Холод

Час четвёртый. Температура: -25. Количество выбывших участников: 4. - Пруссия! Германия нёсся по серым переулкам, слыша, как его ноги выбивают дробь о холодный асфальт. Его дыхание облачками пара вырывалось в морозный воздух. - Пруссия! - крикнул он в звенящую холодом тишину. Город отвечал ему леденящим душу молчанием. "Verdammt! Пруссия не из тех, кого обходят стороной неприятности! Мы должны предупредить его о падальщиках!" В его мозг закралось недоброе предчувствие. Внезапно Германия понял, что вся эта игра не стоила свеч. Когда они согласились на участие в ней, они и подумать не могли о том, насколько всё в ней на самом деле серьёзно. Теперь же, если верить словам той коллекционерши метёлок, многие из них были фактически обречены на смерть. "Нет, если мы успеем предупредить их о падальщиках!" "Поэтому... никогда не поздно измениться", - сказала та странная женщина. - Пруссия! - снова позвал Германия. Город ответил ему привычной холодной тишиной. Германия остановился. Согнувшись, он упёрся руками в колени и замер, пытаясь отдышаться. Голова его шла кругом от нехватки кислорода, лёгкие отчаянно сокращались, пытаясь вобрать в себя побольше обжигавшего горло холодом воздуха. - Пруссия, - раздражённо выдохнул Людвиг. - Не дай мне снова потерять тебя! Он склонил голову и спрятал глаза, услышав торопливые шаги за своей спиной. - Германия, - мягко окликнул его тихий голос, и Германии даже не потребовалось оборачиваться, чтобы представить взволнованный вид Италии, удивлённого столь спонтанной пробежкой. - Мы должны их предупредить. Всех, - не дожидаясь вопроса, ответил Людвиг. Он выпрямился и повернулся к Фелечиано, но тот поспешно отвёл глаза и сгорбил плечи. - Нет, - тихо выдохнул итальянец. - Это было бы нечестно. - Что нечестно, Италия? Что? - воскликнул Германия, и Варгас чуть не подскочил от суровости, внезапно прозвучавшей в его голосе. - Желать спасти других нечестно? Стремиться спасти их от смерти нечестно? Что, что не устраивает тебя опять? Италия промолчал, избегая смотреть Германии в глаза. - Италия, смотри на меня! - взревел Людвиг. - Verdammt, так трудно сказать, что тебя не устраивает? Внезапно Венециано резко обернулся и вскинул подбородок. В его карих глазах стояли слёзы. - Меня всё устраивает! - воскликнул он. - Я просто хочу, чтобы Германия был счастливым! А Германия отвергает все мои попытки уберечь его, а заодно и себя! - Уберечь себя, значит, хочешь? - нахмурился Германия. - Так вот какой ты на самом деле, Италия. Gut. Можешь идти дальше сам. Он поймал изумление, промелькнувшее в глазах Италии, когда он отвернулся и зашагал прочь по холодному двору. Это изумление мешалось в его взгляде со страхом. Тем не менее, Германия ни разу не обернулся и продолжил идти прочь. - Ты просто сам не понимаешь, насколько важно для тебя счастье! - дрожащим голосом крикнул Италия ему вслед. Германия только пожал плечами. Он был почти уверен, что Италия сейчас же кинется за ним следом, вцепится в его локоть, повиснет на руке и ещё долго будет пищать какие-то спешные извинения, однако, к его удивлению, он почти тут же услышал торопливые шаги, удаляющиеся в противоположном направлении от двора. Когда Германия обернулся, Италии во дворе уже не было. - Франция! - воскликнул Англия. Не помня себя от ужаса, он кинулся вперёд, краем глаза заметив, как, спешно оглянувшись на кружащегося над трупом падальщика, убегает прочь со двора Пруссия. Англии было плевать. Он пронёсся мимо взвившегося в воздух ледяного остова страшной твари, упал на колени и успел поймать Францию за плечи за миг до того, как его голова ударилась бы об асфальт. Он подложил ладонь под затылок Франциска и приподнял его голову. Глаза Франции были закрыты, щёки подёрнулись мертвенной бледностью, на краях губ всё ещё пенились струйки алой крови. - Франция, чёртов виносос, неужто ты это всерьёз? - встряхнул его за плечи Англия. Однако он уже понял, что это бесполезно. Чувствуя, как вскипают на его глазах слёзы, он полез в карман и, нащупав в нём зеркальце, поднёс его к губам Франциска. Хрустальная поверхность стекла не подёрнулась мутной пеленой дыхания - она назло оставалось пронзительно чистой, и Англии вдруг непримиримо захотелось швырнуть это зеркальце на асфальт и разбить его на тысячи блестящих осколков. - Ф-франция, - как маленькое дитя, всхлипнул он и зажмурился, пытаясь подавить подступающие к глазам слёзы. Он услышал, как за его спиной затрещал лёд - это падальщик, подобно кобре, обернулся вокруг пятачка земли, где рядом с телом Франции сидел Англия. Артур даже не обратил на это внимания. Ему было не до этих падальщиков с их глупыми выкрутасами. Он услышал, как отчаянно забила крылышками над его ухом Динь-Динь, призывая его кинуться бежать прочь, пока ещё оставался путь к отступлению, однако Англия отмахнулся и от неё. Динь-Динь в страхе заметалась вокруг его плеч, как вдруг новый шум прорезал воздух, и откуда ни возьмись на асфальт выбрался ещё один падальщик. Мерно покачивая на весу своим ледяным ножом, он приблизился к Англии, перевесил свой кинжал через тело Франциска и замер так близко к лицу Артура, что, ещё бы пару дюймов, и Кёркленд бы коснулся носом гладкой поверхности ледяной твари. Прямо над ледяным кинжалом посверкивали два чёрных глаза - нет, не глаза, вблизи это оказались два маленьких чёрных датчика, похожих на скрытые камеры видеонаблюдения. Они с любопытством поглядывали на Англию - Артур уже слышал, как падальщик нетерпеливо стучит хвостом по асфальту, словно разыгравшийся щенок. Англия вздохнул, поднял глаза в небо, и в следующих миг взгляд его снова стал сухим и равнодушным. Однако равнодушие то было печальным, как будто приглушённые эмоции могли лучше громких слов высказать любое скрытое чувство. Англия бережно опустил голову Франции на асфальт и осторожно выпустил её из своих рук. Затем он поднялся, выпрямил спину и вдруг почувствовал, как упругий хвост падальщика игриво обвивает его талию и притягивает к себе. Англия слабо покачнулся, теряя равновесие, но в следующий миг хвост падальщика уже полз по его шее, довершая вокруг него последние обороты, подобно анаконде, окольцовывающей своим гибким телом свою добычу. Артур не смел даже дышать. Он слышал, как за его спиной вился по асфальту второй падальщик, словно крича первому: "Дай поиграть и мне! Дай поиграть и мне!". Вот кончик ледяного хвоста скользнул по его лицу, игриво пощекотав щёки, а затем кинжал с двумя чёрными датчиками снова замер на уровне его глаз, словно пристально вглядываясь куда-то в их глубину. - Зачем вы убили Францию? - спокойно и строго спросил Англия, выдержав сухой взгляд чёрных объективов. Падальщик ничего не ответил. Датчики на его голове (если это можно было назвать головой) таинственно посверкивали, словно таили в себе некую мысль или просто заинтересованность. Падальщик сжимал Артура так крепко, что ему казалось, что тот сейчас раздробит ему рёбра, но вдруг хватка ледяной твари ослабилась, и Англия одним взмахом руки смог отодвинуть от себя её хвост. Падальщик продолжал кольцами виться вокруг него, услужливо склоняя перед ним свой кинжал, словно отвешивая добродушный поклон, однако он больше не смел приблизиться к Англии ближе, чем на расстояние вытянутой руки. - Веди меня к этому вашему призу! - раздражённо гаркнул Кёркленд, взмахом руки приказывая падальщику ползти вперёд. - Я пожелаю прекратить всё это мракобесие! Пруссия в отчаянии оглядывался по сторонам. Серые улицы сменяли одна другую, за новым домом вырастал следующий дом. Кругом него продолжала кружить свои вихри метель - уже слабее, но, всё же, достаточно для того, чтобы до костей пронизать его холодом ветра. Он боялся только одного - что его глаза рано или поздно выхватят из белёсых покровов пурги распростёртую на асфальте фигурку или увидят протянувшийся по снегу ярко-алый кровавый след, оставленный хромавшей прочь раненой девушкой. Не то, чтобы они с Венгрией были друзьями. Не то, чтобы они были хотя бы приятелями или хорошими знакомыми. Они всё время были на ножах и жили единой идеей насолить друг другу. Но Пруссия знал, что если вдруг Венгрия исчезнет, его жизнь станет до ужаса скучной штукой. Даже мысль быть всегда и во всём Великим потеряет долю своего смысла, потому что её некому больше будет оспаривать. Любая идея жива только пока есть те, кто готов с ней спорить. Без этого противопоставления исчезнет и сама идея, потому что только жёсткое противоборство выставляет её в свет. Наверное, именно этим живёт и сам Пруссия? Оставшись без земель, без народа и без права называться отдельным государством, он продолжает жить и будет жить, пока на карте Европы остаётся восточная Германия. Но не желание ли бороться за своё право всегда пробуждало и пробуждает в нём жизнь? "В таком случае, Венгрия просто обязана выжить!" Пруссия продолжал идти вперёд через пургу. Возможно, в своём прошлом он наделал немало ошибок в борьбе за те идеи, которые он считал единственно правильными. По своему опыту Гилберт знал, что есть только один способ загладить старые просчёты - встретится с ними снова лицом к лицу. Если его отношение к Венгрии тоже было ошибкой, значит, ему остаётся только встретится с Венгрией вновь и прямо сказать ей это. Венгрия обязана снова стать тем огнём, что, стремясь сжечь его дотла, выхватывает его образ в пламенный свет. Можно ли при таком раскладе сказать, что он дорожил Венгрией? "Nein. Венгрия - зеркало, глядя в которое, я вижу, что дорожу лишь собой." Правильно ли это? "Да. Я обязан думать только о себе. Я велик, а Венгрии лишь дозволяется купаться в лучах моего несомненного величия." Пруссия заметил, как на горизонте взвивается в воздух струйка дыма. Дым немедленно пробуждал в голове мысль о тепле, и отчего-то Гилберт не смог найти решения лучше, чем пойти в сторону этих серых клубов. В городе ненавязчиво пахло овсяным печеньем. Думал ли он когда-нибудь, что рано или поздно может погубить Венгрию своим высокомерием? Что рано или поздно его любовь к себе неминуемо приведёт Хедервари к смерти? Даже если Венгрия будет готова измениться ради него, одно Пруссия знал точно - он не изменится никогда и ни для кого на свете. Если Венгрия и будет огнём, что озарит его величие, то он будет холодом, что следом за собой повергнет её в ледяные пучины. Нёс ли он тем ей спасение или... смерть? Всё в душе можно было изменить. Любые чувства пробуждаются в рассудке и угасают, так и не успев достичь своих апогей. Только холод оставался неизменен. Венгрия замерла. Перед ней оказалось старое двухэтажное заводское строение, раньше, видимо, бывшее чем-то наподобие солдатской столовой - из железной крыши выходили вверх печные трубы, с водостоках свисали до окон первого этажа гигантские сосульки, свидетельствующие о наличии, но нерациональном распределении, отопления, окна были старательно заделаны решётками, а за ними в мрачном помещении виднелись ряды столов. Жёлтая краска стен успела порядком облупиться, ступеньки крыльца раскрошились и почернели от времени, а странные белые столбы, некогда, видимо, бывшие декоративными колоннами, еле сдерживали фасад. Кругом маняще пахло сахаром и палёным овсом. Венгрия огляделась по сторонам. На секунду ей показалось, что она заметила в кустах какой-то странных промельк, и это заставило её инстинктивно шарахнуться к двери. Однако дверь столовой оказалась закрыта - изнутри будто назло тянуло терпким печным теплом, что было для неё, увы, недосягаемо. Тяжело вздохнув, Венгрия прислонилась спиной к обшарпанной стене и сползла на корточки. Сверху на неё градом осыпались крошки старой шпатлёвки. Старые стены пахли мучным клеем и хозяйственным мылом. Эти запахи показались Венгрии на удивление приятными и тёплыми - в сочетании с ароматом печенья, они навевали воспоминания о её детстве. Та далёкая пора тоже пахла печным дымом, просеянной мукой, сырыми стенами и холодными улицами - все эти абстрактные видения хранили в себе приятные рассудку приметы старины, как если бы мы брали с жизни по картинке и с щемящей тоской угадывали в ней отдельный сюжет. Венгрия так глубоко ушла в свои мысли, что даже почти не заметила, как на голову ей осыпался новых ворох пыли и шпатлёвки. Оторвавшись от просмотра своих воспоминаний, она задрала голову, и тут же в глаза ей попал упавший с крыши строительных мусор. Принявшись отчаянно тереть руками глаза, Венгрия как сквозь смутный сон увидела, как с водостока соскользнул на асфальт длинный белый шнур и, покрутившись немного на площадке, метнулся прочь, в кусты. Элизабета вздрогнула и вжалась в стену, поняв, что перед ней сейчас проползло не что иное, как тот самые клык, напавший на неё, Англию и Силенда тогда, во дворе. Однако эта тварь проползла мимо, видимо, не заметив её или просто отчего-то не приняв её в расчёт. Хедервари обхватила руками колени, спрятала в них голову и заставила себя успокоиться. Она чувствовала, как участилось её дыхание и пустилось вскачь сердце при одном воспоминании о той ледяной штуке из того двора. Даже рациональное мышление не могло подавить того животного страха, что просыпался в ней при мысли о боли, которую мог причинить ей этот монстр изо льда и пыли. Монстры не были людьми - она не могла надавать им тумаков и убежать прочь с чистой совестью. Венгрия ничего не могла поделать с начавшим охватывать её ужасом. Она услышала, как кусты на другом конце двора снова зашуршали. Она плотнее прижалась лбом к своим холодным коленям и крепче обхватила их руками, приговаривая про себя, что она не должна бояться, не должна бояться. Однако её уже трясло от страха, её усталый рассудок уже рисовал себе картины разверзающегося под её ногами асфальта и накрывающей её с головой волной изо льда и снега. Венгрия услышала торопливые шаги, движущиеся в её направлении. Она уже успела мысленно приготовить себя к боли, перебрала в голове все болевые точки и убедила себя, что это будет быстро. Но вдруг чья-то тёплая рука мягко коснулась её плеча. Венгрия подняла глаза и сквозь затихающие вихри седой пурги увидела склонившегося над ней Пруссию. Его красные глаза пристально смотрели на неё, в них светилась настороженная сосредоточенность - ничего больше. - Венгрия? - осторожно спросил Пруссия, встряхнув её за плечо. - Ты тут это... ты чего тут? Быстрее, чем Венгрия успела что-либо сообразить, она уже вскочила на ноги и, обхватив Пруссию за талию, прижала к себе. - Lass mich los! - сдавленно выпалил Байльшмидт, в сердцах забыв, что Венгрия может и не понять его, если он будет говорить по-немецки. Однако по надломанному кряхтению, которым закончилась фраза Гилберта, Элизабета поняла, что прус намекал, что если она и продолжит обнимать его и дальше, то у бедняги попусту сломаются рёбра. Венгрия согласно ослабила хватку и лукаво покосилась на Пруссию, который тут же выдохнул от облегчения, но всё же не забыл смерить её дерзким взглядом, который сам за себя говорил, что прусу, может, и приятно, что Элизабета соизволила его обнять, но его врождённая прусская гордость никогда и ни за что не позволит это признать. И тут краем глаза она поймала за его спиной какое-то движение. Приглядевшись, Венгрия увидела, как в кустах промелькнул блестящий ледяной хвост. Элизабета заставила себя не поддаваться панике. - Смотрю, ты привёл за собой своих друзей? - шикнула она на Пруссию. - А, что? - не расслышал тот. Не переставая бросать косые взгляды на кусты, Венгрия привстала на носочки и зашептала Пруссии на ухо: - Там, в кустах, прячется ледяная штука. Она нападает на всех и вся и было бы не очень хорошо, если бы она выбрала нас своей жертвой. Она ухмыльнулась, заметив, как щёки Пруссии покрыл лёгкий румянец, однако взгляд его оставался серьёзен и сосредоточен. - Великий Я себя-то, разумеется, спасёт, - пробормотал Гилберт. - Но вот насколько быстро бегаешь ты, Венгрия? - Пруссия, от этих клыков не убежать, - покачала головой Хедервари. - Что ж, тогда... - Пруссия улыбнулся лукавее, чем кот, напившийся валерьянки. Венгрия поняла его с полуслова. Выхватив из-за пояса сковородку, она встала спиной к спине Пруссии, готовая принять натиск любого, кто рискнёт ударить его в спину. Гилберт в свою очередь вытащил из ножен меч и издал самодовольное "ке-се-се-се-се". Почти в этот же миг кусты на другом конце двора разомкнулись и из них, подобно змеям кружась по асфальту, выползли сразу две ледяных тварей. Вращаясь, они в несколько колец обвились на узеньком пятачке земли вокруг Венгрии и Пруссии, их тела так плотно переплелись, что нельзя было сказать, где начиналось одно и заканчивалось другое. Глаза Пруссии вспыхнули каким-то необъяснимым азартом - Венгрия не раз видела эту алчную жажду борьбы в его взоре во времена былых битв. Ей никогда было не понять, отчего хорошее сражение всегда приводило его в такой восторг. Однако сейчас то было им на руку. Она чувствовала, что азарт Пруссии потихоньку начал передаваться и ей. Это было новое, странное чувство. И это чувство было сильнее внешнего холода. Едва Венгрия успела опомнится, как первый клык уже метнулся на неё. Она успела поставить блок сковородкой, а в следующий миг началась безумная игра ножей, сковородок и рук. Мир кругом неё завертелся и закружился, превратившись в сплошной авангард мечущихся в разные стороны кусков льда, она еле успевала уворачиваться от метких ударов ледяных игл и отбивать их сковородкой. Рядом с ней вовсю сражался со второй такой же тварью Пруссия, время от время издавая пронзительные, как ему казалось, боевые визги или осыпая своего противника самыми отборными немецкими ругательствами. Пару раз ему удалось ударить ледяной клык мечом - он даже сумел отсечь ему кончик хвоста, но, видимо, потеря частей своего длинного, гибкого туловища никак не сказывалась на боевых качествах снежной змеи. Когда тварь, с которой сражалась Венгрия пыталась обойти её и подобраться к Пруссии со спины, Венгрия безустанно глушила её сковородкой. Она была в свою очередь уверена, что если второй клык попытается исподтишка цапнуть её, Пруссия во что бы то ни стало встанет на её защиту. Они сражались бок о бок. Время от времени их спины соприкасались, они сообща координировали свои движения, словно были единым человеком с двумя головами, четырьмя руками и четырьмя ногами. Пруссия рубил всё, что оказывалось в пределах его досягаемости - иное же осыпал чисто прусским "ке-се-се-се", Венгрия же взяла на себя защиту. Однако, похоже, то просекли и их противники - один из ледяных клыков метнулся вперёд и, ударив её кончиком хвоста по запястью, выбил из её руки сковородку. Венгрия сдавлено ахнула, оставшись абсолютно безоружной. - Венгрия, держись! - крикнул Пруссия и, быстрее, чем Венгрия успела что-либо ему сказать, бросил ей доселе укромно хранившийся в кармане кортик. Венгрия на лету схватила его рукоятку и тут же, метнувшись вперёд, засадила нож в предполагаемое горло ни о чём не подозревавшего ледяного клыка. Тот издал странное шипение, похожее на шум перегоревшей лампочки и, взметнув в воздух ворох пёстрых искр, вдруг заглох и завалился на бок. Венгрия почувствовала, как в осознании победы ликует её сердце. - Пруссия! - она широко улыбнулась и медленно обернулась на всё ещё сражавшегося с другой тварью Гилберта. Ей казалось, что она уже давно не улыбалась так искренне и добродушно. Её сердце трепетало, душа ликовала и радовалась. Сейчас ей хотелось только одного - увидеть улыбающееся ей в ответ лицо Пруссии, увидеть такую же радость в его горящих, красных глазах. В этот миг ей хотелось поставить свою жизнь на паузу, запомнить этот момент и пронести это тёплое воспоминание о этой наивной, светлой улыбке, об этой разделённой на двоих радости через всю жизнь. Возможно, поэтому ей показалось, что время замедлило свой ход, когда через какую-то смутную дымку охватившей её мозг дремоты она услышала сдавленный крик Пруссии, увидела, как он медленно тянет к ней руку, округлив глаза от страха. Возможно, именно поэтому улыбка так и не успела сойти с её лица, когда холодный клык врезался в её тело и пробил насквозь её грудь, взметнув в воздух брызги алой крови. Возможно, именно поэтому необъяснимое, светлое счастье продолжало клокотать в её душе, когда она со стуком повалилась на асфальт, продолжая безумно улыбаться во внезапно посветлевшее небо. Горячая кровь струйками потекла по её губам, по щеке и вдоль шеи, её ноздри наполнились этим густым, слегка отдающим металлом запахом. Она не чувствовала боли - шок парализовал её. Воля покидала её тело, она больше не могла пошевелить не единой конечностью. В голове гасли мысли. Подёргивающимся мутной пеленой взором она всё ещё видела постепенно синеющее небо, на самом краю которого, нарушая всеобщее мирное спокойствие, отчаянно дорубал мечом бешено извивающегося в попытке сопротивления ледяного зверя Пруссия. Его дикие, яростные крики были приглушены, словно он был за плотной стеной, Венгрия не видела его горящих красных глаз, не видела выражения её лица. "Повернись ко мне, - кричало что-то в её голове. - Посмотри на меня! Пруссия, я победила! Мы победили! Улыбнись же! Улыбнись мне! Я хочу видеть твою улыбку!" - П... пру... ссия... - еле-еле прошептала она и тут же закашлялась, поперхнувшись собравшейся у её губ кровавой пеной. - Улы... бнись... Краем глаза она увидела, как ледяной нож метнулся вперёд, из последних сил чиркнул Пруссию по шее и завалился на бок, затихнув навсегда. Пруссия пошатнулся, шумно выдохнул, а затем ноги его подкосились, и он упал на землю рядом с Венгрией. Она почувствовала, как его светлые волосы коснулись её бока - он лежал здесь, совсем рядом, сражённый, как и она, под натиском безжалостных ледяных клыков. Она не видела его взгляда. Она не видела его лица. - Пруссия... - с трудом вбирая в себя воздух, прошептала она. - Улыбнись мне... посмотри на меня... С трудом координируя свои движения, она вытянула руку и коснулась пальцами его волос. Она бессильно провела ладонью по его белым волосам, глядя, как её пальцы окрашивают их в красный, а затем её рука с мягким стуком соскользнула на асфальт. Её взор стремительно начал гаснуть, унося её в какое-то непостижимое плавание по мирам снов. Она почувствовала, как Пруссия, приподнявшись на локтях, повернулся к ней, схватил её ослабевшую ладонь в свои крепкие ладони и прижал к груди. Венгрия почувствовала, как бьётся его сердце. Оно билось гораздо быстрей, чем её собственное. У Пруссии было гораздо больше шансов на жизнь. Но почему... почему он ведёт себя так, будто не хочет это принять? - Венгрия, - сбивчивым голосом начал Гилберт. - Венгрия, ты не должна... - Пруссия... - перебив его, слабо выдохнула Хедервари. Пруссия не посмел её остановить. - Пруссия... я... ни о чём... не жалею... - она повернула голову, и её слабеющий взгляд упал на его руки, сжимающие её собственную руку. Пруссия, видимо, тоже почувствовал этот взгляд, так как поспешно переплёл свои пальцы с её собственными пальцами. Венгрия печально улыбнулась от этого милого-милого чувства. - Я жалею только о том... - проскрипела она, голос её стал тише, чем ветер в летнюю пору. - Только о том... что не могу видеть улыбки... на твоём лице... - Улыбки? - печально переспросил Пруссия. Голос его дрожал. - Венгрия, посмотри на меня! Если всё, что тебе надо, это чтобы я... - Я не вижу тебя, Пруссия... - из последних сил шептала Венгрия. Она чувствовала, что у неё осталось мало времени, чтобы сказать всё, что она, наверное, должна была высказать. Но, оглядываясь на прошлое, она вдруг поняла, что ей, собственно, нечего говорить. - Прости меня, если я сделала что-то не так... Если я... при жизни... мало тебе улыбалась... Прости за все те драки и ссоры... За те ПруАу-шные додзи, что я прятала под комодом, прости... - О чём ты таком говоришь, Венгрия? - прошептал Пруссия, но Венгрия уже его не слышала. Звуки кругом начали гаснуть, взор темнел - она чувствовала только, как его горячие ладони сжимают её холодную ладонь, и ей нравилось это чувство. - Это приятно... - прошептала она, слабо улыбнувшись. - И почему мы не делали так раньше? Она улыбнулась ещё шире и, склонив голову набок, закрыла глаза. Пруссия склонился над ней - возможно, в этот миг он улыбался, он пытался улыбнуться как можно шире, лишь чтобы порадовать её, лишь чтобы она пронесла в памяти этот его последний взгляд. Так или иначе, она знала, что он был с ней до последнего её вздоха - он смотрел на неё, пока не угасло в морозном воздухе её последнее дыхание. Затем, когда дыхание её затихло, но пульс продолжал отбивать постепенно угасающие удары, Пруссия поднял её руку, поднёс к лицу и осторожно поцеловал тыльную сторону ладони, прежде чем боль и усталость одолели и его, и он, подвергаясь веянию сна, послушно закрыл глаза и провалился в чёрный мир без света, тьмы, ночи и дня. Он проснулся в тёмном, душном помещении, сами стены которого, казалось, пропитались терпким запахом печного дыма, горелых дров и жжёной смолы. Этот обжигающе теплый, "копчёный" аромат горящего дерева уже успел пропитать его волосы и одежду. Где-то поблизости лениво потрескивал огонь - от него веяло душным жаром своевольного пламени, в воздухе вспыхивали и гасли россыпи янтарно-жёлтых искр. Он чувствовал, что его носа касается край старого, шерстяного пледа - немного колючего, немного жёсткого, видно, что домотканого, немного пахнущего тестом и молоком. Этот плед укутывал его плечи, спускался до пола вдоль спины, прятал обхватившие колени руки. "Где я? - пронеслось у него в голове." Он с трудом поднял отяжелевшие, сонные веки. Перед ним за чугунной дверкой печи лукаво дрожал ярко-рыжий огонь, выхватывая из теней ближайшие к заслонке изразцы, а также кочерги и ухваты, примостившиеся к её покрытому копотью боку. Отсветы плясали на неровных слюдяных окнах, за которыми скрипели от уже слабеющих порывов метели распахнутые ставни. "- Это место... я его узнал... но...как я здесь оказался? - снова подумал он." - Ро.. Россия? - осторожно позвал он, вглядываясь в темноту помещения. - Это твой дом, ару? Тьма, словно ответив на его призыв, внезапно всколыхнулась, и рыжий свет огня выхватил из черноты силуэт Ивана. Россия сидел, прислонившись спиной к печи, его голубые с сиреневым отливом глаза в свете пламени блестели фиолетовым. - Это было моим домом, - тихо ответил он. - Сейчас у меня всё иначе, Яо. Взгляд Китая скользнул на одежду России - нет, это было не его привычное серое пальто в пол, - это была хлопковая домотканая рубаха, заправленная в широкие чёрные штаны, подпоясанные ярким красным кушаком. - Мне это снится, да? - поинтересовался Китай. - Я вижу своё прошлое, ару? - Прошлое? - переспросил Россия, как бы пытаясь придать своему голосу лёгкую тень изумления. - Разве я хоть раз приглашал тебя сюда? - Да, ару, - захлопал глазами Яо. - Ты показывал мне избу, где ты со своими сёстрами провёл детство. Эта рубаха - ты рассказывал, что её воротник и рукава тебе расшила узорами Беларусь, ару! - Правда? - голос России казался далёким и равнодушным. - А что ещё я тебе рассказывал? - Ты рассказывал, как тёмными вечерами, когда за окном бушевала метель, вы все собирались у печи. Ты закреплял в светец лучину, ставил под неё тазик с водой и поджигал её. И в этом свете твои сёстры вышивали. Лучинки быстро гасли, а потому тебе приходилось менять их каждые несколько минут. Так вы и проводили время, ару! И, кажется, вы тогда были счастливы. Китай замолчал и устремил взгляд на Россию. Тот слушал его, запрокинув голову и закрыв глаза, словно перед его взором в этот миг пробегали картинки той прошлой жизни, которой он был лишён теперь. Россия ничего не ответил, только тяжело вздохнул и покачал головой, стряхивая со лба ворох пепельно-русых волос. - Россия, знаешь, если ты хочешь, ты можешь всё это вернуть! - воскликнул Китай, не придумав другого ответа. - Ты... если ты тоскуешь по яркому прошлому, просто сделай настоящее ещё ярче! Он представил, как ярко сейчас блестят в темноте его глаза. Суровая серьёзность всегда инфантильного России приводила его если не в отчаяние, то в бешенство. "Даже если я уснул и вижу прошлое, я не хочу снова слышать жалобы былых дней!" - Я... не могу, - вздохнул, наконец, Россия. - Я потерял свою самобытность. Это место - больше не мой дом. Это дом другого меня. Меня из прошлого. Хм, - уже тише добавил он. - Скажи, Китай, когда я успел тебе столько рассказать? - Давно, - неопределённо ответил Китай. - Когда мы были друзьями. - В твоём настоящем мы всё ещё друзья? - Мы... - Китай остановился на полуслове, поймав на себе осуждающий взгляд Брагинского. - Думаю, нет... - закончил он. - Скорее, коллеги. Может, приятели. Но не друзья. Он затравленно посмотрел на Ивана, ожидая, что тот тут же загорится гневом, услышав его опрометчивые слова. Однако, к его удивлению, Россия вдруг широко улыбнулся, и где-то в глубине его глаз заплясали весёлые искорки. - Спасибо, Китай. Я всё понял, - заулыбался он. - А теперь возвращайся в свою реальность. Там ты нужнее, чем здесь. - Но, ару!, я умер! - возмутился Китай. - Не будь ребёнком. Ты знаешь, для таких, как мы, смерть - не оправдание, - покачал головой Россия. - Человек, уснувший в стужу, умирает, потому что в смерти ищет избавления от своих насущных мук. Для него уснуть и боле не просыпаться проще, нежели терпеть смертельный холод. Можно ли в таком случае сказать, что человек умирает тогда, когда сам желает умереть? - Тебе это не понять, ты не чувствуешь холода, - огрызнулся Яо. - Рано или поздно холод накопится у меня в душе. И, когда его станет слишком много, я умру, чтобы больше не чувствовать его порывов, - пожал плечами Россия. - Что есть грядущее? Оно "иль пусто, иль темно". К несчастью для меня, моё настоящее настолько темно, что мне всё больше и больше хочется окунуться в яркость прошлого... Если я усну, станет ли мне проще нести это бремя? - Что ты такое говоришь, ару? - подал было голос Китай, но вдруг взор его начал плыть, и он снова начал проваливаться в сон. Кто-то треснул его по щеке. Сонно хлопая глазами, Китай поднял голову. Он всё ещё сидел на земле, на его плечи по-прежнему был накинут плед, только на этот раз кругом вместо черноты избы стояла белёсая мрачность вьюги, а сам он оказался сидел на длинном, выступающем козырьке над дверью какого-то подъезда. Его снова ударили по щеке и, покачав головой, Китай увидел над собой расплывчатый силуэт. Он не сразу узнал склонившегося над ним человека, ибо ему очень редко доводилось его видеть. - Норвегия, ару? - изумлённо спросил он. - Этот жив, - неопределённо фыркнул Кетиль и отошёл в сторону, где некто, кажется, Дания, пытался привести в чувство Японию. - Быстро же вы вылетели, - рассмеялся Хенрик. - Пришлось делать крюк, чтобы подобрать вас! - Для других игроков мы не будем делать таких милостей, - тут же добавил Норвегия. - Просто если бы вы остаток игры провалялись в снегу и простудились, это было бы весьма некстати. - Простудились? - изумлённо переспросил Китай. - Да разве это основная опасность игры, ару? - Теоретически, простуда - самое страшное, что может здесь с вами приключится, - пожал плечами Кетиль. - Если только вы сами друг друга в порошок не сотрёте. - Что? - не понял Китай, однако он слишком устал, чтобы задавать дальнейшие вопросы. Всю свою жизнь он был с ним ножах. Всю свою жизнь он жил с жёстким убеждением, что единственно правильное мнение - его мнение и мнение, навязанное ему его боссом. Пора признать, что они - два разных мира. Не даром сама природа предпочла разделить их, проложив между их домами океаны. Но сейчас, когда Америка смотрел, как добродушно Россия болтает со своими сёстрами, как ласково обнимает за плечи приунывшую Украину, отчего-то ему начинало казаться, что он многого не знает об этом, как ему казалось, холодном и нелюдимом государстве. После того, как Россия спас его тогда, в том кинотеатре, Альфред уже не знал, что ему и думать. "Обычно в таких ситуациях говорят "спасибо"" - сказала ему Беларусь и, возможно, она была права. Россия заслужил его благодарность, было бы несправедливо и дальше искать в нём несуществующие пороки. - Hey, Russia! - как можно добродушнее крикнул Америка, заставляя тем самым Брагинского обернуться. - Россия, - повторил Америка, поровнявшись с ним. - Я тут это... я тут подумал... - Да? - поторопил его Россия. Альфред немного усомнился в решительности своего настроя, когда поймал его холодный, усталый взгляд, как бы сам говорящий за Россию: "Ну что ещё?". - Shit, ты можешь хотя бы улыбнуться, когда я с тобой разговариваю! - обиженно протянул Америка. - Ты ведь даже не знаешь, что я хочу тебе сказать! - Вот как? - Россия только повёл бровью, изображая изумление. Америка чуть не зашипел от досады. "Ну ты! Я хочу обрадовать тебя, а не видеть этот унылый, а-ля замученный взгляд!" - Идите вперёд, - сказал тем временем Брагинский сёстрам. Украина бросила на него удивлённый взгляд, но Беларусь, в который раз повторив ей, что она должна не сомневаться в братике, повела её прочь. Америка почувствовал на себе выжидающий взгляд России. - Я... я, как бы, это... ну,того... ну, ты понял? Россия отрицательно покачал головой. "Shit, придётся сказать ему всё прямым текстом! Ладно, мой босс меня не слышит, значит, и проблем никаких. Это ни капельки не унизительно, ни капельки не унизительно..." - Спасибо тебе, Россия, - наконец, пробормотал Америка. От него не скрылось изумление, промелькнувшее в глазах Ивана. - За что же? - удивлённо поинтересовался он. - За то, что ты спас меня, хотя мог бы не рисковать свой жизнью для моего спасения, - Америка чувствовал себя, как ребёнок в детском саду, которого при всей группе, поставив на табуретку, заставили извиняться перед какой-нибудь девочкой за то, что он дёргал её за косичку. - И извини меня за то, что я наговорил тебе после. Это было глупо с моей стороны. Ты не заслужил таких обвинений. Он пристыженно опустил голову, а когда осмелился снова поднять глаза на Россию, то увидел, как края губ Ивана дрожат от еле сдерживаемой улыбки. - И то, что я тогда сказал... я так не считаю, - закончил Америка. В глазах России заплясали весёлые искорки. - Я так и знал, что ты так не думаешь! - улыбнулся он. Его голос звучал по-детски наивно и непринуждённо. - Скажи, Америка, мы могли бы быть друзьями? - А... ну... эм... - такая постановка вопроса явно поставила Альфреда врасплох. - Ты знаешь, у меня мало друзей, - печально протянул Россия. - А у Америки, похоже, их много. Возможно, он мог бы многому научить меня... А я в свою очередь мог бы чему-нибудь научить его. Иногда так полезно опускать молодёжь с небес на землю... Россия лукаво улыбнулся и, вероятно, хотел было уже добавить своё фирменное, "кол-кол-кол", как вдруг раздалось цоканье каблучков, и во двор, тяжело дыша от быстрого бега, выскочила Беларусь. - Наташа! Что такое? - воскликнул Россия, его весёлость как рукой сняло. - Украина! Это всё Украина! - сердито проскрипела Беларусь. - Она сказала, что пойдёт дальше одна! Потому что она считает, что ей лучше было пойти с европейцами, чем с тобой! - Надеюсь, ты сказала ей... - начал было Россия. - Я сказала ей, что наш братик лучше-прелучше всех! Но она всё хочет делать сама! Она сказала, что замёрзла и устала и что ей кажется, что ты ведёшь нас в неверную сторону! Америка увидел, как в глазах России промелькнуло отчаяние. Но сейчас он чувствовал себя здесь лишним и понял, что лучше бы ему не встревать в их семейные разборки. - Беларусь, и где она? - спросил Брагинский. - Туда пошла! - проскрипела та в ответ и побежала в обратную сторону, показывая России дорогу. Россия тут же кинулся следом за ней. Про Америку, казалось, все и думать забыли. Пожав плечами, он кинулся следом за ними. Они свернули в какой-то двор. Прямо посреди него по асфальту шла, повернувшись к ним спиной, Украина. Она шла медленно, устало сгорбив плечи, поэтому им не составило огромного труда поровняться с ней. Услышав приближающиеся шаги, Оля резко обернулась и устремила гневный взгляд на Россию и Беларусь. - Я сказала тобі, що хочу йти одна! - прикрикнула она на последнюю. - Я маю право сама обирати, куди мені йти! - Конечно, конечно, сестра, - Америка даже удивился, как легко Россия согласился с ней. Он ожидал чего угодно - того, что Россия будет её упрашивать идти вместе с ними и дальше, что будет умолять её остаться - чего угодно, только не такого лёгкого согласия. - Да только ты идёшь в никуда, - тихо выдохнул Россия. В его голосе не было и тени укора. - Ты можешь идти одна - но куда ты пойдёшь? Ты не знаешь дороги, город полон опасностей, о которых ты и вообразить не можешь. Я не пытаюсь удержать тебя рядом с собой - просто так будет лучше тебе самой. Мы просто беспокоимся за тебя. Украина вскинула подбородок, глаза её наполнились прозрачными слезами. - Куди ти нас ведеш? - хлюпнула она носом. - Невже ти знаєш дорогу? Я втомилася, Росія. Це ти ведеш нас в нікуди. - Ладно, ладно, ты права, я не знаю дорогу, - снова осторожно кивнул Россия. - Я не знаю, чем закончится вся эта затея. Но ведь и ты не знаешь. Никто не знает, что ждёт нас в конце. Может там нас ждёт новый мир, где вечно цветут подсолнухи и никогда не падает снег? Может там нас ждёт новое счастье? Никогда не знаешь, что будет впереди. Но хотя бы поэтому вперёд всегда надо стремиться. Россия мягко улыбнулся и шагнул вперёд, чтобы обнять Украину за плечи, но та вдруг отшатнулась и в сердцах воскликнула: - Я тобі не вірю! Мені холодно, я втомилася, а дорозі не видно ні кінця, ні краю! Россия тяжело вздохнул и бросил на неё усталый взгляд: - Ты даже не представляешь, как больно делаешь мне, когда говоришь эти слова, - он отвернулся от неё и устремил печальный взгляд на Беларусь. - А ты что думаешь? Мы идём в правильную сторону? Беларусь ответила ему таким же печальным взглядом. - Я не могу знать всего, брат, - только и ответила она. - Ладно, тогда, полагаю, вы не оставляете мне выбора, - вздохнул Россия. - Давайте сделаем так. Мне кажется, что конец уже близок. Я пойду вперёд и попытаюсь отыскать подтверждения этой теории. Мне не страшен холод, да и идти я буду быстрей. Вы же останетесь здесь с Америкой и будете ждать меня. - Со мной!? - опешил до сих пор молчавший Альфред. - Я доверяю тебе жизни моих сестёр, Америка, - серьёзно кивнул Брагинский. - А мои сёстры - самое дорогое, что у меня есть. Мы же... друзья, да? Америка нервно сглотнул, словно предвещая, что ничем хорошим эта затея не закончится. - Ты клянёшься, что с тобой мои сёстры будут в безопасности? - строго спросил его Россия. Америка поймал его взгляд - как бы суров не был голос России, в его глазах страх мешался с отчаянием. - Ты клянёшься? - повторил он. - Клянусь, - выдохнул Америка. - Можешь на меня положиться, Россия. Час четвёртый. Температура: -25. Количество выбывших участников: 6.