голод

– Я не понимаю, как ты мог упустить их, – устало произнес Сокджин, зарываясь пальцами в густые черные волосы. Намджун угрюмо молчал, сидя на стуле возле стола, и прижимал к разбитому носу пакет со льдом. В висках гудело; с правой стороны пульсировал глухой болью наливающийся синяк. Боль ворочалась и в животе – слабо, словно умирающее животное, но давала о себе знать время от времени при резком вздохе или неосторожном движении. Сокджин больше не кричал. Его вообще редко когда можно было увидеть вышедшим из себя – Сокджин всегда был спокойным и уравновешенным, а после того, как потерял семью, это спокойствие обросло глухой каменной коркой. Но когда Намджун вернулся с потеками крови на лице и сообщил, что задание провалено, Сокджина прорвало. Обидные слова сотрясали воздух, но те, кому они были предназначены, не могли их услышать. Это была даже не злость – дошедшее до точки отчаяние. Отчаяние, которое затопило через край, которое раздавило каменную корку холодноватой отчужденности, которое плескалось и пузырилось, и плакало в непривычно живых сокджиновых глазах. Поэтому Намджун не проронил ни слова, пока Сокджин буквально не свалился в свое кресло за столом, оседая и сдуваясь, обессиленный. – Я не понимаю, – по слогам повторил Сокджин. – Я не встречал еще таких, – Намджун подбирал слова очень осторожно, не зная, как рассказать, кто ждал его в стенах полуразрушенного здания. Намджун не смел ждать от Сокджина понимания, а тем более сейчас, когда тот сидел без привычного панциря живым мясом наружу. Когда такие люди ломаются, это значит, что мир умирает. Намджун очень не хотел умирать. Да и никто не хотел. – Он разговаривал со мной, – не спеша продолжил Намджун, и хотя Сокджин на его не слова не реагировал, Намджун знал, что его внимательно слушают. – И они, кажется, научились заботиться друг о друге. Тот, за которым я гнался, он... кричал. Я думал, что он кричит как и все, перед смертью, но это было другое. Предупреждение тому, второму, который ждал его. Сокджин ответил только спустя какое-то время. На его лице, мягком и беззащитном после истерики, стали медленно проступать прежние каменные черты. Но оно все еще оставалось живым – живые губы, живые, полные боли глаза, живые морщинки с затаенной желтизной горечи вокруг век. Он казался таким уязвленным. Таким неспособным принять даже помощь, которую Намджун не мог ему оказать. Двое в лодке раздирают дно окровавленными изломанными пальцами. – Хочешь сказать, что твари, которые лазали по школе в поисках жратвы, не тронули тебя? – Доктор осмотрел меня. Я чист, – пожал плечами Намджун. – Это ведь был он, правда? – Сокджин не смотрел на Намджуна, но голос его дрожал. Намджун не ответил. Ведь и так все было ясно. Сокджин знал его почти с самого рождения. Сокджин видел его насквозь. И когда Намджун, получив звание капитана, попал к нему в отделение, он был счастлив так же сильно, как несчастен сейчас. Тишину в кабинете нарушал лишь отдаленный вой сирен и потрескивание рации, что доносилось из соседней комнаты. За дверью послышались тяжелые шаги, что быстро ускорились на бег. Здание, в котором размещалось отделение, не спало никогда, оно было полным звуков и затаенной враждебности пополам с немым отчаянием. Все понимали: паники в этих стенах быть по определению не может. Солнце взошло несколько часов назад, но его лучи не пробивались сквозь плотно зашторенные жалюзи. – Сколько времени прошло с задания? – через время спросил Сокджин. Не было нужды уточнять, с какого. – Неделя. – В таком случае это не мог быть Чимин. Вирус убивает человека меньше чем за сутки... – Так в том-то и дело, – перебил Сокджина Намджун и принялся расхаживать по комнате, не в силах оставаться на одном месте. – Ты же знаешь, что я не мог перепутать. – Знаю, – тяжело вздохнул Сокджин и подтянул колени к груди, обхватив их руками. – Поэтому я говорю тебе, что это был кто-то другой. – Это был Чимин, – возразил Намджун, останавливаясь возле закрытого окна. – Я видел именную бляшку на кармане его рубашки. Но он был совершенно не таким, как другие зараженные. – Что именно в нем отличалось? – в голосе Сокджина постепенно затвердевала расплавленная сталь. Намджун не оборачивался, но видел, как тот выпрямляется в кресле и расправляет плечи. Все возвращалось на свои места. – Такое впечатление, что вирус развивается очень медленно. В глазах были только проблески желтого. Я видел укус... – Намджун запнулся, голос дрогнул. Он глубоко вдохнул и продолжил, игнорируя нарастающую боль в висках. – Он был почти заживший, но отмершей кожи было совсем мало. Во всем остальном Чимин выглядел как нормальный человек. И вел себя так же, – добавил Намджун едва слышно. – Недаром ему одному ты поддавался на тренировках, – ядовито хмыкнул Сокджин, шелестя документами в ящике стола. – Это все? Намджун потер виски, пытаясь вспомнить. Боль сменилась с глухой, пульсирующей на острую, она вгрызалась иголкой в виски, перевирала мысли, смешивала краски. Болела голова, болел разбитый нос, ныли от постоянного напряжения мышцы. Только сердце билось ровно и глухо, потому что все эмоции остались втоптанными в грязь со следами чиминовой крови у той бетонной стены. – Еще ногти, – Намджун на секунду позволил картинке развернуться перед глазами. Чиминова рука, отворачивающая отодранный клок рубашки. Широкая ладонь с короткими пальцами, которые в жару опухали, Чимин всегда жаловался по этому поводу... Но сейчас детские ладошки, которые так любил целовать Намджун с утра, были изможденными и неузнаваемыми до отвращения, с залежами грязи под ногтями. Длинными отросшими заостренными ногтями. – Его ногти стали заостренными. Я никогда такого не встречал, – добавил Намджун. – Я тоже, – ответил Сокджин как-то рассеянно. Намджун обернулся – тот сидел, склонившись над столом, и быстро что-то писал. – Что ты делаешь? – Выписываю приказ. Отправишься на поиски. Найдешь и уничтожишь их. Намджуна передернуло. Наверное, это был последний шанс. – Джин, это шанс. Понимаешь? – Намджун говорил быстро и сбивчиво, уже не боясь задеть, а наоборот, пытаясь продраться сквозь кости и мясо до самого сокджинового сердца, сжать его между пальцами и кричать в самое ухо, чтобы быть услышанным. – Они другие. Они сопротивляются вирусу невероятно долго. Мы можем поймать их, отдать ученым... черт возьми, ведь кто-то занимается этим, верно? Этот вирус... его можно уничтожить. Кто-то должен об этом думать. – Кто-то. Но не мы, – Сокджин встал, потянул затекшие мышцы. Повернулся к Намджуну, и в лице его не было ни намека на того заплаканного истеричного ребенка, что бесновался полчаса назад. – Не пытайся спасти его, Намджун. Не бравируй своим положением. Наше дело – зачищать город от этих тварей. Свинец. Тяжелый свинец, сковывающий нахмуренные брови, дрожащие ресницы, сурово сложенные губы. Свинец в глазах, бултыхающийся в жидкой боли. Свинец в голосе, тяжелый, беспощадный. – Не воображай себе, что ты можешь его вернуть, Намджун. Нам это не под силу. Кому-то, может быть, да. Но каждый должен быть на своем месте. Иначе умрем все, – Сокджин выговаривал каждое слово четко, словно читал приказ с распечатанной бумажки. – Да тебе насрать, что с нами будет, – зло выплюнул Намджун, пока внутри разливалась черная злость. Сокджин приподнял брови. – Легко судишь, капитан. Но я не буду злиться на тебя. Потом ты поймешь, что я прав. Потом, когда твой драгоценный Чимин вцепится в чью-то глотку... в твою, например. Намджун дернулся, как от пощечины. – Чимин такого не сделает. Сокджин хмыкнул и отвернулся к столу, шаря рукой в поисках мокрой печати. – Найдешь и уничтожишь, – повторил Сокджин и, услышав жадный глубокий вдох, твердо добавил: – Капитан Ким, это приказ. Намджун не ответил. Молча взяв пропечатанную бумагу, он поклонился и вышел из кабинета.