась, — чтобы вечно переживающая за всех Харука больше ко мне не лезла с расспросами, — объяснить: — У меня это что-то вроде привычки. — Ясно, — грустно ответила рыжеволосая, поняв, что я уклонилась от ответа, — а я и не скрывала данного факта, — и расстроившись из-за этого. — Извини. Больше мы не разговаривали. И я вздохнула с облегчением: мне тяжело было с ней даже короткими диалогами перебрасываться, а чего уж говорить о полноценном разговоре, и как только Томотика с ней так легко общается?.. Однако я вновь заметила, что сжала правое предплечье. Вроде бы боль прошла, так чего я дергаюсь? И тут же осознала: мне до сих пор кажется, что Сацуки, словно стальными тисками, сжимает мне предплечье, а еще этот его взгляд… никогда у него такого взгляда не было… Я помотала головой, отгоняя навязчивый образ, всплывший в сознании. Все-таки тогда мне было действительно страшно. Черт, как будто он настоящий демон, пришедший из Ада!.. Наша компания, наконец, подошла к сцене, освещенной светом софитов, и пробралась в середину сквозь восторженно галдящую толпу, состоящую на 98% из девушек. Когда на экране над сценой начали показывать фотографии, а затем анимации улыбающегося Хаято, все вокруг запищали, отчего я слегка поморщилась, а Нанами, устремившая сияющий взгляд на сцену, радостно и даже немного благоговейно улыбнулась. — И все-таки он вылитый Токия-кун, — задумчиво протянул Нацуки, скрестив руки на груди и тоже смотря на сцену. — На то они и близнецы, — сказал Курусу. — А-а-а! Жаль, что это не концерт Хьюги-сенсея! — Сё-тян, наблюдать за работой профи, — глядя на друга, поучительно, мягко начал Шиномия, — ценный урок. — Хи! — только и выдал шляпник, нахмурившись и показушно отвернувшись. А Нацуки вдруг стал вертеть головой, вставать на цыпочки и тщательно осматривать толпу. Ведать, не потерял надежды найти в этой людской куче своего брата. Мог бы и рассудить, что раз Сацуки терпеть не может толпу, то и стоит в стороне ото всех, но так, чтобы ему было отлично видно сцену. Уж в этом я уверена на все сто. — Нами-тян, — обратился ко мне фанат Пио-тяна, — ты точно не видела Сацу? Харука заметно напряглась, да и Сё — тоже. — Нет, — ответила я. — Жаль, — приуныл любитель кавая. — Наверное, он стоит позади всех. — Да забудь ты уже о нем! — взвился Курусу, испепеляя сердитым взглядом соседа. — Ты хочешь, чтобы он тут всех поубивал, если ему нечаянно наступят на ногу или толкнут! Нанами уже испугалась! Это ты и Мизуки-чан можете спокойно на него реагировать! Да уж, похоже, когда Сацуки подвесил вниз головой Сё на дереве, то нанес ему небольшую психологическую травму. Как и Нацуки, из-за которого он чуть было не погиб и стал бояться высоты, — это он мне поведал сегодня на одной из перемен… — Да ладно тебе, Сё-тян, — по-доброму улыбнулся Нацуки. Курусу недовольно фыркнул и с тем же недовольством вторично отвернулся. Я усмехнулась: интересно, они всегда так разговаривают? Два Близнеца — это равносильно моральной катастрофе, а когда их четыре, то есть я и Сацуки… даже представить страшно… Заиграла вступительная музыка, послышалось веселое обращение певца к публике, а затем он сам под возбужденные крики фанатов приземлился на сцену. И начал петь. На сцене Токия-Хаято принимал образ некоего задорного, инфантильного парня, сыплющего улыбками направо и налево, тогда как в реальной жизни он был замкнутым, хмурым и необщительным… и это уже было не образом, а его истинной личиной. Однако, слушая его исполнение, следя за его исполнением, я моментально прекратила проводить параллели между его сценическим «я» и его настоящей личностью. Потому что мои чувства восприятия исполнения Хаято сузились до отвращения: не спорю, у него красивый и приятный голос, но поет он фальшиво, без чувств, в его песни нет его самого. Мне стало противно его слушать. Губы неприязненно скривились… — Ты чего, Нанами? — услышала я озадаченный голос Курусу. — У него прекрасный голос, — сказала девушка грустно. — Но… какой-то не такой, как тогда… — Она устремила печальный взгляд на певца. Кажется, мое мнение сошлось с мнением Харуки. Я бы даже удивилась, если бы в данный момент мне не было бы на это наплевать. — А с тобой что, Нами-тян? — поинтересовался Нацуки, ведать, заметив мою «улыбку». — Отвратительно, — с резкими нотками в голосе ответила я, не отрывая презрительного взгляда от скачущего по сцене Ичиносэ Токии. Похоже, у него серьезные проблемы. — Его песня лишена каких-либо чувств, но зато насквозь пропитана фальшью. И он это отлично понимает, — прибавила я, не меняя тона, вспомнив момент, когда Ичиносэ подошел ко мне на перемене и спросил, как я, напряженно сыграв мелодию, умудрилась при этом вложить в нее душу. — Изанами-сан… — пораженно проронила рыжеволосая. Я не обращала внимания на трех людей, поразившихся моими резкими словами, в которых сквозило отвращение и презрение, — меня едва ли не грызли изнутри эти чувства, подталкивая развернуться и уйти, чтобы больше не кромсать свой слух этим ужасным исполнением. И я бы незамедлительно это сделала… Но Хаято, крутанувшись в танце, неожиданно так резко остановился, что выронил микрофон, который пролетел пару метров, прокатился, подскакивая, по сцене, создавая неприятный протяжный писклявый звук, и замер. Толпа замолчала и впала в ступор, провожая полет микрофона озадаченным и пораженным взглядом. Под молчание публики звук плавно затих, — и воцарилась мертвая тишина. Какие-то парни начали рассерженно выкрикивать: — Чего медлишь?! — Продолжай петь! Девушки стали взволнованно переговариваться, не понимая, что произошло. Постепенно гул нарастал. А Хаято продолжал стоять, словно не зная, что делать. Женская часть фанатов начала подбадривать певца. В небе раздался гром, дождь ливнем хлынул на землю. Внезапно молния ударила в вышку с освещением, и все, крича, со страху побежали от сцены. Меня, растерявшуюся, пару раз толкнули, а в третий — сбили с ног так, что я мягким местом плюхнулась в быстро образовавшуюся лужу. Злая до чертиков, я поднялась, отряхивая мокрый зад и тихо посылая на всех нецензурные проклятья. Подобрав сумку, я вздрогнула от разъяренного крика, раздавшегося вместе с громом и двумя сверкнувшими молниями, и подняла глаза: сжав кулаки, Сацуки стоял недалеко от той вышки, с которой ранее сыпались искры уничтоженного освещения. Сё с Нанами напуганными круглыми глазами смотрели на взбешенного парня, а Нацуки — взволнованно, видимо, понимая, что надо подойти к брату и успокоить его, но не решаясь… А с меня на сегодня достаточно. — ХАЯТО! — вызывающе закричал Сацуки, разрезая шум дождя, и спросил разозлено: — Почему ты не вкладываешь всю душу в свои песни?! — и стремительно рванул к певцу. Сё, растерявший самосохранение, подбежал к парню, чтобы его схватить, но опоздал всего на несколько секунд. — Нацуки, какого черта ты стоишь?! — гневно возмутился шляпник. — У твоего брата крышу снесло!.. Сацуки перепрыгнул через ограждение, ничего не делая, пропустил двух охранников, врезавшихся в ограждение и свалившихся друг на друга, а затем приемом из боевого искусства раскидал еще двух, запрыгнул на сцену прямо перед абсолютно спокойным Хаято. Курусу, сдерживаемый Нацуки от необдуманного поступка, Нанами и я выжидательно смотрели на тех двоих. Бить певца явно не собирались. Напротив, второй Шиномия что-то ему говорил. Не имею ни малейшего понятия, что именно, но Хаято, выслушав его с серьезным лицом, кивнул, повернулся к подыгрывающей ему группе и сказал громко: «Подыграйте»… — Прекрати, Сё, — успокаивающе сказал Нацуки, крепко держа вырывающегося и порывающегося бежать на сцену Курусу. — Ничего ведь плохого не случилось. — Да пусти же ты меня! — не унимался шляпник, а затем обернулся ко мне, подошедшей к застывшей троице. — Мизуки, хотя бы ты вразуми этого болвана! — Какого именно? — уточнила я. — Сацуки, конечно же! — выкрикнул Сё. — Ты ведь с ним общаешься! Просто уведи его со сцены! — Тебе надо — ты и сделай! — сердито ответила я. — Сё-кун, так нельзя! — осуждающе сказала Нанами. — Прекратите вы, — спокойно и добродушно произнес Нацуки, отпустив друга. — Мой братишка сейчас просто немного разозлился, но калечить никого не собирается. И, словно в подтверждение его словам, заиграла музыка, сильная с первых же звуков. Не знаю, как остальные, но я в изумлении воззрилась на сцену, посередине которой, держа микрофон, стоял Сацуки… Он что, собирается петь?.. Когда он запел, я не могла оторвать от него глаз. Его песня не казалась мне просто песней: он больше походила на крик… крик души, пронзительный, громкий надрывный. Сацуки едва ли не рвал на себе куртку — и едва ли не рвал себя изнутри; он не просто выкладывался по полной, не просто вкладывал душу в песню — он словно рождал песню из самой души. В немом потрясении я разомкнула губы, смотря на парня во все глаза. Мне казалось, что каждая клеточка моего тела реагирует на рвущиеся из колонок звуки, что по телу, пробуждая чувства, сильными разрядами бежит электрический ток, а в груди громовыми раскатами отдается изумительный голос. Песня, музыка, голос были насквозь пронизаны бурей чувств, диких, необузданных, ярких и мощных. Это было потрясающе. Это завораживало… Но одна навязчивая мысль, низменная и подлая, посетила мою голову: я хотела отомстить Сацуки — сейчас прекрасный момент. Что может быть для него хуже, чем грубо оборвать песню, вырвав из рук микрофон?.. Я уже представляла его взгляд, полный неудержимого бешенства, и лицо, искаженное гримасой злости. Я могла это устроить — оставалось под каким-нибудь предлогом попросить помощи у Нанами. Однако что-то меня остановило… и это что-то — обычное нежелание. Я могла, но не хотела прерывать невероятное исполнение Сацуки, не хотела обрывать великолепную песню, в которой определенно был скрыт пока еще не уловленный мной смысл… просто не хотела… Поэтому, выкинув эту идею, как завороженная, я продолжала смотреть на Сацуки, сейчас отдающего всего себя песне, и слушать его сильный, волнующий голос. В тот момент мне казалось: я готова слушать его и смотреть на него вечно… Меня настолько поглотило его исполнение, что я не заметила, как песня закончилась, а музыка — стихла. В шорохе дождя раздались аплодисменты от двух человек, — вероятно, от Нацуки и Нанами. Оттаяла я только тогда, когда Сацуки спрыгнул со сцены и прошел мимо меня, бросив на меня взгляд, наполненный искорками насмешки. — Обалдеть! — выдохнул Курусу. — Это было… просто невероятно, — тихо, восторженно проронила Харука. Нацуки мягко рассмеялся. — Что я вам говорил, ребята, — весело сказал он. — Ничего плохого не произошло. Мой братишка знает, что делает, хотя и склонен к безрассудным поступкам... Идемте уже, а-то вы можете простудиться… Я не стала больше их слушать, а быстрым шагом направилась за Сацуки, чувствуя острую потребность что-нибудь сказать по поводу его выступления. Нагнала я его возле каких-то ларьков и во второй раз за день схватила его за рукав пиджака, заставив остановиться и обернуться. Убрала руку. — Что?.. — раздраженно вопросил зеленоглазый демон. — Твое исполнение… — начала я серьезно, глядя ему прямо в глаза, — оно было потрясающим. Такого сильного и эмоционального исполнения я не слышала, наверное, никогда, не считая того раза, когда на пробном прослушивании ты пел мою песню. Я впервые увидела, как человек может не просто вкладывать себя в песню, но и обнажать душу в каждом звуке, слове и движении… Только вот… — прибавила я, задумчиво сдвинув брови, — в песне было еще кое-что… м-м-м… желание что-то кому-то донести, поделиться чем-то, что ты не можешь сказать вне рамок песни… Так что же это? Шиномия довольно-таки долго, внимательно смотрел мне в глаза, — а может, мне просто показалось, — а затем усмехнулся. — Я принимаю твой комплимент, — сказал он без снисхождения, как это иногда бывало, — но на вопрос отвечать не собираюсь, — и пошел прочь. Я обреченно вздохнула, покинула парк и зашла в первое попавшееся кафе, чтобы более-менее привести себя в порядок, выпить горячего чая, а потом отправиться в Академию. ________________________________________________________________________ Я даже не знаю, что и сказать... Поэтому прошу: оставляйте отзывы, мне хочется знать ваше мнение об этой главе! И еще... отмечайте ошибки. P.S. Каюсь, описание песни Сацуки и чувств героини частично взято из замечательного фанфика "Gemini syndrome" автора Xsana. Да простят меня все, кто читает мой фанфик! =)