Поющая принцесса

Сменив академическую форму на обычную одежду, я села за стол и достала из выдвижного ящика нотную тетрадь, в которую не так давно записала половину партитуры, и, так как времени было предостаточно, принялась за ее продолжение. Мое двадцатиминутное сочинение, результатом которого была одна строка нот, прервалось сообщением. Это была СМС от одногруппницы, написавшей, что она уже спускается в холл. Положив тетрадь обратно, я взяла сумку, закинула через плечо чехол с виолончелью, прихватила зонтик и вылетела из комнаты, быстро отправившись в холл главного здания. Машина прибыла к воротам Академии буквально через пять минут, а еще через пять минут мы уже ехали в агентство Саотомэ. В агентстве, как и в прошлый раз, было невероятно шумно и оживленно. Пришлось снова лавировать между людьми, стараясь не упустить из виду уже знакомого мне шофера. Но, к счастью, не растрачиваясь на слова, мне вручили диск (предварительно дав его прослушать), — и в считанные минуты я оказалась на автобусной остановке под проливным дождем, от которого меня защищал зонтик. На поиск нужного мне магазина ушло приличное количество времени. Которое окупилось быстрой покупкой необходимой мне вещи — шпили к виолончели. Но при входе в магазин произошло то, что весьма подняло мне настроение. Как только я открыла дверь магазина музыкальных инструментов (которая открывалась наружу), я тут же, почти нос к носу столкнулась с парнем, с которым не так давно столкнулась в агентстве. Я немного удивленно уставилась в раздраженный взгляд разноцветных глаз. Удивленно хлопнула ресницами и чуть не улыбнулась. — Ты! — почти рыкнул парень, да с какой-то особой интонацией, которая сделала из этого безобидного местоимения самое ужасное оскорбление. — Ты что, следишь за мной? Опять какая-нибудь чокнутая фанатка! — Да больно надо! — театрально оскорбленно фыркнула я, забавляясь с ситуации. — Стану я следить за тем, кого никогда не видела, — и хмыкнула. Тут я, конечно, приврала: на самом деле я точно его где-то видела, в какой-то очень знаменитой группе, вот только вспомнить никак не могла. В какой-то мере резкий и грубый характер этого парня, — насколько я могла оценить, — был сопоставим с характером Сацуки, — для меня этот факт сильно бросался в глаза… — Не видела? — легко потеряв грозный настрой, изумился разноглазый (странно, что не оскорбился). — Не знаешь группу Quartet Night? Из какого-то ты леса, девочка? Я мысленно хлопнула себя по лбу. Точно! Quartet Night! Как же я могла забыть! По популярности не только в Японии, но и в Южной Корее она стоит на третьем месте. Только вот группой их сложно назвать. Они так редко выступают полным составом, что я могла бы по пальцам пересчитать. У них в основном дуэт и соло… Я хотела было ответить, но меня прервали. Позади гитариста возник парнишка чуть ниже его ростом, с аквамариновыми волосами и невероятно спокойным взглядом бирюзовых глаз. — Куросаки. Проход загораживаешь, — отдельно выделив фамилию сероволосого, таким же спокойным голосом сказал Миказе Аи. — Девушка, наверное, пройти хочет. — Очень, — поддакнула я. Ранмару, недовольно фыркнув, переступил порог и встал под навесом. Аи же пошел к подъехавшей машине и сел в нее. Посчитав, что обмен любезностями окончен, я, закрыв зонтик, собралась зайти в магазин. Но меня остановили. — Попадись мне только, — ни с того ни с сего пригрозил гитарист. «Да что я такого сделала?» — Специально приду к вам на концерт и кину тебе мячик в подарок, — хихикнула я и все-таки зашла в помещение. Судя по взгляду, гетерохромник не оценил моей шутки да и возможное всенародное получение такого подарка — тоже. А я и не старалась сделать шутку смешной и для себя, и для него. Для меня смешная — и хватит… В Академию я прибыла в полпятого, — позже, чем обещала, — скинула СМС Сё и прежде всего отправилась в свою комнату. Во-первых, нужно было оставить виолончель с сумкой, во-вторых, переодеться: как я ни старалась, а проливной дождь, из-за несильной прохлады которого мне пришлось нацепить более-менее теплую кофту с длинными рукавами, немного намочил эту самую кофту; таскаться с виолончелью за спиной в такую погоду не очень-то удобно; а в-третьих, нужно было снять бинт с руки и выкинуть его… Получив от Курусу ответное сообщение, в котором указывался номер репетиционной комнаты, я, засунув в карманы джинс телефон, на всякий случай карточку, а позже — ключ, взяла диск и помчалась к указанному месту. В репетиционной комнате ребята меня ждали в полном составе (кроме Дзингудзи Рена — и на том спасибо). Иттоки с Томотикой расположились у окна, оперевшись о край подоконника, и негромко переговаривались; Нацуки и Сё сидели на стульях, выстроенных в ряд вдоль стены, и разговаривали (Курусу, — насколько я успела заметить, — периодически то краснел, то раздражался, то улыбался), между ними стоял магнитофон; Масато расположился за роялем и тихо наигрывал приятную мелодию, напротив, облокотившись о гладкую поверхность, стояла Нанами и заворожено ловила мелодичные звуки. Мой приход разрушил идиллическую картину. — Всем привет, — улыбнувшись, махнула я. — Что-то ты долго, — без недовольства заметила Томотика. — У меня нет пропеллера за спиной, — отмахнулась я. Подойдя к магнитофону, я дала диск Курусу. Пока он настраивал аппаратуру, все расселись на стульях, выставив их полукругом; я уселась между Сибуей и Нанами, схлопотав короткий недовольный взгляд Масато. Сё нажал на «play». Мрачное слияние музыки с песней заполнило комнату, отдаваясь эхом в большом пространстве. Да, песня не отличалась позитивностью содержания, что отразилось глубокой задумчивостью на лицах большинства слушателей, а у меня при ее прослушивании в кругу друзей возникло чувство скованности и неуверенности. Когда последний звук замер и растворился в воздухе и повисла тишина, я почувствовала себя крайне неловко и еще более скованно. — Изанами-сан, это здорово! — разлетелся по комнате звонкий восторженный голос Харуки; она смотрела на меня большими сияющими золотистыми глазами. — Ваша песня — как история, сумрачная, но завораживающая! — Не лирика, конечно, — задумчиво сказал Иттоки, — но, думаю, этот жанр не для Изанами-сан. А песня получилась действительно очень красивой, — он улыбнулся. — Точно, — кивнул Нацуки. — Она наполнена каким-то мрачным волшебством. — Переливается разными оттенками чувств, — добавил Хидзирикава. — Печаль, грусть, осуждение, разочарование и даже, по-моему, гнев, — и все это наполнено различной энергетикой. Действительно песня звучит как повествование мрачной сказки. — В общем, получилось просто обалденно! — подвел итог Курусу, подняв вверх большой палец. — Молодчина! — приобняла меня за плечи Томотика, широко улыбаясь. — Постаралась на славу! Думаю, группе было приятно работать с человеком практически их тематики. — Спасибо, — улыбнулась я. — Прям захвалили. — Но песни такой направленности, конечно, на любителя, — сказал Отоя. — Не страшно, — пожала я плечами. — Ну что, расходимся? — спросил Курусу. — А-то тут многим надо репетировать. — Да, — согласилась рыжеволосая. Поставив на место стулья, все разошлись. Остался только Хидзирикава. Он снова сел за фортепиано и начал наигрывать ту самую приятную незамысловатую мелодию. Тяжело вздохнув, я подошла к нему. Мне надоела его холодность и отстраненность. Мне совершенно не нравилось то, во что превратились наши отношения. Не знаю, почему он вдруг так резко стал недолюбливать Шиномию (не из-за руки уж точно, это изменение произошло раньше), но при таком раскладе мне совсем не хотелось узнать причины. Поэтому… — Может, пора закрыть эту тему? — спросила я. — Мне уже не нужны никакие объяснения. Просто давай прекратим, ладно? — Я не против, — не прервав игру, спокойным, но мягким тоном согласился Масато. — Только давай ты прекратишь попытки общения с Шиномией Сацуки. Я не хочу, чтобы по его вине ты еще раз пострадала. — В этом большая вина лежит на мне: я просто подставилась под горячую руку, — стараясь сдержать легкое раздражение, сказала я. — Он вспыльчивый, но я не думаю, что он сделал мне больно умышленно, скорее всего, в тот момент им завладели эмоции, — со мной тоже такое бывало, — хотя я не отрицаю, что ему нужно научиться себя сдерживать. Тихая нежная мелодия оборвалась резким звуком. Масато поднял на меня глаза, потемневшие от гнева, направленного явно на меня, и сжал лежавшие на клавишах пальцы в кулак. — Ты его оправдываешь, — в голосе звучали гнев, что отражался в глазах, обвинение и толика досады. — Не имеет значения, сделал он это умышленно или нет! — Масато порывисто поднялся и подошел ко мне, нависнув надо мной, как грозовая туча. — Имеет значение только то, что он причинил тебе боль! Не замечала: ты рвешься общаться с ним, будто его общество тебе необходимо как воздух! Он грубо разговаривает с тобой, он оскорбляет тебя, в конце концов, он просто отмахивается от тебя, а ты продолжаешь тянуться к нему, словно бы не замечая всего этого!.. Где твоя гордость, Изанами?! Ты ведь прекрасно видишь, что не нужна этому человеку, так почему?!.. — Хватит, — шепнула я. Горло сдавил ком, глаза защипало от подступивших слез, злых слез. Терпеть не могу свою особенность — плакать, когда сильно злюсь! Я посмотрела в глаза Хидзирикавы и поняла, что слезы уже расчерчивают дорожки на моих щеках. Но сейчас мне на это было плевать. Я слишком сильно разозлилась на этого парня. — Ты перешел все границы! — не сдержавшись, крикнула я. — Может, Сацуки и бывает чересчур грубым и прямолинейным, но это не означает, что он плохой человек! Да, он оскорблял меня. Да, он сделал мне пару неприятных вещей! Но потом извинялся! И не словами извинялся, а — действиями! Он честен сам с собой, он не отрицает собственные недостатки! И я с ним общаться хочу лишь потому, что мы немного похожи, и в общении с ним я чувствую себя настолько естественно, настолько свободно, насколько это вообще возможно! — Я выдохнула, шмыгнула носом и добавила уже более-менее сдержанно, хотя меня чуть-чуть трясло: — Поэтому я не понимаю, в чем ты меня обвиняешь и чего от меня хочешь. Моя гордость все еще при мне. Если бы общение со мной его раздражало, он бы сказал об этом прямо. Немного успокоившись, я с удивлением заметила несколько шокированное и виноватое выражение лица Масато. — Прости, — расстроено произнес он, подошел ко мне и обхватил ладонями мое лицо, стирая большими пальцами мокрые дорожки; я застыла от удивления. — Прости, — повторил Хидзирикава. — Я не хотел, чтобы ты плакала. Я только ошарашено смотрела на парня, не в силах сказать хоть что-нибудь. Что с Масато? Почему он, пару минут назад буквально исходящий гневом, смотрит на меня с глубоким чувством вины, будто сделал что-то ужасное и теперь искренне раскаивается?.. Придя, наконец, в себя, я как можно более мягко убрала со своего лица его руки и произнесла: — Когда я сильно злюсь, я начинаю плакать, так что в этом нет твоей вины. И давай больше не будем про Шиномию, хорошо? — как-то обессилено добавила я. — Как человек он тебе просто не нравится, и у меня нет никаких оснований разубеждать тебя в этом. Поэтому давай оставим все как есть, и больше не будем поднимать эту тему. Каждый останется при своем мнении. Когда злость отступила, я почувствовала какую-то опустошенность и усталость. На словах-то все просто, а осадок все равно остался, и он просто так не исчезнет, даже если я и предложила компромиссный вариант… — Да, так действительно будет лучше, — согласился Масато. — Я… немного погорячился. — Расслабься, — добродушно усмехнувшись, похлопала я его по плечу. — Ничего ведь страшного не случилось! Подумаешь — повздорили! Велика печаль! — Я подошла к магнитофону и забрала диск. — Ладно, я пойду. Не буду тебе мешать. — И меня как ветром сдуло из репетиционной комнаты. Едва успела за мной закрыться дверь, как я в кого-то врезалась практически с порога. Да что ж за день-то такой?! — Ая-я-я-й. Как будто со столбом встретилась, — потирая ушибленное место — нос, пробормотала я и посмотрела на этот самый «столб». — А, ты… тогда ничего удивительного, — как-то нервно хихикнув, проронила я в сторону. — Чего вы разорались? — ледяным тоном спросил Сацуки, хотя его глаза горели едва сдерживаемым бешенством. — Вас не только в коридоре было слышно, но и в соседней комнате, в которой я репетировал. От такого заявления мои глаза непроизвольно шокировано распахнулись. Что? Он слышал? Вот же… черт! — К… как много ты слышал? — выдавила я. — Все, что было слышно. Но раз вы заглохли, то теперь это неважно, — заключил он и развернулся. Не особо понимая свои действия, я вцепилась в рукав его футболки, остановив. Шиномия полуобернулся ко мне с до сих пор свирепым взглядом, будто намериваясь загрызть меня до смерти. — И… извини, что мы так… — начала я оправдываться, даже не зная, зачем это делаю. — Мы не хотели… Прости, это неприятно. — Да плевать мне, — раздражился Сацуки и дернул плечом, сбросив мою руку. — Вы для меня никто, чтобы я всерьез воспринял ваш словесный понос. Дура, блин. Он уже собрался уйти, как дверь позади меня открылась — и появился Масато. — Изанами, чего опять случилось? — последний слог он произнес тише, встретившись взглядом со взглядом вновь обернувшегося Шиномии. Я закрыла лицо рукой. Ну почему нельзя было дверь поставить потолще! Судя по глазам этих двоих, они сейчас поубивают друг друга. У Хидзирикавы глаза потемнели, а у Сацуки в них адское пламя во всю полыхает. Вот почему, а? Что они друг с другом не поделили? И когда вообще успели?.. — И что ты тут делаешь? — спросил Масато таким тоном, будто пожелал блондину ужасной смерти. — Репетировать пробую, — небрежно, с ноткой возмущения ответил Сацуки. — А вы разорались тут — две истерички. Я дернулась в сторону и просто позорно сбежала, едва ли не прокатившись в холл по лестнице. Отдышавшись, я облокотилась о перила. — Болва-а-аны. Какие же болва-а-аны, — шепотом протянула, почесывая висок кончиком указательного пальца. Парочка студентов, проходящих мимо, шарахнулась, глянув на меня как на больную, и поспешила побыстрее уйти. «Достали парни со своими закидонами! Пойду к Томотике! — решила я. — Надеюсь, она в комнате и, желательно, без Нанами».

POV Масато

Накипело. Сорвался. Я настолько сильно ревную Изанами к этому парню, что не могу держать себя в руках. Когда она произносит его имя, я просто раздражаюсь. Когда она смотрит на него, я злюсь. Но когда она с ним разговаривает да еще и улыбается ему, я прихожу в бешенство. Чем дальше, тем хуже. Если бы она перестала с ним общаться, мне бы больше ничего и не надо было. У меня такое ощущение, будто эти два чувства — любовь и ревность — разъедают меня изнутри. И я боюсь, что, стань это ощущение еще более невыносимым, я признаюсь Изанами. Даже заранее зная ее реакцию. Нет, говорить ей о своих чувствах не следует: я не хочу рушить своим бесполезным признание те отношения, что между нами возникли. А сейчас… Хорошо, что она ушла, потому что мне кажется, что я убью Шиномию Сацуки. — Не приближайся к Изанами, — ровно и грубо отчеканил я, забыв о сдержанности; да какая сдержанность, когда во мне клокочут эмоции! — Сделай так, чтобы она с тобой даже не пыталась заговорить. — Раскомандовался, — зло хмыкнул Сацуки и добавил небрежно: — Если тебе так нужно, чтобы Изанами перестала со мной общаться, то позаботься об этом сам, а меня не впутывай. Посчитав, что разговор окончен, он развернулся. Но меня настолько сильно съедала изнутри ревность, что я, оттолкнув гордость, продолжил настаивать на своем. — Просто оттолкни Изанами, — в моем голосе проскользнуло волнение, но я постарался его тут же скрыть за холодной настойчивостью, — ты ведь это можешь. Тебе ведь незачем с ней общаться: она тебе безразлична. Так что… — не успел я договорить, как Шиномия обернулся и глумливо воззрился на меня, растянув губы ядовитой улыбке. — А тебе не безразлична, верно? — тон его, однако, был равнодушным; я серьезно кивнул, посчитав, что нет смысла врать. — Раз так, то сделай все, чтобы она обо мне забыла — вскружи ей в голову. А иначе, — в его пристально смотрящих на меня глазах появилась угроза вперемешку с жестокой насмешкой, — мне захочется повеселиться: Изанами ведь довольно симпатична. — Коротко мерзко рассмеявшись, он зашел в репетиционную комнату, на прощанье махнув рукой и иронично ухмыльнувшись: — До встречи, герой-любовник. А я… а я от такого потрясения не смог ничего сказать. Просто стоял и в бессильной ярости сжимал кулаки. Вот ублюдок! Только пусть попробует хотя бы прикоснуться к Изанами!.. Черт! Надо что-то делать!

Конец POV

— Проходи, — с порога радостно улыбнулась мне Томотика. Вздохнув с облегчением: рыжеволосой в комнате не наблюдалось, — разувшись, я прошла и уселась на кровать подруги. — Харука пошла репетировать с Отоей, глядишь, он, наконец, песню допишет. — Она завалилась рядом со мной поперек кровати и закинула руки за голову. — Уже просто «Отоя», без суффикса? — иронично произнесла я. — Никогда бы не подумала, что все зайдет так далеко. — Я развернулась к Сибуи и села по-турецки. — Завидуешь, да? — весело усмехнулась Томотика. — Вы с Хидзирикавой-куном тоже зовете друг друга просто по имени. — Это определитель наших доверительных отношений, — состроив серьезную мину, сказала я. — А ты уже чего-то себе понапридумывала. Я начала жалеть, что завела этот разговор. Я-то ведь подшутить хотела и даже не подумала, что подруга всерьез возьмется за обсуждение данной темы. Черт! Вот тут я, конечно, промахнулась! — Понапридумывала? — Она перевернулась набок, подставила руку под голову и с насмешливым прищуром уставилась на меня. — Не строй из себя невинную дурочку, которая ничего не замечает. Или ты просто делаешь вид, что не замечаешь? Не понимаю, к чему клонит моя подруга, но она явно упустила из поля своего зрения очень важную деталь: Масато нравится Харука, и вот это уж точно никак невозможно не заметить. — Давай-ка поговорим о тебе и Иттоки, — попыталась я перевести разговор. — У нас пока дело дальше совместных прогулок, частого общения и игр на музыкальных инструментах не продвинулось. Но это пока… — Сибуя предвкушающее улыбнулась, а затем резко нахмурилась. — Что же касается тебя, — она для лучшего эффекта ткнула в меня указательным пальцем, — то ты должна хоть что-то сделать. — Что именно и на каких основаниях? — в непонимании выгнула я бровь. — Она еще спрашивает! — возмутилась Томотика и села, скрестив руки на груди и недовольно смотря на меня. — Перейти с Хидзирикавой-куном на другой уровень отношений, конечно! Ты ему нравишься, он тебе нравится, — так в чем проблема? — Ч-чего? — опешила я, от шока взметнув брови вверх и захлопав глазами. — Ты понимаешь, что несешь? Нет-нет-нет! — замахала я руками. — Он мне нравится исключительно как человек! Все. Точка. Дальше этого никак невозможно! Не знаю, чего ты углядела, но ты определенно умудрилась наложить свои романтические фантазии на наши только дружеские отношения! Я тяжело, устало выдохнула, глядя из-под полуприкрытых век на поникшую подругу. Судя по всему, она еще не растеряла желания посмотреть, как она сама как-то выразилась, на меня влюбленную. А теперь расстроилась из-за того, что я разбила ее иллюзии. — Ну ладно… — махнула Сибуя рукой. — Тогда что насчет Сацуки-сана? Не зря же ты к нему постоянно липнешь, — и довольно улыбнулась. — Ты точно чокнулась! — обреченно протянула, хлопнув себя по лбу. — Я же говорила: мы немного похожи, поэтому я и пытаюсь хоть как-то нормально с ним общаться. Знаешь, как здорово, когда появляется человек совсем немного, но схожий с тобой, или человек, с которым чувствуешь себя свободно, раскованно, не анализируя свои слова и действия, человек, с которым ты можешь быть самим собой и который из-за этого тебя не оттолкнет!.. Разве у тебя не так с Иттоки? Нужно было срочно окончательно перевести тему, иначе этот разговор затянется надолго и все словесные ходы и завихрения меня морально истощат так, что даже сформировать хотя бы мысль будет весьма проблематично. — Именно так… — неуверенно ответила Томотика, перебирая пальцами и смотря на них. — Но мне кажется, что Отоя видит во мне не больше, чем хорошего друга… как ты в Хидзирикаве-куне. А я боюсь сказать ему о своих чувствах. Вдруг он воспримет их как шутку и рассмеется, — это будет больнее всего… Просто он с таким обожанием смотрит на Харуку, что, мне кажется, не пытайся я поддерживать с ним эти отношения, он про меня тут же забудет. — Она сделала грустный вдох-выдох и с надеждой посмотрела на меня. — Что мне делать, Нами? Я в растерянности почесала макушку. — Ты же знаешь, я не спец в этих делах. — Неважно. Просто ответь: мне лучше признаться ему или молчать, не портя отношения? Приложив пальцы к губам, я ненадолго задумалась. — Я считаю, что лучший вариант — это рассказать, — начала я. — Так у тебя, конечно, есть шанс быть отвергнутой, но ты хотя бы узнаешь, что он к тебе чувствует, или, возможно, он решит попробовать с тобой встречаться: ты ему определенно не безразлична, — и это очевидно. К тому же, если ты будешь и дальше держать эти чувства в себе, ты, каждый раз находясь рядом с ним, прежде всего, будешь причинять боль себе и чувствовать неловкость, а если расскажешь, то увидишь реальную картину. — Я сделала короткую паузу и добавила: — Вообще, странно, что ты у меня просишь совета в этом деле. Ты ведь встречалась со многими парнями и, следовательно, разбираешься лучше меня. Сибуя горько-насмешливо усмехнулась. — Да, у меня было много парней, но это не имеет значения и ничем не поможет. Я никогда ничего подобного не чувствовала ни к одному из них. Отоя мне настолько сильно нравится, что и словами не передать. Мне с ним хорошо, даже если мы просто разговариваем, или молчим, или поем и играем друг другу. Мне нравится видеть его улыбку, — она как будто согревает меня. Мне нравится, когда он на меня открыто смотрит. Мне доставляют огромное удовольствие случайные, мимолетные прикосновения. Мне нравится слушать его голос. Мне невероятно приятно получать от него то тепло, которое он дарит мне, не подозревая об этом. — Она счастливо улыбнулась, смущенно потупив взгляд и слегка зардевшись. — Он словно мое персональное солнце… Тебе, наверное, меня не понять. — Томотика обратила на меня нечитаемый взгляд. — Да… наверное, не понять, — рассеянно ответила я, хотя все же отчасти понимала некоторые ее ощущения. Но ей об этом лучше не знать, иначе все начнется заново. Мы еще немного посидели поболтали о занятиях, об учителях, повозмущались, посмеялись. Сибуя показала свою песню, высказалась насчет Нанами: как она на нее сердится и за что, поразглагольствовала на тему того, что Нацуки и Сё себя странно ведут и не потому, что Нацуки вечно пытается нацепить на него женские тряпки, на это я отделывалась невнятными ответами. Когда мы обсудили все, что можно было обсудить, Томотика, посмотрев на часы, подскочила: — Уже семь! Пошли на ужин. — Я не хочу, — надула я губы и вцепилась в покрывало, показывая, что и с места не сдвинусь. Подруга сжала пальчики в кулачки, выказывая недовольство, и, возмущенно сверкая глазами, склонилась надо мной. — А я слышать ничего не хочу! Не пойдешь — я тебя за шкирку потащу! — Зачем есть, если у меня даже живот не урчит? — сказала я, сделав «каменное» лицо. — Ладно, — сдалась Томотика, — не хочешь — не надо, но компанию мне составишь и чаю хотя бы выпьешь, я даже лично, — она возвела указательный палец кверху, — тебе его принесу. — Окей, — дунув на челку, смотря на подругу исподлобья, неохотно произнесла я, ведь не отстанет же. Мы зашли в столовую и сразу заприметили столик, за которым расположились Хидзирикава и Курусу. Томотика встала в очередь, а села рядом с Сё, напротив Масато, дожидаться обещанного чая. — Чего-то нас сегодня мало, — высказалась я. — Где Нацуки? — К Сацуки пошел, — скривившись, ответил шляпник. — Не знаю, чего он ему там говорит, но Нацуки всегда возвращается каким-то побитым… не в прямом смысле. «О, ну конечно, воспитательные беседы! — я закатила глаза. — Сацуки думает, что раз родился на несколько минут раньше, то имеет полное право воспитывать брата, опекать и оберегать его от всего плохого и сложного, словно тот малое беззащитное дитя. — Я закрыла лицо рукой. — Как по мне, так Нацуки в состоянии не только постоять за себя, но и принимать сложные решения. Сё как-то рассказывал, что Нацуки только ведет себя как полный веселый идиот, на самом деле он очень серьезный и дерется неплохо. — Я усмехнулась. — Так что Сацуки вообще не следует лезть, пока его об этом не попросят. Но из-за своей братской любви и негативного отношения к Курусу, он совершенно точно не отступит. — Я раздраженно тсыкнула». — Мизуки, ты в порядке? — с сомнением спросил Сё. Я аж подпрыгнула, обратив на него рассеянно-испуганный взгляд, будто бы меня резко разбудили. Передо мной стояла дымящаяся чашка зеленого чая. Масато немного озадаченно-вопросительно смотрел на меня. А подруга насмешливо улыбнулась. — А… ну… вроде, да, — замявшись, пробормотала я. — Ты хоть представляешь, как сейчас выглядела? — поинтересовался Хидзирикава. Я задумчиво нахмурилась. — О да, более чем! — рассмеялась, воспроизведя картину. — Не обращайте внимания, — снова насмешливо улыбнулась подруга. — Если вы не заметили, то выпадение из реальности — это ее частое состояние. — Очень смешно, — съязвила я и обратилась к шляпнику: — Сё-кун, может, тебе стоит поговорить с Нацуки как друг с другом, раз он постоянно после общения с Сацуки-саном приходит… поникшим? — Не то чтобы я собиралась влезать в их взаимоотношения, но хоть какой-нибудь нужно было их сдвинуть с мертвой точки. — Ну… вообще-то я пытался, — Курусу отвел взгляд в сторону, — но он лишь отшучивался и говорил не волноваться. «… при этом ласково улыбаясь и, наверное, взлохмачивая волосы, иначе ты бы даже чуть-чуть не покраснел, — с внутренней улыбкой добавила я ехидно. — С Нацуки станется». — Значит, об этом ты так усердно размышляла? — усмехнувшись, уколола Томотика. Я и увидела, и прочувствовала тяжелый взгляд Масато. Не знаю, что произошло после моего ухода, но теперь его ненависть к Сацуки явно увеличилась… Надоело! Просто не буду обращать внимания. — Да какая разница, — отмахнулась я, отхлебнув чая. — Я слышала, — перевела тему, — REMAINDS of MAIND будут в городе еще с месяц. Как думаете, все успеют записать песни? — Если будут укладываться по времени, — произнес Масато, прекратив сверлить меня взглядом, — то да. — А ты, Курусу-кун, записал песню? — полюбопытствовала Сибуя. — Угу, — с набитым ртом кивнул шляпник и, проглотив, прибавил. — Правда, мой композитор наделал парочку серьезных ошибок, я даже не заметил. Но нам их буквально разжевали… А группа взялась с ответственностью и серьезностью за эту работу. Это же сколько терпения нужно иметь! Я понимающе улыбнулась, вспомнив, как, нервничая, я изводила и себя, и группу. — Бли-и-ин! — раздосадовано протянула подруга. — Везет вам — вы уже все сделали. А нашей группе только предстоит! Я уже дождаться не могу! Я, конечно, не фанатка REMAINDS of MAIND, но все-таки очень хочется увидеть их вживую! — Успеется, — коротко бросила я, прервав поток вдохновенной речи Томотики, собравшейся излить душу о том, в каком же нервном ожидании она находится. Поужинав, мы покинули столовую. Курусу, сославшись на дела, сразу же убежал, махнув рукой. Томотика отправилась искать Нанами, «которая, как обычно, находится неизвестно где». Я снова осталась наедине с Хидзирикавой, который явно хотел мне что-то сказать, но почему-то никак не решался. Мы стояли посреди коридора, молчали, я чувствовала себя неуютно, но развернуться и уйти совесть не позволяла, да и было бы это просто-напросто невежливо. — Я рада, что ты цел, — не найдясь, произнесла я, чуть улыбнувшись. — Ну… эм-м-м… — протянула, запоздало поняв, что разговор нужно было начать как-нибудь по-другому, без малейшего упоминания неприятного инцидента и внутриконтекстного упоминания Сацуки. — Не хочешь сходить завтра в кино? — вцепившись мне в глаза серьезным взглядом, неожиданно спросил Масато с такой резкой, прямой интонацией, похожей на то, как мужчины рубят дрова, — с силой и жесткостью; и хоть и прозвучало это как вопрос, но мне показалось, будто он не оставляет мне права выбора. — Что? — испуганно-ошеломленно обронила я, во все глаза смотря на парня. — Ну… я, в общем-то, не против, — медленно проговорила. — Прости, — в который раз извинился Хидзирикава. — Получилось слишком грубо и напористо, — потер переносицу. — Не то чтобы, — растянула я как можно более расслабленно. — Просто немного неожиданно, — успокаивающе улыбнулась. — Хорошо, — похоже, он облегченно выдохнул. — Тогда давай зайдем в библиотеку и выберем фильм. — На предвечерний сеанс, — добавила я. Когда с выбором фильма было покончено, я забежала к себе в комнату, взяла виолончель с нотной тетрадью и отправилась доделывать партитуру, потому что на меня снизошло вдохновение не только на написание музыки, но и на написание к ней песни… не самой веселой. Поэтому под порывом этого чудесного явления (вдохновения то есть), я буквально влетела в репетиционную комнату и сразу же принялась за сочинение.

Практически в это же время

— Снова у тебя соседа нет, — закрыв дверь и пройдя в комнату, заметил Нацуки. Сацуки сидел на кровати в окружении кучи исписанных и чистых листов, которые к тому же еще и развалились перед кроватью в смятом, порванном и нормальном виде; сам же парень, согнув в колене одну ногу, с нахмуренными бровями, серьезно и сосредоточенно вырисовывал ноты на одном из них, сложенных в плотную стопку. Нацуки усмехнулся и сел за стол, тоже заваленный листами. — Твой сосед… он боится погрязнуть под горами нот? — насмешливо спросил вошедший. — Разобрал хотя бы: тут же невозможно ничего найти, да и все смешено. — Это для тебя, — ответил Сацуки, коротко глянув на брата. — А мне проще простого. — Но ты ведь не об этом хотел поговорить со мной, — с оттенком грусти произнес Нацуки, смотря в нотные листы и теребя верхние уголки одного из сочинений. — Снова о Сё-тяне. — Не называй его так при мне, — передернувшись, неприязненно отреагировал Сацуки. Он отложил листы с ручкой и внимательно посмотрел на брата. — И что ты собираешь делать с этими вашими… отношениями? Ты ему признаешься или будешь и дальше строить из себя идиота? — получалось как всегда грубо, но он не мог ничего с собой поделать. — Ты хоть понимаешь, как эти отношения выглядят со стороны? Ты вечно называешь его «милым», рядишь в платья, пристаешь самым нелепым образом! Это… отвратительно. Мне надоело каждый день смотреть на этот цирк. Я могу принять, что ты полюбил парня, — хотя ты меня заверяешь, что ты не гей, — но то, как ты пытаешься скрыть чувства, я терпеть не намерен и закрывать на это глаза — тоже... Когда Сацуки находился в состоянии холодного гнева, Нацуки боялся даже смотреть на него. Он не кричал, не крушил все, что попадалось под руку, он не ходил взад-вперед по комнате, размахивая руками. Он сидел, как каменное изваяние, пристально из-под челки смотрел на него сверкающими неистовым пламенем ярко-зелеными глазами, кажущимися матовыми от бушующего в них гнева, говорил твердо, будто высекая каждое слово, с рычащими нотками в голосе, и на его лице ничего не отражалось. — Либо ты признаешься этому сопляку в любви, либо я беру его за шкирку и сам вдалбливаю этот простой факт, — добавил Сацуки. Нацуки показалось, что его ударили чем-то тяжелым по голове. Он замер, пронзенный шоком, и медленно повернулся к брату, смотря на него широко раскрытыми глазами, в которых переплелись паника и в какой-то мере ужас. Становилось хуже еще от знания того, что брат так и поступит, что он сделает так, как и сказал. — Ты не посмеешь, — опустив голову, тихо произнес Нацуки дрожащим от волнения и тревоги голосом. — Это бессердечно. — Он поднял голову, посмотрел на брата осуждающим, злым взглядом, так несвойственным ему, и заговорил твердо и настойчиво: — Не смей лезть в то, что не понимаешь. Думаешь, это просто — подойти и сказать дорогому человеку «я тебя люблю», искренне, от всего сердца? Ты ведь никогда никого по-настоящему не любил. Да, ты встречался с девушками, но ни к одной из них ты не проявил ни заинтересованности, ни симпатии, ни, тем более, любви. Так что, не имея представления, каково это — любить, не смей делать таких ужасных заявлений. И если я не могу прикоснуться к нему как к любимому человеку, то я не хочу лишаться его дружбы. Воцарилось молчание. Нацуки снова опустил голову и поджал губы. Сацуки все так же внимательно смотрел на него. Он отлично знал, что не понимает, что на самом деле чувствует брат, но хотел хоть как-то помочь… но не хотел вредить. Кажется, Изанами была права, говоря не лезть в отношения Нацуки и Сё… Ну вот еще и эта мелкая зараза вспомнилась! Сацуки слез с кровати и подошел к брату, положив тому руку на плечо. — Ладно. Извини, — сказал он немного уставшим тоном. — Я действительно не должен был такого говорить. Я действительно ничего в этом не понимаю. Нацуки посмотрел на него прежним теплым, добрым взглядом светло-зеленых глаз и мягко улыбнулся, больше не злясь и уже простив. — Ничего, я не в обиде. Сацуки убрал руку и засунул их в карманы спортивных штанов. — Я сам во всем разберусь, — вставая, заверил Нацуки. — И тебе советую, — заглянув в глаза, с хитринкой во взгляде добавил он. — Ладно, я пойду, у меня репетиция. — Ага. Дверь захлопнулась. И что Нацуки имел в виду?..