Поющая принцесса

Прошло две недели. Масато с того дня стал меня избегать. Ну, как избегать: просто мы практически не разговаривали, а если и разговаривали, то разговор получался сухим, односложным; прекратились редкие вечерние посиделки, которые проходили недалеко от Академии, где открывался вид на зеленые поля. Томотика, заметив прохладу в наших отношениях (хотя, думаю, не она одна), после уроков утащила меня в место за главным зданием, усадила на скамью и настойчиво потребовала объяснений. Я, как могла, увиливала от ответа, чем порядком ее раздражала, поэтому единственное, что я получила от этого допроса, это с невероятной скоростью выстраивающиеся в голове различные комбинации ухода от разъяснений и, как следствие, пессимистичные мысли и головную боль, но уже перед сном. Хотя это и был обычный поцелуй в щеку, который я могла с легкостью счесть за дружеский жест, я не могла, как ни пыталась, уговорить свое сознание на это оправдание; победила интуиция, а если точнее — плохое предчувствие… которое зрело во мне уже давно и от которого я все это время отмахивалась, говоря себе, что Масато нравится Харука, хотя теперь осознала: многие его слова и поступки указывали именно на меня. Поэтому я приняла, как мне кажется, правильное решение, которое частично воплотил и сам Масато: отдалиться от парня, разорвав дружеские отношения, и вести себя, как простая знакомая, не заинтересованная в общении с ним: не хочу давать ему ложных надежд, которые только все усложнят, лучше ему все сразу понять и не питать на этот счет каких-то иллюзий… Кстати, о Томотике. Она так и не призналась Отое, а все потому, что не смогла сказать три слова, зарделась на «я», как она сама рассказывала, и добавила к местоимению какую-то чепуху; просто испугалась да и сильно засмущалась, так, что не смогла выдавить признание… Если с Хидзирикавой отношения скатились куда-то вниз, то с Сацуки наоборот — повысились, да так резко, что я не поняла, как именно (хотя бралось в расчет и то, что мы по утрам, а теперь иногда и по вечерам вместе бегали). Он естественно был недоволен таким раскладом, но не препятствовал сложившейся ситуации и не отталкивал меня. Неожиданно я заметила, что Шиномия столуется теперь не один — к нему подсели его друзья, и странно, что раньше подобного не было. И случилось так, что я иногда сажусь к ним за стол: отказаться от приглашения Кобаяши, который огласил его на всю столовую (и делал так впоследствии, не теряя к этому удовольствия), не представлялось возможным, особенно когда на тебя таращится добрая половина студентов; наверное, для Хидеки я была еще одним способом позлить Сацуки… хотя почему «наверное»?.. так и было на самом деле. Так что теперь я чередовала компании, с которыми вместе и завтракала, и обедала, и иногда — даже ужинала, чем сначала вызвала огромное удивление старых друзей: кучу обалдевших возгласов от Сё, который не понимал, как я умудряюсь общаться «с этим монстром»; огромные глаза Нанами, полностью поддерживающей шляпника; довольные улыбки и комментарии Нацуки; недовольный взгляд Масато; раздраженные и любопытные взгляды Сибуи, которой не терпелось узнать, «какого черта тут происходит». Но по прошествии нескольких дней все к этому привыкли… И еще: я чаще бываю на репетициях у Granrodeo (зеленоглазый демон соизволил сообщить мне название своей группы, запретив друзьям сделать это вместо него) и даже иногда на виолончели исполняю им свои песни; к тому же я развела группу на написание аранжировки к Kokoro no Sanctuary, на ее инструментальное исполнение и запись… Короче, за эти две недели мой мир перевернулся, и я поняла, что мне не хватало некоего сумасшествия, нелогичности и иррациональности, потому что друзья Шиномии оказались забавными чудаками, которым в голову взбредали ненормальные идеи, и с которыми соскучиться было нереально; к тому же мы с Кобаяши сплотились в команду, главная функция которой — доводить Сацуки… *** В холле главного здания снова собралась толпа студентов, но теперь они скучковались возле стендов объявлений, поставленных по двум сторонам от центральной широкой лестницы. Увидев в конце одной толпы Томотику с Нанами, я направилась к ним. — О! Скоро нас ждет летний лагерь! — подошла я во время ее радостного восклицания. — Лагерь? — спросила Харука. — Ага, — явно улыбнулась Сибуя. — Учитель все поподробней расскажет… О! Нами, доброго утречка! — полуобернулась она, коротко махнув мне рукой и лучезарно улыбнувшись. — Классная новость, правда? Теперь они обе полностью обернулись, игнорируя позади расходящуюся толпу. — Это смотря, куда нас отправят, — мрачно ответила я, совершенно не обрадовавшись этой новости. Настроение было хуже некуда: я проторчала до трех часов ночи в репетиционной комнате, засидевшись над написанием музыки к уже сочиненной новой песне, легла спать практически в четыре, потому что еще сходила в душ, не пошла на утреннюю пробежку и, как следствие, получила гневные СМС от Сацуки следующего содержания: «Я тебя пятнадцать минут жду! В следующий раз опоздаешь — вздерну на ветке вниз головой, и стяну футболку до лица!», «Если не собираешься идти — предупреждай! Чтоб еще раз я тебя ждал, заноза в моей заднице!», — и эта «заноза в моей заднице» мне и испортила настроение (зацензурю гада!); раньше меня просто занозой называл, так теперь еще и свой зад приплел… хотя он у него ничего — аппетитный такой… — Утро, — а ты уже противная, — недовольно пробурчала подруга. — В столовку идешь? — Нет, — отказалась я. — Пойду в автомате кофе куплю, — развернулась и направилась к лестнице. В спину мне долетела горестно-обреченная болтовня Томотики, жалующейся на меня рыжеволосой: — Ну что мне с ней делать?! У нее настроение меняется по сотню раз на дню! Я переключаться не успеваю!.. На это я только закатила глаза, неопределенно фыркнув. В столовую завтракать идти не собиралась, потому что, во-первых, не хотела никому портить настроение, отпуская в разговор свои вставки недоброго содержания, во-вторых, думала, что зеленоглазый демон, прождавший мою персону столько минут, не вздернет на ветке, так невзначай окатит водой из бутылки — знаем, проходили (тогда мы с Кобаяши его сильно довели, но досталось почему-то именно мне). Подойдя к кофейному автомату, я запустила монетки и выбрала «Горячий шоколад» — это более питательно. Когда напиток был готов, я подула немного и принялась пить его маленькими глотками, чтобы не обжечься. — Здорова! — схватив меня за плечи, весело гаркнули в ухо. Я подскочила от неожиданности, расплескав половину напитка. — Какого черта?! — обернувшись, выругалась я и встретилась с ослепительной улыбкой рыжеволосого чудика (теперь и у него появилось прозвище). — Ах ты, рыжее чудовище! — при полном праведном гневе закричала я на парня; улыбка сползла с его лица, которое тут же приняло обидчивое выражение. — Я из-за тебя испачкалась! Головой хоть думай, когда что-то делаешь! Я выкинула в мусорку стакан, стряхнула в нее с рук шоколадный напиток и осмотрела себя: горячий шоколад темным пятном оказался на вороте рубашки и на жилете. Посмотрела на Кобаяши. — Я тебя убью, — попыталась я состроить холодный злой взгляд и угрожающий тон Сацуки, но вышло плохо. — Зачем так подкрадываться? — задала я наитупейши вопрос, быстро успокоившись; после первого занятия переоденусь. — Я не специально, — без особого чувства вины начал оправдываться Хидеки. — Да, да, конечно, — протянула я, в скепсисе выгнув бровь. — Твоя наглость растет с каждым днем, — и пригрозила: — Выкинешь еще что-то подобное — навечно окрещу рыжим чудовищем. — Хорошо-хорошо, — замахав рукам, примирительно протороторил Кобаяши. — Это было маленьким искушением, — хихикнул он и внимательно осмотрел меня с ног до головы. — Что? — нахмурилась я, почему-то вспомнив тот случай, когда Шиномия тоже провел по мне взглядом, а потом оскорбил. — Опять брюки, — недовольно проговорил рыжий. — По правилу учебного заведения, ты должна носить юбку. — Ничего я никому не должна, — вскинулась я. — Чего, вообще, прицепился? — Просто девушки должны носить платья и юбки, особенно когда тепло. Так они выглядят очень привлекательными… ну, большинство из них, — с умным видом оповестил Кобаяши. — Вот пусть это большинство и таскает все, что с юбками, а от меня отстань, наконец, — раздраженно проворчала я. — Несколько дней, когда мы были в той кафешке, ты практически то же самое сказал. Отвянь от меня, рыжее чудовище, — скривив гримасу, изобразила я жест «кыш-кыш». — Чтобы сегодня на запись юбку одела, — с сурово сдвинутыми на переносицу бровями и серьезным, полуприказным тоном, проигнорировав выше мною сказанное, тоном «не обсуждается» произнес парень. — Не придешь так — на порог не пущу. Я обалдела от такого поворота и одновременно разозлилась. — Да щас! — с ехидством парировала я. — Ты, часом, не в сутенеры подался или это твоя подработка? — Все ради друга, — положив ладонь на сердце и прикрыв глаза, с благородством и вдохновенностью произнес он. — Ради какого еще друга? — нахмурилась я. — Ради Сацуки, — не меняя глупой позы и глупого тона, выдохнул Хидеки. — Ради Сацуки? — прошипела я, и, кажется, у меня нервно задергалась бровь. — Так ты не сутенер, а сводник! — окончательно разозлилась я, не сдержавшись и воскликнув это достаточно громко, чтобы ближайшие студенты заинтересованно воззрились на нас. — Вы так прикольно общаетесь, — выйдя из дурацкого образа, довольно сияюще улыбнулся рыжий. — Вот я и подумал… — Ты скажи Сацуки, о чем ты там подумал. Он в лучшем случае впечатает тебя в стену, — съязвила я, — или… оденет тебе на голову твою драгоценную гитару. На этой ноте я развернулась и, не прислушиваясь к его летящим мне вслед словам, зашагала по направлению к лестнице, дабы добраться до своего кабинета. Из-за этого придурошного я внутри чуть не сгорела от смущения: то Томотика со своими намеками, то Сё с непонятными высказываниями насчет моего общения с Шиномией, теперь еще и этот! Как же раздражают! Я поднялась на нужный этаж и пошла по коридору, хмуря брови и скрестив руки на груди. «С чего у них вообще возникают подобные мысли?! — бушевала я. — Как такое можно было увидеть?! И главное — в чем именно?! В том, что мы постоянно цапаемся? В том, что постоянно оскорбляет меня? В том, что я его явно бешу? Да никак!» — У-у-у, — раздраженно провыла я, стоя возле входа в кабинет. — Друзья недоделанные, — так же раздраженно пробурчала. И именно на этих словах из кабинета вылез Курусу. Увидев меня, явно выглядевшую очень злой и устремившую не менее злой взгляд перед собой, Сё, видимо, расхотел идти туда, куда намеревался. — Ты чего, Мизуки? — озадаченно смотря на меня, спросил он, судя по всему, не удивляясь моему состоянию. Насмотрелся уже. Я вмиг изменила выражение лица и взгляда и растерянно улыбнулась. — Да ничего, — махнула я рукой и, чтобы избежать последующих ненужных вопросов, быстро прошмыгнула мимо шляпника и добралась до своей парты. Блондин кинул на меня все еще озадаченный взгляд, пожал плечами и все-таки покинул кабинет. Я развалилась поперек парты и уставилась в спинку стулу перед собой. О Шиномии думать не хотелось совершенно, — да чего, собственно о нем думать? — а вот о Масато как раз следовало бы. Мне хотелось подойти к нему и потребовать объяснения на все то, что я не могу никак понять, и ответы на кучу возникших в моей голове вопросов и предположений. Но сделать это прямолинейно — весьма нетактично… Если он действительно что-то чувствует ко мне, то это нехилая такая проблема: мне не хочется делать ему больно, но и давать ложные надежды — тоже. Плохо, что он не решается первым поговорить на эту тему: мне легче было бы отказать, а ему — принять и смириться, — если первой ее начну я, во-первых, это будет выглядеть с моей стороны бесчувственно, во-вторых, будет казаться будто бы я выкидываю его как ненужную вещь, а в-третьих, мне будет очень тяжело говорить… Надо подождать, пока Хидзирикава сам не решится. Мужчины — эмоциональные тугодумы… Я выдохнула, приостановив мыслительный процесс, и уткнулась лбом в парту. А еще этот Кобаяши со своим заявлением… Я повернула голову и одним глазом уставилась на увлеченно пишущего Сацуки. Я не чувствовала симпатии к нему как к парню, о любви и говорить нечего, — я воспринимала его как в какой-то степени родственную душу, как человека, рядом с которым я чувствую себя свободно, под защитой, рядом с которым мне хорошо, даже если мы не разговариваем, а просто сидим рядом… Я снова уперлась лбом в твердую поверхность… Я даже не представляю, какого это — кого-то любить, любить той любовью, которой женщина может любить мужчину… Из невеселых размышлений меня вытащил звонок. Вместе с ним пришел и учитель, а практически следом, с опозданием в несколько секунд, на пороге кабинета оказался явно бежавший Курусу. Под серьезным взглядом синих глаз пролепетав извинения, он торопливо прошел к своей парте и сел, стараясь бесшумно выровнять сбившееся дыхание, но в царящей тишине сделать это было не так-то просто. Задумчиво уставившись в затылок Сё, я почувствовала легкое любопытство касательно, того, куда ходил шляпник. Однако оно быстро исчезло, когда Хьюга Рюя потребовал нашего полного внимания; и тут я вспомнила про объявление о летнем лагере. — Прежде чем приступить к лекции, — начал сенсей тоном, — применяющимся и на лекционных, и на практических занятиях, — требующим, чтобы его слышали и слушали, а не делали вид, — я уточню о поездке в летний лагерь. — Когда он удостоверился, что все взгляды обращены на него (на Сацуки, не поднявшего головы, он почему-то не обратил внимания), он с присущей ему серьезностью продолжил: — Мы отправимся на один южный остров. Это отдых, но не расслабляйтесь, потому что по возвращению вас разобьют по парам для финального прослушивания. Вы будете разделены на пары певец-композитор. Кто-то из вас наверняка уже определился с напарником, а те, кто еще думает, знайте, что эта поездка — ваш шанс найти партнера. И напомню: влюбляться запрещено… — А как же записи песен с REMAINS of MIND? — резко спросил женский голос, хотя учитель хотел, видимо, еще что-то объявить и, скорее всего, касательное заданного вопроса. — Незачем перебивать, когда я не закончил, — недовольно нахмурившись, строго отчеканил Хьюга Рюя. — Касательно этого вопроса… То группа тоже прибудет на этот остров, только расписание претерпит небольшие изменения. К концу занятий расписание вывесят на стенде объявлений в главном здании. На этом все. Неожиданно поднял руку Шиномия. Большая часть группы удивленно посмотрела в его сторону: он ведь крайне редко совершал подобные манипуляции. — Я вас слушаю, — сказал сенсей. — Что насчет тех, кому не нужен партнер? — спросил Сацуки, кинув на меня мимолетный взгляд. — Ах да, вы же у нас особенные, — с толикой иронии, приподняв в легкой насмешки уголки губ, произнес Хьюга Рюя. — Насчет вас — ничего. — Ясно, — ответил зеленоглазый и уткнулся в тетрадь. Учитель неопределенно хмыкнул и начал лекцию. Вот почему этому демону подобное поведение и обращение сходит с рук? Как я каким-нибудь не таким, по мнению Хьюги-сенсея, тоном обращусь к нему или отвечу, — так сразу начинает сердиться и, можно сказать, устраивать разбор полетов! А этому хоть бы что! Несправедливо, черт возьми!.. Я, мысленно возмущаясь и на Шиномию, и на Хьюгу Рюю, старалась сосредоточенно, со вниканием записывать лекцию. Дисплей лежащего на столе телефона засветился, оповещая о новом сообщении. Глянув на учителя, я открыла СМС. Оно было от Сё и гласило: «Сделай лицо попроще, а-то влетит от Хьюги-сенсея ^^». Я подняла взгляд и увидела, как шляпник, слегка обернувшись ко мне, насмешливо ухмыльнулся, радуясь, что его слова меня немного позлили. Поэтому я решила отплатить, отправив ему следующий ответ: «Ты постарайся в ваших отношениях угомонить Нацуки, а-то тебе от Сацуки влетит, он уже итак недоволен вашими милыми отношениями ^^». Спустя пару минут, я с удовольствием увидела снова полуобернувшуюся моську блондина, в глазах которого появилась легкая степень гнева, а щеки покрыл нежный румянец, на что я специально, чтобы позлить его еще больше, безобидно улыбнулась. Однако заметив на себе предупреждающий строгий взгляд учителя, тут же придала лицо серьезное и сосредоточенно выражение. Кажется, от Курусу на перемене меня ожидает целая гневная непредотвратимая тирада, если, конечно, на горизонте не объявится Нацуки. В первые три передышки между занятиями я умудрилась избежать возмущенного разглагольствования шляпника, а вот в обеденную — нет. Не успела я выскочить за порог кабинета, как это блондинистое недоразумение схватило меня за запястье и, крепко сжимая, чтобы не вырвалась (хотя я за долю секунды смирилась со своей участью), протащило в конец коридора и остановилось напротив окна. Голубые глазищи сверкали не прошедшим за три занятия гневом. «Вот же неугомонный», — обреченно вздохнула я про себя. — Ну и что значило твое сообщение? — пытаясь испепелить меня, процедил Курусу, сжимая пальцы в кулаки. — Я просто подколола, — увильнула я от прямого ответа, хотя и это имело место. — Успокойся, Сё-кун. Вечно ты все преувеличиваешь, — примирительно сказала я, мило улыбнувшись, даже не надеясь, что в моем случае этот приемчик сработает. — Ага, конечно! — язвительно-саркастично скривив губы, столь же язвительно-саркастично буркнул парень. — Я пошутил насчет учителя, а ты залезла в мою личную жизнь! Это уже слишком, знаешь ли! Я удивленно вскинула брови и не менее удивленно уставилась на шляпника. Я-то думала, он будет злиться из-за того, что я их отношения охарактеризовала «милыми», а тут… Стоп. Может быть, из всего сообщения он выделил только «угомонить Нацуки»? Тогда получается, он может осознавать, что с его так называемым другом происходит, но не признавать этого? Или же он сам начинает понимать, что… Какая же я дура! Говорила себе не лезть туда, куда не следует! Черт!.. — Прости, Сё-кун, — поняв свою ошибку, виновато произнесла я, заметив, как гнев шляпника превратился в удивление и непонимание. — Не хотела тебя обидеть. Я даже не подумала, что тебя это так сильно заденет. Мне бы тоже было крайне неприятно. — Э? — обронил Курусу, похоже, не зная, что и сказать. — Да ладно, — в замешательстве взлохматил он затылок, сдвинув на лоб шляпу так, что тень от нее упала на его глаза и прикрыла их. — Буду считать, что это было неудачной шуткой, так что, — он поправил шляпу, поднял на меня глаза и улыбнулся, — пошли обедать, а-то наверняка остальные уже в столовке. Ты же сегодня с нами? — Ага, — кивнула я. Блондин бодро зашагал по коридору; я возле него. — Томо-чан как раз хотела что-то у тебя спросить, но сама была занята, а когда освобождалась, ты пропадала у этой компашки, — сказал шляпник. — Что ж… тогда сегодня она утолит свое любопытство и перестанет вам докучать своими завываниями по этому поводу, — усмехнулась я. — А-то, судя по твоим словам, она почти каждый день ворчала об этом. — Можно и так сказать, — весело усмехнулся Курусу. М-да, у него тоже настроение скачет так, что уследить невозможно… хотя не мне об этом судить … В столовой за столом собралась наша обычная компания. Томотика, Нанами и Иттоки, видимо, о чем-то увлеченно добродушно спорили, хотя рыжеволосая явно чувствовала себя в этом споре очень скованно, поскольку, подойдя, я расслышала ее заплетающийся взволнованный голосок. Нацуки упорно пытался что-то вызнать у Хидзирикавы, хмурящегося, всем видом показывающего свое недовольное отношение к происходящему, но, по видимому, отвечающему односложно, с нескрываемой неохотой. — Привет! — сказал Сё, переключая на нас внимание. — Томо-чан, привел тебе на растерзание! — ткнув в меня пальцем, добавил, довольно улыбаясь, и сел рядом с Шиномией, который в тот же миг перестал донимать Масато, стал каким-то более серьезным и что-то тихо спросил у блондина, который, кивнув, так же тихо ответил. Я расположилась рядом с подругой. — Ну и чего хотела от меня? — принявшись за обед, с легким подозрением поинтересовалась я, совершенно не представляя, какими вопросами она собирается меня доставать. — Ничего особенного, — слегка удивленно, будто не понимая моего подозрения, свободным, ни на что не намекающим тоном сказала Сибуя. — Хотела узнать, как там твоя мама. У нее ведь ишемическая болезнь сердца, а я как твоя подруга… — С ней все хорошо, — прервала ее я, не собираясь выслушивать ненужные оправдания. — Я ей кучу раз звонила, чем, похоже, порядком достала, — я усмехнулась. — Она исправно ходит к врачу, принимает все необходимые препараты и не перегружает себя работой… ну, — неуверенно поморщилась я, — по крайней мере, она так сказала… — Ты говорила, что тебе не нравится та сумма, которую она тебе раз в месяц кладет на счет, — внезапно обратился ко мне Хидзирикава, отчего я слегка вздрогнула и подняла на него растерянный взгляд. — Если у тебя мама сильно больна, — сказала Харука, — то почему ты уехала, оставив ее одну? — Я не хотела ехать в Академию, хотя и стать певицей было моей мечтой, но мама уже купила билеты и буквально выпнула меня в аэропорт, и сказала, что не пустит даже на порог, если я вдруг вернусь, — просто ответила я и глотнула чая. Все эти расспросы про мою маму мне не нравились. Какого черта Томотику дернуло сказать про ее болезнь? Я не собиралась делиться этим волнением с остальным: оно было слишком личным и никого, кроме меня и мамы, не касалось, даже Сибуи. Меня жутко раздражают сочувствующие взгляды Нанами и Отои: рыжеволосую я даже не воспринимаю как близкую знакомую, как подругу — и подавно, а парень для меня — лишь знакомый, которых практически у каждого человека выше крыши, и тот, кого полюбила Томотика… — Нами-тян, а ты не пыталась искать своего отца, раз он из достаточно известной семьи? — пытаясь быть ненавязчивым, спросил Нацуки. — Не вижу смысла, — отчеканила я. — И, ребят, — прибавила, показывая легкое раздражение, возникшее от всей этой ситуации, — закройте тему «меня», потому что она не так интересна, как кажется, а переключитесь друг на друга. А я пока поем, — и, не смотря на их реакцию, вновь принялась за свою порцию. Знаю, поступила не очень хорошо и, возможно, кого-то обидела. Но не сдержалась. Меня слишком достают вопросы о моей семье, особенно об отце, которого, пошедшего на поводу у своей семьи, я знать и тем более видеть не желаю (ведь из-за всей этой дурацкой социальной ситуации от нас с мамой отвернулись ее родители), и о маминой болезни. Терпеть не могу. В школе хватило, так еще и здесь. Но надо отдать должное друзьям: они и правда больше не лезли ко мне ни с какими расспросами. Только иногда я могла случайно уловить внимательный взгляд Хидзирикавы. Прозвенел звонок. Осталось два практических издевательства. Не переношу именно этот день, когда занятия заканчиваются в полпятого. Хорошо, что на сегодня я с Кобаяши договорилась на семь: хоть вздохнуть спокойно смогу.

POV Масато

Практически сразу после занятий я отправился репетировать. Последнее время я много времени провожу за фортепиано. Будь то спокойная или наполненная агрессивными, эмоциональными нотками музыка, она дает мне некую иллюзию внутреннего спокойствия и гармонии. Потому что все чувства, что кипят внутри меня, я выплескиваю в звуках клавиш, удивительно точно, даже особо не задумываясь, вытаскивая из памяти подходящую к сегодняшнему состоянию музыку. А все из-за Изанами. Точнее — из-за моего необдуманного поступка. Казалось бы, обычный поцелуй в щеку, ничего такого, она могла бы воспринять его за своеобразное дружеское внимание… если бы не вложенные в него чувства. Я ожидал, что на следующий день она попросит объяснений и я смогу скрыть правду заранее сочиненной ложью, чтобы не разбить те и без того хрупкие дружеские отношения. Но она об этом молчала, а я ждал. Она разговаривала со мной, как и раньше, но в ее взгляде и голосе отчетливо ощущалась отстраненность, поначалу легкая, чуть позже — приобретающая очертания, а затем — и вовсе явная. И вскоре наша дружба резко сошла на «нет»: наши обычно долгие разговоры превратился в сухие и односложные, мы больше не встречались по вечерам перед видом зеленых полей или на берегу озера… Я в один миг потерял того, с кем мне было легко и спокойно, с кем я мог свободно дышать и быть самим собой, с кем мне было хорошо… даже просто сидеть и молчать… Как-то я в коридоре пересекся с Дзингудзи, — который до этого момента не проронил о происходящем ни слова, хотя все прекрасно видел и понимал, — он остановил меня. — Ну что, обжегся? — ухмыльнулся Рен. — Или еще не слишком? — А тебе и весело, — тут же раздражился я, впившись в его лицо колючим взглядом. — Займись лучше своими проблемами. — А Изанами-сан лихо тебя отшила, — хохотнул саксофонист. — Не сказав ни слова, а просто выставив преграду отстраненности. Я тебе говорил, что, не тянись ты к ней, она не стала бы так хорошо с тобой общаться… А ты сейчас без борьбы, без намерения поговорить — принял ее действия, терзая себя изнутри. Прям благородный рыцарь, — снова хохотнул. Мне снова захотелось ему врезать. Но его слова меня зацепили, не задели, а именно зацепили. Потому я не обратил на его смешки никакого внимания. — Знаешь, — как только я хотел ответить, перебил меня Дзингудзи, — Изанами-сан из того отвратительного типа девушек, которые в подобных ситуациях превращаются в кусок льда и ждут от тебя объяснений, или при расставании никак не реагируют, а просто собирают вещички, разворачиваются и молча уходят, а ты чувствуешь себя последней мразью, которой плюнули и в лицо, и в душу… Хотя в данном случае выяснить какие ни какие, но отношения должен именно ты… — Не тебе указывать мне, что делать, — холодно произнес я. — И Изанами — не «кусок льда». — Я такого не говорил, — беззаботно пожал плечами Рен. — Я лишь обрисовал ее в примерах конкретных ситуаций… А тебе, друг мой, — с беззаботного тона перешел он на шутливый, — нужно набраться смелости, сказать ей три заветных слова, получить отказ, помучаться с этим немного и через какое-то время понять, что она — не «твой» человек. Он улыбнулся, положил мне ладонь на плечо, слегка сжал и прошел мимо… Когда в моей сознании раздалось это последнее, я резко остановился посреди коридора, ощутив, как что-то больно сжалось в груди, и появилось отвращение: нужно же было подобное сказать именно Дзингудзи Рену!.. Я возобновил путь. Но насчет «твоего» человека я немного не понял. Это как? Тот, кто тебе подходит? Тот, кто тебя примет таким, какой ты есть? примет все твои слабости и недостатки? и не просто примет первые — компенсирует их, поможет от некоторых из них, если возможно, избавиться? не просто примет вторые — поможет немного сгладить их?.. И если Изанами — не «мой» человек, то как я должен перестать ее любить? Я ведь отлично вижу разницу между влюбленностью и любовью!.. Я уже был готов от внезапно нахлынувшего гнева скомкать нотную тетрадь, как услышал знакомую мелодию. Точно! Я ее как-то играл для Изанами! Кажется, называется «Drifting Clouds of Saluted». Поддавшись порыву, по звучанию музыки я направился к репетиционной комнате. Когда подошел к нужной двери и уже схватился за ручку, чтобы войти, то, вовремя себя одернув и словно бы очнувшись от какого-то наваждения, остановился. И что я делаю?.. Хотя это отличная возможность, наконец, все разъяснить. Но… я не могу, вернее — не хочу что-либо менять. Меня пугает исход разговора. Видимо, такая нерешительность и некая боязнь — последствия того, что наговорил мне Дзингудзи. И все же, наверное, лучше оставить все, как есть, и просто смириться с положением дел. Не думаю, что Изанами нужны мои объяснения: она итак все поняла, все для себя решила и, как следствие, недосягаемо от меня отдалилась, посчитав, что этим поступком сказала достаточно. Но, как бы то ни было, я тихо приоткрыл дверь — очень сильно хотелось ее увидеть. Заглянув сквозь небольшую щель, я невольно улыбнулся открывшейся картине: Изанами сидела за роялем, расслабленно играла любимый этюд и слегка улыбалась, смотря на клавиши. Сейчас она была счастливой, и я убедился в верности своего решения. Но… — я с подозрением нахмурился, — когда она стала столь свободно играть на рояле? Ведь у нее была какая-то проблема с пальцами. Она и до первой паузы не могла-то исполнить эту музыку, а сейчас… Или все дело было не в физической травме, и она поняла это? Или ей кто-нибудь помог?.. Подумав о том, кто именно мог ей помочь, я, неприязненно покачав головой, мгновенно отмел догадку … Так же тихо закрыв дверь, я прошел в конец коридора, где нашлась пустующая репетиционная. И все-таки я принял верное решение: эта проблема останется личной и не стоит в нее впутывать Изанами, ведь она уже все для себя решила и не нуждается в объяснениях…

End POV Масато

После занятий я сразу же отправилась в репетиционную комнату: так хотелось сыграть Drifting Clouds of Saluted, что пальцы почти что чесались, и нужно было пройтись по новой, написанной несколько дней назад песне, имя которой Burial Poem. Сацуки был прав, что вся моя проблема в игре на клавишных и ее физические последствия находится в голове, в страхе, и он тогда действительно мне помог, — теперь я исполняю любимую музыку, абсолютно не боясь, а точнее, не задумываясь, что пальцы может свести болезненной судорогой… Мою новую песню смело можно назвать экспериментом с голосом, проверкой своих возможностей в этой области. С ее сочинением и сочинением музыки я мучилась долго, а потом также долго мучила собственное горло, потому что так, как мной задумывалось, не выходило, а когда вышло, появились трудности с окончанием песни, но, поизмывавшись с три дня над своими связками, мне таки удалось добиться нужного результата; правда горло пару дней болело, отчего я и выслушала целую лекцию от Хьюги Рюи… Сыграв этюд и отрепетировав песню, — было уже почти шесть, — я вернулась в комнату. Вспомнив утренний разговор Кобаяши и его недовольство, я надела джинсы, свободную, довольно-таки длинную футболку, сделала хвост и закрепила его «крабиком», и обула кроссовки. Не пустишь на порог, значит? Ну мы это еще посмотрим!.. Коротко мстительно улыбнувшись собственным мыслям, я повесила через плечо чехол с виолончелью, куда закинула и остальные необходимые вещи (нотную тетрадь, ручку, кошелек, ключи и телефон), и отправилась на встречу с недавно приобретенными хорошими знакомыми, которых я как-то не спешила возводить в ранг друзей. Добралась я до дома Кобаяши сравнительно быстро. Только я подошла к подъезду, как из него вышла почти вся группа. Как ни странно, одеты они были обычно — джинсы там, футболки, — а не в свои экстравагантные, можно даже сказать, сценические наряды. Сацуки почему-то не наблюдалось. — О! — удивленно выдал Хидеки. — А я как раз собрался тебе позвонить. — Но, окинув взглядом мою персону, он мгновенно изменился в лице: приветливая улыбка упала с его губ, а сам он немного скривился. — Это что? — провел он по воздуху указательным пальцем от уровня футболки до уровня джинс. — Одежда, — ответила я, указывая одним тоном на глупость вопроса. — Издеваешься, да? Ты сейчас больше похожа на пацанку, чем на девушку, — начал меня отчитывать рыжий. Парни позади него уже вовсю угорали над другом, обмениваясь фразочками типа: «Ну, началось, блин», «Вот же неугомонный» и так далее. Я махнула рукой на Хидеки, мол, отвали, достал, и обратилась к переговаривающимся, видимо, что-то вспомнившим, и ржущим парням: — А где Сацуки? — Он нас в кафешке ждет, — ответил Тсурукубо. — Мы сначала поужинаем, а уж потом займемся остальным. — Эй, Хидеки! — окликнул его Ямаока. — Пошли уже, а-то этот чудила до конца дня будет глазами сверкать. Когда мы толпой ввалились в кафе, Шиномия действительно сидел за нашим столом, находящимся в самом конце у стены, и со скучающим видом листал меню. Мы подошли к нему, расселись; Хидеки подпихнул меня к зеленоглазому демону, а сам уселся с краю, видимо, чтобы я не сбежала. Было дело: в прошлый раз, когда они всей компанией начали доводить Шиномию, и довели-таки, да так, что тот чуть полпомещения кафе не разнес, а я сбежала, пока они совместными усилиями успокаивали своего разозленного вокалиста, хорошо хоть официанты не вызвали полицию, а-то стало бы еще веселее. В этот раз заказывал Хирамаки. Блюд нам притащили столько, что у меня стало рябить перед глазами. Я взяла почти от каждого понемногу и начала неторопливо есть. — А ты точно наешься? — поинтересовался Тсурукубо одновременно и заботливо, и насмешливо. — Наемся, не переживай, — не отвлекаясь, кинув на парня короткий взгляд, с толикой ехидства ответила я. — Ну, обычно девушки много едят, — вставил свое слово Хирамаки. — Особенно худенькие, — поддакнул Хидеки. Я обратила на него взгляд и прищурила глаза: — Собираешься обсуждать мою фигуру? Своей недостаточно? — Он к тому, что тебе есть больше надо, — неожиданно даже для меня сказал Шиномия с понятным одной мне оттенком двусмысленности. Я перевела внимание на него, только теперь во взгляде появился гнев, так как я не забыла ему того оскорбления по поводу моих ног. — А от тебя ничего подобного вообще не хочу слышать. Много же ты знаешь, хам, — последнее слово я специально произнесла как обращение и вернулась к своему ужину. Парни в непонимании переглянулись друг с другом, пожали плечами, но спрашивать ничего не стали. После прилюдного подкалывания меня случился небольшой кавардак, который не мог не случиться. А все началось с упавшей вилки. Когда Тсурукубо полез доставать свою вилку, то, вместо того чтобы нормально вылезти из-под стола, он со всего маху и головой, и частью спины приложился об него, да так, что тот немного подскочил над полом. Некоторые напитки попадали и разлились, заливая собой всю деревянную поверхность, а другие — опрокинулись в тарелки с едой. Я отпрянула от стола и поджала ноги, смотря, как жидкость стекает с края на пол. — Вот черт, — потирая ушибленную макушку, вылез парень с вилкой в руке. Но когда заметил наши злые взгляды и очень злой взгляд Шиномии, а затем посмотрел на затопленный стол и блюда, то заметно сжался и поджал губы, не зная, что сказать. — Оплачивать все это, — указывая на стол, сказал Хирамаки, — будешь ты, — и, не сдержавшись, заржал. Он откинулся на спинку дивана, чуть сполз и закрыл красное лицо руками, заливаясь веселым хохотом и дрожа от него же. Ведать, так обрадовался, что не придется раскошеливаться. Смотря на одногруппника, не выдержали Кобаяши и Ямаока. Они, как один, отвернулись в сторону, облокотились на сиденье и начали тихо смеяться, трясся плечами. Я сначала посмотрела на одного, потом на другого, на третьего, и, в конце концов, мой взгляд остановился на Шиномии. Выражение его лица окончательно меня добило, — он приподнял одну бровь и смирял каждого друга взглядом, называющим их идиотами и одновременно выражающим мысль: какого черта тут происходит? — и я, не выдержав, тоже присоединилась к остальным. Только рассмешил меня Сацуки. Ко всеобщему сожалению, зеленоглазый демон не то чтобы не разделил с нами веселья, но даже ничего веселого в произошедшем не увидел. С самым раздраженным видом он вылез из стола, подошел к Хирамаки и достаточно грубо дернул того за плечо; парень подавился смехом и замер, хлопая глазами и растерянно смотря на недовольное лицо друга. Вся веселость из нас разом улетучилась. Отцепившись от Дайски, Шиномия обвел нашу компанию раздраженным взглядом. — Расплачивайтесь, и пошли, — спокойно, но холодно сказал он. — Ведете себя, как придурки, смотреть тошно, — и вышел из кафе. Я нахмурилась, захватила чехол, проскочила мимо Кобаяши и вышла вслед за Сацуки. Он сидел на скамейке недалеко от кафе. Я подошла, положила чехол и встала напротив, с осуждением смотря на парня. — Что такое? Будешь мне нотации читать? — покривил он губы в усмешке. — Да, буду, — злясь, ответила я. — Как придурок, ведешь себя ты. И тошно смотреть — на тебя. — Пакетик не дать? — любезно поинтересовался Шиномия. — Дай, — и я надену его тебе на голову, а снизу повяжу ленточкой, чтобы ты помучился, — железно отпарировала я. — Какого черта с тобой творится, а? Ведешь себя еще хуже, чем обычно. Твои друзья не заслужили такого отношения. Я вообще удивляюсь, как они тебя терпят. — А они не терпят, они не обращают внимания — привыкли уже, — сердито ответил Сацуки, скрестив руки на груди и сверля меня недовольным взглядом исподлобья. — Ах, привыкли, — протянула я, кивнув, прицокнув и невесело коротко усмехнувшись. — Да они просто смирились, потому что ничего не могут сделать, — раздраженно добавила я, уставившись ему в глаза не менее раздраженным взглядом. — Ты обращаешься с ними как последняя сволочь, а они даже обиды на тебя не держат. Да таких друзей нужно уважать, а не хамить и огрызаться без повода, когда приспичит, и свое поганое настроение попытаться держать в себе. Как я увидела и почувствовала, тебе бы научиться сдерживаться хоть чуть-чуть, а-то… — Заткнись, — резко встав передо мной, рыкнул Шиномия. — Я итак изо всех сил сдерживаюсь… — на этом моменте он заметно запнулся, но быстро вышел из тупика, — чтобы не заехать тебе как следует, даже не смотря на то, что ты девушка. — О! Эту песню я уже слышала! — язвительно ухмыльнулась я, с вызовом смотря в зеленые, сверкающие глаза стоящей передо мной «горе» (ибо внезапно почувствовала себя маленькой и беззащитной). — И ты мне уже успел «заехать», — передразнила его, — руку чуть не сломал, оттолкнул так, что я упала. Но знаешь, «заезжал» ты мне не всегда физически, а еще и морально. Так что оставь свои дурацкие угрозы тем, кто в них поверит, — на этой ноте я скрестила руки на груди и по-детски надула губы, глядя на парня, как и он недавно, исподлобья, только обвинительно и сердито. — Ты… — начал зеленоглазый демон, явно желая меня оскорбить, но, похоже, почему-то выбрал мирный путь, — ты просто невозможный человек. Я не знаю уже, что с тобой сделать, — его губы дрогнули, он приложил к ним кулак и скосил искрящийся взгляд в сторону. Я шагнула назад от греха подальше, но мои опасения тотчас же развеялись, когда я заметила, как его плечи подрагивают, а он сам еле сдерживается, чтобы не засмеяться. В итоге не сдержался — и прыснул со смеху. Смеялся тихо, раздвинув губы в искренней веселой улыбке и сверкая изумрудами из-под полуопущенных ресниц. Я, разомкнув губы, изумленно взирала на это явление и недоумевала, чего вообще происходит. Я выглядела настолько забавно, что он не сдержался?.. Да неважно! Шиномия Сацуки смеется! Это же… это же… Да нереально это! Я даже не заметила, как сама расплылась в доброй, можно сказать, радостной улыбке. Как и тогда, когда я увидела Шиномию без его маски «плохого парня»: когда в его глазах появилась слабая, но теплота, когда его взгляд стал «чистым», когда от него исходило то странное спокойствие, не подходящее под свое прямое определение, — мне вдруг стало легко и хорошо, и я, сама того не осознавая, смотрела на парня с непривычной мне нежностью. Но, как только из кафе вышли его друзья и окликнули нас, Сацуки вернулся в прежнее состояние, а я, испугавшись и за то, что он может заметить, и за то, что пару мгновений назад испытывала, спрятала улыбку. — Угомонился, пес бешеный? — подколол вокалиста Кобаяши, усмехнувшись и пихнув его в плечо. — О, не поубивали друг друга, — хихикнул Хирамаки и, хлопнув по спине Тсурукубо, деловито-насмешливо произнес: — Гони, проигравший. Хисако недовольно вручил ему какие-то монеты. — Что, Изанами-сан, прочистила этому чудику уши? — весело, улыбчиво кивнул Ямаока на сердито хмурящегося, но ничего не говорящего Шиномию. — Наржались, ненормальные? — осведомился Сацуки, перебив меня, не успевшую издать и звука, только рот открыв. — А теперь потопали. И мы, переговариваясь о чем-то незначительном, выслушивая подкалывания рыжего над вокалистом и слушая их задушевную, привычную перепалку, так дошли до квартиры. Дальше не было ничего необычно: Шиномия, благодаря долгой дружбе с Хидеки разбираясь в аппаратуре звукозаписи, руководил процессом записи песни, то «пиная» ребят за испорченное в каких-то местах инструментальное исполнение, то на меня наезжая за «витание в облаках», «сбивание с ритма» и так далее. К ребятам вернулось безудержное веселье, поэтому ошибок было много, да еще и потому, что они с периодичностью заражали меня этим весельем, а оно сбивало меня. Но с весельем пополам мы, как надо, записали песню, и вернулась я в свою комнату к одиннадцати часам, уставшая, радостная и загруженная одним-единственным весомым вопросом, решение которого решила оставить на завтра.