Каким будет твое желание?

What if the storm ends and I don't see you As you are now ever again? The perfect halo of gold hair and lightning Sets you off against the planet's last dance Snow Patrol — The Lightning Strike

Томас всегда плохо понимал людей. Почему они делают то, что делают, говорят то, что говорят, что за процессы происходят в их головах, что заставляет их думать так, а не по-другому. Но еще больше Томас не понимал самого себя. Порой ему казалось, что он наблюдает за собой со стороны, отчаянно пытаясь сопоставить в голове этих двух абсолютно разных людей. Думать одно, а говорить совершенно другое — в этом был весь он. Томас не мог понять, не мог разобраться: что заставляло его делать все эти странные вещи, говорить все эти слова, что послужило этому абсолютному контрасту в мыслях и поступках. Иногда Томас даже забывал, где кончается притворство, а где начинается он сам, настоящий он, без фальши, искренний и самоотверженный. Держать мысли и эмоции при себе — так всегда было проще. С появлением Ньюта в его жизни, Томас окончательно убедился в том, что понять себя — это непостижимая задача для него. Все эти желания, порывы, слова, все, что переполняло его целиком — это было невозможно понять, невозможно принять, это шло вразрез с его представлениями о том, что верно и правильно. Но потом Ньют улыбался и с очаровательной небрежностью заставлял Томаса думать о том, что все, что было до их знакомства — именно это было неправильным, а сейчас, в это самое мгновение, пока он улыбается — все правильно. И мир вокруг рушился, погребая под своими обломками то, во что Томас верил до того, как увидел эту улыбку. Ньют построил для него новый мир, прямо на руинах старого. Есть совсем простые вещи, которые делают Томаса счастливым. Опьяняют густым, почти осязаемым, но каким-то болезненным счастьем. Когда Ньют легонько касался его руки в попытке отвлечь от раздумий. Когда глубокой ночью, проснувшись от кошмара, Томас засыпал, слушая его размеренное тихое дыхание. Когда Ньют смотрел ему в глаза, и в его взгляде был весь спектр эмоций, доступный человеку. Когда они просто сидели рядом, слегка касаясь друг друга плечами. Такие простые вещи, но именно в эти моменты Томас как никогда четко осознавал, что действительно живет. Простые вещи, которые делали весь его мир. Новый мир, который Ньют построил только для него одного. И признаться себе во всем этом было почти невыносимо. Так же невыносимо, как и позволить себе настолько привязаться к кому-то, кто должен был уйти из твоей жизни также неожиданно, как и вошел в нее. Стадия отрицания подошла к концу. Томас не знал, сколько так сидел на кровати — час, два или половину вечности. Книга, что лежала на его коленях, так и осталась открытой на первой странице. Откинув голову назад к стене, он захлопнул книгу и бросил ее рядом с собой. Томас поражался сам себе — когда он успел стать таким? Но просто так сложилось: все, что касалось Ньюта, выбивало его из колеи. Циферблат настенных часов радостно сообщил ему, что время уже давно перевалило за полночь, но сна не было ни в одном глазу. Завтра ему снова рано вставать, снова идти на занятия, снова слушать всю ту ерунду, которую им настойчиво втемяшивают в головы уже не первый год. Томас знал, что Ньют в гостиной на первом этаже. После того, как Минхо с Терезой ушли, они не сказали друг другу ни слова. И Томас злился на Ньюта. Злился, что только он боится расставания, что только у него в душе полнейший кавардак, что только он не знает, что делать. Тереза сказала ему принять обдуманное решение, но думалка отвалилась сразу с ее уходом. Какие решения тут вообще можно принять? Когда Томас свесил ноги с кровати, настроенный крайне воинственно, дверь в комнату открылась, и в проеме показалась светлая макушка Ньюта. При виде него Томас мгновенно растерял весь свой воинственный настрой. — Чего? — как-то грубо поинтересовался он. Ньют вздернул брови. — Пришел проверить, жив ли ты. — А с чего мне помирать? Ньют пожал плечами и зашел в комнату. Развернув стул спинкой к Томасу, он перекинул через него ногу и сел, выжидающим взглядом уставившись на него. — Чего? — во второй раз поинтересовался Томас, совершенно не представляя, что Ньюту от него нужно и о чем вообще с ним разговаривать. — Скажи мне честно, — внимательные глаза встретились с его, — тебя так взволновали слова Терезы о том, что я должен вернуться? Томас вспыхнул, чувствуя, как предательски начинают гореть уши. — Нет. — Я попросил ответить честно. Он почти с мольбой уставился на Ньюта. Господи, чего он этим добивается. — Допустим, я скажу, что да. Дальше что? — То есть ты не хочешь, чтобы я уходил? — на лице Ньюта промелькнула улыбка. — С чего бы мне не хотеть, — промямлил Томас, опуская глаза куда-то в сторону пола. — А, ну раз так, то давай. Загадывай желание, и дело с концом, — Ньют прищурился. Желание. Вся жизнь Томаса теперь крутится вокруг этого долбаного желания. Неужели так сложно сказать «хэй, Томас, ты не хочешь, чтобы я уходил, я тоже не хочу уходить, давай ты загадаешь, чтобы я остался, и мы будем счастливы вместе до конца твоих дней»? Вот только Томас нутром чувствовал, что не все так просто. А Ньют напротив него словно пытался вывести его на чистую воду. Он сжал кулаки, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшей злостью. — Загадывай желание, Томми, — продолжал настаивать блондин. Черт возьми, Ньют. В какую игру ты играешь. Томас вскочил с места, тремя широкими шагами преодолел расстояние между ними и схватил Ньюта за футболку. Он знал, что в его глазах сейчас плескается смесь ярости и отчаяния, но ничего не мог с собой поделать. — Загадать, значит? — прорычал Томас. — Хорошо, твоя взяла. А теперь развесь свои очаровательные уши и слушай сюда. Мое желание таково: я хочу, чтобы… Ему зажали рот рукой прежде, чем он успел закончить. Ньют смотрел на него почти с испугом. Ну и как это понимать? Сам только что чуть по стене не прошелся, заставляя его загадать желание, а теперь вот это? Томас не понимал его. — Заткнись, — Ньют сильнее надавил ладонью; его глаза были полны негодования, — заткнись, — повторил он и, приблизив свое лицо к Томасу, с досадой выдохнул: — И трахни меня уже наконец. Почему тебя обо всем нужно просить? Томаса просто разбомбило. Он свел брови домиком, лихорадочно пытаясь сообразить, послышалось ему или нет. Но Ньют продолжал смотреть почти с вызовом. — Мне повторить? Нет, повторять не нужно. Томас вцепился пальцами в тонкое запястье Ньюта, отстраняя его ладонь от своего лица, а другой рукой смял футболку на его груди, рывком ставя на ноги. Стул с грохотом полетел куда-то в сторону, и Ньют от неожиданности охнул, когда Томас обхватил его за бедра, приподнимая над полом и заставляя сесть на стол. Он оперся руками о стол по бокам от Ньюта и наклонился вперед, ловя губами его дыхание. Томас ждал, что Ньют поцелует его первым, но тот лишь слегка повел плечами, и Томас не увидел — почувствовал на его губах довольную ухмылку. И когда он ощутил, как блондин скрещивает позади него ноги, прижимая крепче к себе, Томас подался вперед, слегка касаясь чужих губ, едва ощутимо, дразня. Внутри все возликовало, когда он понял, что Ньют сдался, разом накрыв его губы поцелуем. Томас чувствовал, как его холодные пальцы вцепились в его затылок, пытаясь притянуть еще ближе. Где-то здесь должны были быть мысли о сорванной крыше и подгибающихся ногах, но у Томаса в голове была лишь блаженная пустота. И не было ничего, кроме требовательных губ Ньюта, его тонких рук, которые цеплялись, притягивали, умоляли, его длинных ресниц, которые щекотали щеку. Это не было похоже на страсть или влечение, это было чистой воды безумие, которое окатило Томаса с ног до головы, вышибло рассудок и лишило даже малейшего шанса вновь его обрести. Он приник губами к шее Ньюта, запуская отчего-то дрожащую руку под его футболку. Накрыв ладонью его спину где-то между лопаток, Томас сильнее прижал к себе чужое тело, каждой клеточкой ощущая, как колотится сердце Ньюта. Или это его сердце? Он уже не понимал, не различал, а кровь стучала где-то в висках. Томас уткнулся носом в сгиб шеи Ньюта, пьянея все сильнее с каждым вдохом. Тот нетерпеливо укусил его за ухо, и, наверное, это бы было даже больно, если бы не было так приятно. Ньют движением руки оттолкнул его от себя, и всего через секунду не успевший ничего сообразить Томас оказался прижатым к стене. Он целовал его с таким исступлением, что ему начало казаться, что через этот поцелуй у него попросту заберут душу. Но Томас был бы совсем не против. Наоборот — он хотел ее отдать. И, кажется, уже отдал. В этом поцелуе каждый пытался одержать победу, взять верх, но ни тот, ни другой не подозревали о том, что оба уже давно проиграли. Томас провел ладонями по узким бедрам и ухватился за край футболки, начав тянуть ее наверх. Ньют отстранился на секунду и сам снял футболку, которая впоследствии полетела туда же, куда и стул. Одежды было мало, но каждый ее сантиметр мешался, раздражал, и хотелось избавиться от нее, избавиться поскорее. Несколько шагов до кровати они шли целую вечность — Томас не мог заставить себя оторваться от этих зацелованных губ, этой белой шеи и бессовестно торчащих ключиц. А Ньют только ухмылялся — довольно, удовлетворенно, почти с блаженством, и Томасу ничего не оставалось, кроме как жадно сцеловывать эту ухмылку с его губ. И то, насколько неописуемо приятно было прижимать Ньюта к кровати, насколько волшебно было понимать, что это ты, а не кто-то другой, и то, как он запрокидывал голову, позволяя языком обводить его острый кадык, и то, насколько сладкий стон сорвался с его губ, когда Томас опустился ниже — все это разрывало мир на тысячи осколков, которые спустя мгновение снова собирались воедино. И Вселенная сузилась до размеров этих пронзительных темных глаз напротив. Каждое движение дробило сознание на соты. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд выворачивали душу наизнанку и оголяли нервы. И Томас всем своим существом впитывал эти мгновения. Он больше не ощущал этой пустоты внутри — впервые за долгое время он был полон, до самых краев. Желание, граничащее с одержимостью, страсть, которая раскаленной лавой текла по венам, выжигая изнутри, ощущения, которые взрывали сознание — все это слилось воедино, и Томас чувствовал себя безумцем. Ньют каждым своим движением, каждым тихим стоном, который позже сменился криком, доводил почти до исступления, заставляя хотеть большего, вызывая непреодолимое желание стать еще ближе. Ньют царапал его плечи, выгибался в спине, прятал лицо где-то в сгибе шеи Томаса, и тот снова ловил губами его стоны, снова зарывался носом в волосы около его уха, вновь и вновь теряя ускользающую связь с реальностью. Их сбившееся дыхание смешалось, и Томас не мог отвести взгляда от этих глаз. Он видел в них свое отражение, настолько четкое, что в голове промелькнула смазанная мысль о том, что в глазах Ньюта не только его собственная душа, но теперь и душа Томаса. Есть совсем простые вещи, которые делают весь его мир. И каждая из этих вещей была наполнена Ньютом.