Мёртв или всё-таки жив?

- Этот мальчишка находится в коме уже больше двух лет, сомневаюсь, что он когда-нибудь выкарабкается. Но его родители слишком упрямы, потратили уже огромную сумму денег для искусственного поддержания жизни своего чада. В какой-то степени я их понимаю, не хотел бы потерять, к примеру, своего сына, но однажды деньги закончатся и нам придётся отключить его от аппарата. Жаль мальчишку, ещё совсем молодой. Элизабет, снимите показатели с приборов и переходите к следующему пациенту, мне нужно отлучиться на десять минут. Шумно вздохнув, врач дописал что-то на листке бумаги, отдал распоряжение медсестре и широким шагом удалился из одиночной пустынной палаты, в которой на кушетке, окружённой различными приборами, лежал совсем бледный светловолосый паренёк, на вид лет семнадцати. Жизнь сыграла с ним злую шутку. Авария, произошедшая ровно два года и восемнадцать дней назад – лишила его будущего. Кома. Это слово звучит как приговор. И многие, даже самые близкие, к сегодняшнему дню уже перестали верить в хороший исход этой истории. Даже родители и те всё реже и реже навещали своего сына, хоть и исправно платили за аппарат искусственного жизнеобеспечения, доплачивали врачам, чтобы те приглядывали за их ребёнком, в общем – делали всё, чтобы у сына был ещё хотя бы малюсенький шанс на поправку. Но, должно было случиться действительно чудо, чтобы мальчишка вернулся в реальный мир. И оно произошло. Тогда, когда никто не ожидал. - Хей, парень, ты такой милый. Может, хватит уже лениться и валяться в постели? Гляди, какая сегодня хорошая погода. Солнце светит, ветра почти нет. Самое время приударить за девчонками, а ты валяешься здесь. Тепло улыбнувшись, медсестра быстро списала показатели приборов и подошла к ребёнку, убрав тому отросшие светлые волосы с исхудавшего лица. И как раз в эту секунду ясно-голубые глаза паренька открылись, практически мгновенно закрываясь. Шокированная таким фактом девушка едва не свалилась на пол, запнувшись о какие-то провода. Она явно не ожидала подобной реакции, поэтому в первые секунды даже не знала, что делать, с открытым ртом уставившись на пациента. Однако, быстро сообразив, что к чему, Элизабет изо всей силы нажала на тревожную кнопку. Считанные секунды – и в палате появилось сразу три человека, одним из которых оказался тот самый врач, что вышел из помещения буквально минуту назад. - Он… он только что открыл глаза. Эта новость, само собой навела много шороху. Докторишки, как муравьи конфетку, облепили мирно спящего парня, о чём-то шумно беседуя. Чудо случилось прямо на их глазах, сегодня, тридцатого августа этот ребёнок родился заново. POV. ??? Совершенно опустошённый, без каких-либо мыслей в голове, без каких-либо чувств и эмоций я медленно приоткрыл глаза, сразу же щурясь от яркого света, ударившего в них. Рядом были слышны какие-то голоса, и появилось ощущение, что звучат они словно из-под огромной толщи воды. Нет, мне было совершенно неинтересно, кто эти люди и зачем они бубнят под самым носом. Я от чего-то так устал и жутко хотел спать, только замолчите, пожалуйста. Вы действуете на нервы. Дайте ребёнку отдохнуть ещё немного… Ребёнку? Да, кажется, я ребёнок. Ребёнок, который очень хочет спать. Но нарастающий гул мешает ему это сделать. Не прошло и секунды, как глаза закрылись, так ничего и не увидев. Они просто не успели сфокусировать, но мне было всё равно. Я не знал, где я, не знал, кто я. Это было неважно. Хотелось спать, и я не собирался сопротивляться этому желанию. Таким макаром прошло несколько дней. Практически всё время я был в бессознательном состоянии, лишь пару раз в день на доли секунд приоткрывая глаза. Естественно, рассмотреть ничего не успевал, да и не пытался, слишком сильная слабость одолевала тело. Что я, кто я, где я – до сих пор было не важно и неинтересно, всё, чего хотелось – долгий и здоровый сон. И это не казалось странным, ведь в голове не было понятий о том, что нормально, а что странно. В голове не было ничего, совсем ничего. Лишь изредка там появлялись какие-то видения, похожие на сны. Возможно, они были цветными, возможно, чёрно-белыми. Я не знал, потому что не различал цвета, да и вообще не знал, что такое цвет. Видения быстро забывались, улетали из головы, снова оставляя пустое место. Мне так было хорошо. Не было страха, не было тревоги, ничего не беспокоило меня в этой сладкой долгой дремоте. Спустя двенадцать дней, я впервые открыл глаза на более долгий срок. Я не мог двигаться, не мог говорить, но отлично различал взглядом предметы, людей, мог фиксировать внимание на том, что движется, но до сих пор не понимал, что мне говорят, не реагировал на раздражители вроде света, не взаимодействовал с людьми. Не знаю, как точно описать это состояние. Я то ли не мог этого делать, то ли не хотел, то ли так и должно было быть. Впрочем, я был в сознании, и некоторым этого уже было достаточно. Например, какая-то средних лет ухоженная женщина часто сидела рядом со мной, то заливаясь слезами, то светясь от счастья. Она аккуратно брала меня за руку, смотрела в глаза, что-то говорила, слегка поглаживая ладонь. Я же не знал, кто она такая, и порой даже не смотрел на неё, отведя взгляд куда-то в сторону и зафиксировав его на каком-либо предмете. Что меня в нём привлекало – не понятно. Мыслей в голове до сих пор не было, как и чувств, эмоций, воспоминаний… Всё было одинаково. Каждый день на протяжении целого месяца я просто смотрел по сторонам, не делая больше ничего, не издавая никаких звуков, не шевелясь и ничего не говоря. Всё это время за мной тщательно ухаживали, и, хоть я ничего и не понимал, глубоко в душе всё равно был благодарен этим людям. В определённый день что-то в моём состоянии начало меняться. Я начал «узнавать» некоторых людей, появляющихся в поле зрения. Не то, чтобы я понимал, кто они, или вспоминал их имена и внешность. Это было что-то типо рефлексов. Ну, знаете, рядом с той женщиной становилось тепло и приятно, я иногда улыбался, и сердце начинало биться быстрее. Приходил ещё мужчина, реакция на которого была практически такой же, но чуть более слабой. Кто они – непонятно, но рядом с ними мне хорошо, а это главное. Со временем прошло и осознание банальных вещей, к примеру, того, что я человек, вокруг меня люди, я лежу на чём-то мягком и удобном. Заведение, в котором я лежу – больница. Как я сюда попал – непонятно. Как меня зовут – тоже является тайной. Воспоминания о прошлой жизни напрочь отсутствуют. И это… странно? Да, думаю, это странно. Примерно же в это время я начал понимать то, что мне говорят, и то, что от меня хотят. Я начал различать голоса людей и понимать их речь. Появилось желание начать двигаться. Поначалу это были лишь небольшие движения пальцами рук. Но со временем движения становились всё более масштабными и выполнялись с каждым разом всё лучше и лучше. Понимание речи кое-что прояснило. Оказывается, та неизвестная мне женщина – моя мать, а мужчина – её муж, то есть - мой отец. Это уже была, какая-никакая, но информация. Однако хоть я и смог это узнать – воспоминания о прошлом никак не возвращались, и это начинало беспокоить. Я чувствовал себя маленьким ребёнком, с которым все носятся, и отчасти это было даже приятно, хоть и чувствовал себя я откровенно паршиво. С каждым днём улыбка всё чаще и чаще посещала моё лицо, я радовался по причине и без, стал несколько ленивее и с неохотой выполнял каждодневные упражнения по восстановлению двигательных функций, мелкой моторики пальцев и речи. Да-да, я наконец-таки смог начать произносить звуки, затем буквы, но до сих пор с трудом ворочал язык, хотя хотелось сказать так много! Узнал своё имя, начал отвечать на лёгкие вопросы словами «да» и «нет», а совсем недавно… - Ну что, Майкл, как себя чувствуешь? В палату вошёл уже знакомый мне врач, низенький, смешной, в синем медицинском костюме с коричневой папкой в руках и какими-то листками на ней. Мне всегда было интересно, что там написано, но сказать это было невозможно, а тянуться руками.. ээээ… глупо. Я, хоть ничего и не помню, всё равно не настолько туп и отстал, чтобы не понимать, что это действительно глупо. Да, иногда соображаю очень плохо и долго, не могу в уме складывать цифры, но это же глупости! Зачем мне эти цифры? Я был бы не против пойти сейчас и прогуляться. Из окна открывается прекрасный вид. Зима, снег, машины. Так красиво! Такое чувство, что раньше я всего этого никогда не видел. Всё так в новинку, всё так интересно! На вопрос доктора я лишь улыбнулся и продемонстрировал свой хиленький бицепс, тем самым говоря о том, что всё просто прекрасно, за исключением того, что мне уже надоело лежать на одном месте, заниматься всякими зарядками, упражнениями для даунов и прочей ерундой. - Эх, совсем никуда не годится. Давай-ка попробуем сказать слово «Хорошо». Повторяй за мной «Хо-ро-шо» - Х..р..о, - невнятно прохрипел я, заметно картавя. И я, и врачи и даже родители давно заметили то, что я картавлю. И это никак не получалось исправить. Хотя раньше, вроде бы, я умел нормально выговаривать букву «Р». По крайней мере, так сказала мама. Мама… Хоть она и была мне матерью, но я никак не мог вспомнить хоть что-нибудь из нашего с ней прошлого. Я не мог проявлять искренние эмоции, но уже того, что я жив, и того, что я улыбаюсь – ей вполне хватало. И это отчасти грело мне душу. Она любит меня и заботится обо мне. Это очень. Нет. Очень-очень. Или даже очень-очень-очень-очень круто! - Ещё раз. - Х..о..шэ, - слово опять не получилось, и я легонько стукнул кулаком по одеялу. Почему легонько? Сил в мышцах до сих пор не было, хотя прошло уже почти пять месяцев. К концу подходила зима, а мне так хотелось поваляться в снегу! Когда открывали окно, ветер иногда заметал в него пару снежинок, кладя их на моё загорелое лицо. Снег был такой прохладный и так вкусно пах свежестью, что я чуть ли не выл, когда окно спустя пару минут тут же закрывали – не хотели, чтобы мой ослабший организм простыл. - Ну-ну, терпение, мой друг, терпение. Не торопись, мы тренируемся всего пару недель, а ты уже достиг приличных результатов. Многие не могут даже звуки произносить в таком состоянии. - Да я устлал узже не тропица! – гневно выдавил я, сам удивившись тому, как разборчиво и чётко прозвучали сказанные слова. Это был прорыв в лечении. И с того дня всё пошло куда быстрее. Однако, на смену предыдущим проблемам пришли новые. Как только способность к речи восстановилась почти полностью, я начал спонтанно что-то вспоминать. Это были очень странные события, которые я видел впервые. Они были достаточно чёткими и продолжительными, но только запутывали меня. Так же, как и моих близких, тогда впервые узнавших, что я совершенно ничего не помню. Для них это стало трагедией. Хоть подозрения и были, но надежда оставалась, однако, когда я начал говорить и мне начали задавать всё более существенное вопросы, всё всплыло наружу. Я не мог правильно назвать имя своей биологической матери, дату своего рождения, иногда переставал откликаться на своё имя. Всё в голове словно спуталось и мешало мне мыслить трезво. Иногда я начинал говорить сам с собой, мог забыть какие-то слова и вообще забыть, как и что нужно говорить, выдавливая несусветный бред. Однажды ответил доктору на французском языке, шокировав его. Было дело - назвал мать именем отца, а медсестру именем доктора. Всё перемешалось, и я ничего с этим не мог поделать! Особенно удивляли странные пристрастия, однажды, я попросил у врача пиццу, попкорн и колу, которые мне, само собой, не дали из-за слабости организма. Так же удивляли приступы неконтролируемого веселья, активности или наоборот собранности или злости. Иногда я мог впасть в транс и какое-то время не реагировать совершенно ни на что, уставившись в одну точку. Это было странное и пугающее время, длилось оно всего десять дней, но и я, и моя семья, и врачи за это время успели натерпеться моих выкидонов. Благо, всё это кончилось и странная болезнь, завладевшая моим телом, пошла на спад. Однако некоторые пристрастия остались. Например, я перестал нормально есть здешнюю еду и требовал пиццу, совсем как маленький ребёнок. Само собой – не получая её. Радовало одно, начало проясняться сознание, я стал осмысливать свои поступки и то, что я говорил, стал осознавать то, что со мной произошло. Понял, как попал в больницу, ощутил себя наконец-таки живым человеком и с каждым новым днём становился крепче и человечнее. Зарядки и прочие упражнения, выполняемые поначалу с огромным трудом, теперь давались мне с необычной лёгкостью. Благодаря развивающим играм, я стал мыслить более чётко и ясно, начал думать логически и разложил по полочкам кое-что из своей прошлой жизни до аварии. Да, были среди тех сумбурных образов действительно реальные события и это, несомненно, радовало. Не поверите, но таким темпом прошло ещё несколько месяцев и наступило лето. Я наконец-таки стал похож на нормального человека и врачи решили, что нет больше смысла держать меня в этой клетке, сошедшись на том, что упражнения можно продолжить выполнять и дома. В июне последовала долгожданная выписка. Однако, прежде, чем вступить в мир людей, мне нужно было сделать ещё несколько важных вещей…

***

POV. Мастер Сплинтер - Лео, мастер просил тебя зайти к нему. - Понял.

…

В последнее время меня начали беспокоить странные образы во время медитации. Мой младший сын, погибший год назад, я словно чувствовал его. Совсем рядом, так близко… Но образ каждый раз ускользал из виду. Я не успевал за него схватиться. Моё сердце до сих пор болит за сына. Может быть, я просто не хочу его отпускать? Но я должен. Чтобы Микеланджело было спокойнее. - Мастер, вы звали меня? - Проходи, Леонардо. Садись. - Сын мой, у меня есть важный разговор. Это касается твоего младшего брата. - Мастер, я понимаю, но я ничего не могу сделать с Донателло, его слишком сильно задел тот случай. Я правда пытался, учитель, но мы уже не те, кем были раньше. - Нет, Леонардо, ты не так понял. Я хочу поговорить о Микеланджело. Есть кое-что, что меня беспокоит в последнее время…