Холод

Вначале не было ничего. Ничего. Не было пространства и пустоты. Не было света и тьмы. Не было тишины и звука. Ничего. А потом откуда ни возьмись наползла тьма. Она окутала мир своими тёмными тканями,и затем следом за ней появился... страх. Из мрачного чрева небытия вырвалась первая холодная, испуганная дождевая капля. Ничто не подхватило её полёт, не закружило по спирали, и она, отдавшись от пустоты гулким плеском, разбилась вдребезги на сотни водяных осколков о холодную твердь земли. В её лишённом красоты падении, отравленном едким проклятием смерти - гадкой, кривой, бесформенной гибели, звенел лишь один вопрос. Для чего я создана? Её уродливую, мерзкую кончину обозначил лишь этот последний страх. А затем на ядовитую, отравленную ветрами и мраком землю обрушился холодный, безучастный дождь. Вопрос, заданный первой каплей перед смертью, так и остался без ответа. "Для чего я создана? Для чего..." - Arme Sterbliche! Nun rühmt euch noch, wenn ihr mögt*! - скажет пословицей позже какой-нибудь новый герой на новом витке истории. Ворох белых волос, алчный блеск красных глаз - чем не излюбленный тьмой образ? Но когда-нибудь и ровную, мрачную гладь его жизни потревожит какая-нибудь отчаянная капля. Для чего она так к нему стремится? Чтобы вновь разбиться о его тёмные пороги? Что притягательного углядит она в этой тьме? Для чего, для чего же, тьма, ты её создала? Для того ли, чтоб получить удовольствие, созерцая её отчаянную погибель? Нет, совсем нет. Капля, в равной степени, как и тьма, боялась одиночества. В тот миг, когда она сорвалась с небесных покровов вперёд седого дождя, она на пару секунд перестала быть одинокой. Перестала быть одинока и тьма. И даже несмотря на то, что капле суждено было разлететься на сотни брызг, встретив твердь пропитанной мрачным ядом земли, покров этот тьмы навсегда был потревожен. Разве не для того ли мы созданы, чтобы препятствовать чужому одиночеству? Час пятый. Температура: -30. Количество выбывших участников: 6. Вначале не было ничего. Тьма. Tiefe Dunkelheit**. Затем Германия заставил себя пересилить подступающее к горлу чувство страха и открыть глаза. Но нет, он видел то, что он видел. Сколько бы он не пытался зажмуриться, отогнать от себя это жуткое видение, картинка оставалась прежней. Перед ним, уродливо разбросав на асфальте потерявшие силу руки, запрокинув головы, окрашенные красным у уголков рта, лежали на земле Пруссия и Венгрия. Голова Пруссии лежала на талии Элизабеты, поперёк его незакрытого ничем горла красовалась кровавая, неровная полоса. Грудь Венгрии была насквозь пробита, некогда зелёный мундир напрочь пропитался красным. Её голова была чуть склонена набок, рот слегка приоткрыт, словно бы она дремала. Когда Германия долго, пристально смотрел на её спокойное, умиротворённое лицо, ему даже показалось, что он расслышал её тихое, сонное сопение. Но нет, надежды были напрасны. В смерти не было ничего красивого - она была лишена всякой грации, всякой формы. Она искажала прекрасное, кривила ровные линии, пятнала алым чистый цвет. Тьма. Германия в исступлении смотрел на два обездвиженных тела, лежащих на холодном снегу у его ног. Они держались за руки. "Я должен был быть здесь! - пронеслось в голове у Германии. - Я должен был их предупредить! Я, я должен был подать им руку!" Поздно. Их мир уже погрузился во тьму. Огонь затух. Германия упал на колени и, склонившись над изуродованными телами, осторожно приподнял Пруссию за плечи и прижал к себе. Это оказалось так легко сделать - тело бывшего государства потеряло всякий вес. Однако ладонь Пруссии так и не выскользнула из окровавленной ладони Венгрии - как бы Германия не силился их расцепить, их руки упрямо продолжали сжимать друг друга. Тогда Людвиг просто обнял брата за плечи и так и остался сидеть на холодном асфальте, проклиная за всё - этот холод, этот мрак, это отчаяние, поселившееся у него в душе - кривую, бесформенную, безобразную старуху-смерть. "Смотрю, ты совсем приуныл, Вест! Ну, ты же немец! Долой эту слащавую апатию, иди и ищи приз!"- призрачным эхом донёс до него ветер. "Если бы я мог, брат. Нет сил. Слёзы ручьём." - также беззвучно ответил ему Людвиг. Глаза его, однако, не проронили не единой слезинки, хотя он чувствовал себя так, словно в любой миг готов был разрыдаться. "Пруссия... умер... - тихо напомнил он сам себе." "Ке-се-се-се-се! Что ж, умирать не впервой!" - расхохоталось эхо. - Ты не должен умирать один. Никто не должен, - шёпотом ответил ему Германия. Он насторожил слух. На этот раз ветер донёс до него ещё один голос, более явственный. "Кажется, кто-то кричит твоё имя, - усмехнулся ветер. - Предпочтёшь остаться?" Германия зажмурился, пытаясь собраться с мыслями. "Если... если я снова тебя брошу... - прошептал он. - Ты..." "О, ты меня не бросишь! - фыркнуло эхо. - Ты уже итак слишком много сделал для меня, запад! Благодаря тебе Herr Preußen никогда не был одинок!" Германия угрюмо перевёл взгляд на покоящееся у него на руках тело Гилберта. Ветер снова зашёлся невозмутимым смехом. "Gut, - буркнул донесённый им голос-призрак. - Мне по душе твой выбор." - Германия! - снова крикнул Италия в пустоту. Он из последних сил цеплялся руками за края крошащегося асфальта. Его ноги уже болтались в темноте люка, куда он отступился, когда услышал за своей спиной в кустах странный, металлический лязг. Этот железный шум следовал за ним от того самого двора, где он оставил Германию. Теперь его единственной надеждой на спасение был этот самый Людвиг, наговоривший ему столько отнюдь не лестных слов. - Германия! - крикнул Италия. Его озябшие ладони с трудом держались за пласт сползающего в люк асфальта. "А что, если он не придёт? Что, если ему уже всё равно, что со мной будет?" Италия подавил подступающий к горлу страх. Он качнул в темноте люка ногами, нащупал ими стену и оттолкнулся от неё, попробовав закинуть руку по локоть на асфальтовый пласт. Как только ему показалось, что ему удалось обхватить рукой эту непрочную опору, он, шипя от натуги, попытался подтянутся, но асфальт тут же угрожающе пополз вниз, так что вроде бы и забравшийся повыше Италия снова оказался на прежней высоте. - Германия! - отчаянно крикнул он, задирая голову к отверстию люка, белым пятном зимнего, сероватого света вырисовывающегося впереди, в конце этого чёрного туннеля. Со стен люка капала какая-то непонятная, влажная, слегка тёплая слизь, от её противного запаха кружило голову и мутился рассудок, и Венециано, как крот слепо моргая глазами на свет, снова обратился к единственному дающему проход воздуху лазу. - Германия, Германия! Прошу! Спаси меня, Германия! "Он сказал, что я просто хочу уберечь себя. Он не станет меня спасать. Он... не придёт." Италия тоненько всхлипнул и, зажмурив глаза, позволил себе слегка ослабить хватку. Асфальт тут же снова пополз вниз, и Феличиано, смирившись с предстоящей ему участью, приготовился было разжать руки и упасть вниз, как вдруг где-то над его головой раздался спокойный и властный голос. - Италия! Сейчас я тебя вытащу! Не разжимай руки! Италия осторожно открыл глаза и, щурясь, поднял их на свет. "Уж не примерещилось ли мне это? - подумал он про себя, не увидев ничего, кроме белёсого клочка подёрнутого тучами неба." Но в следующий миг в люк вдруг упала верёвка, и небо загородил чёрный поперёк сероватого света силуэт Германии. Италии даже показалось, что рядом с Германией он видит второй силуэт - бледный свет ясно очертил ровное лицо, растрёпанные белые волосы. - Италия, сможешь выбраться вверх по верёвке? - спросил Германия, спуская канат чуть пониже, так что тот коснулся плеча Италии. - Пальцы озябли, - тихо откликнулся Италия, но своды люка усилили эхом его голос, так что Людвиг прекрасно расслышал произнесённую им фразу. - Verstehe, - мрачно ответил Германия. - Что ж, тогда... - Лезь за ним, я подержу, - участливо предложил ему второй силуэт. Он поднял голову, и Италия увидел, как блеснули азартом его алые глаза. - Ты... - начал было Людвиг. - Я удержу, не волнуйся, - кивнул силуэт. - Просто позволь мне это сделать. Германия неуверенно подал ему другой конец верёвки, а затем, схватившись руками за канат, спрыгнул в люк и принялся осторожно спускаться вниз. Италия сквозь слипающиеся от усталости ресницы смотрел, как уверенно он работает руками, ловко перехватывая верёвку. Когда Германия поровнялся с ним и, одной рукой продолжая держаться, другой пытался обвязать свободный конец каната вокруг талии Феличиано, Италия, наконец, позволил себе закрыть глаза и, невольно улыбнувшись, тихо прошептал: - Ты всё-таки пришёл спасти меня, Германия. Германия буркнул в ответ что-то неразборчивое, а затем, закончив обвязывать канат вокруг Венециано, полез обратно. Пару секунд спустя Италия почувствовал, как его постепенно поднимают наверх. Через пару мгновений он уже сидел на асфальте, устало хлопая сонными глазами. Свет снаружи оказался настолько ярок, что его уже успевшее привыкнуть к темноте зрение вначале давало весьма расплывчатую картинку. Италия услышал, как Германия сделал несколько шагов в сторону и тихо прошептал кому-то "Danke schön", а затем Людвиг снова спешно обернулся к Феличиано. - Италия, ты как? - резко спросил его он. - Grazie, Германия! Ты меня спас~ - протянул Италия в ответ и тут же посмотрел за спину Германии. - А где тот, второй? - А? - переспросил Людвиг. Он тоже обернулся и окинул взглядом опустевший двор. Второй человек исчез, как будто его и не было. - Надо же, ушёл... - выдохнул Германия, и взгляд его тут же наполнился какой-то непонятной грустью. - И ветер больше не говорит... - Веееее?????? - опешил Италия. - И что же тебе должен был сказать ветер? - Пойдём-ка отсюда, Италия, - уклончиво ответил Германия. - Кажется, теперь я знаю, куда идти. Я знаю. - Интересно, долго ещё ждать? - протянул Финляндия, снова лениво кусая мороженое. - Хм... - незамысловато ответил Швеция, державший в руках ещё целую коробку пломбира. Они сидели на бордюре рядом с выкрашенным зелёной краской четырёхэтажным зданием с широкими, винтажными окнами - местным домом культуры, на котором, однако, красовалась покосившаяся табличка, гласившая: "Local opera house". Над козырьком крыши вверх, вдоль узких слюдяных окон тянулась бордово-красная мозаика, но, что было на ней выложено, понять, увы, уже было не реально. С прохудившейся крыши и водостоков свисали гигантские сосульки - они отражались в слюде окон, из-за чего создавалось впечатление, что и внутри "оперного дома" всё увешано этими ледяными "сталактитами". Снаружи же, вокруг этого единственного не утратившего красоты экстерьера дома, были аккуратно высажены ели с голубовато-зелёной хвоей, морозный воздух далеко разносил источаемый ими аромат шишек и еловой смолы. Между рядами этих елей и лежала та самая выложенная некогда красивой, а теперь напрочь растрескавшейся или провалившейся, плиткой аллея, на кривом бордюре которой примостились два северных государства. Финляндия за обе щеки уплетал пломбир, рядом с ним уже образовалась груда предварительно тщательно облизанных фантиков. Швеция мрачно дожёвывал единственный перепавший ему стаканчик. Иной бы сказал, что это варварство - вёдрами поглощать мороженое в тридцатиградусный мороз, но - вот радость быть государством! - североевропейским странам холод, видимо, был ни по чём. - Су-сан, а ты уверен, что приз здесь? - спросил Финляндия, кивнув головой на зелёное здание. Швеция бросил на него столь долгий и ужасающий взгляд, что Тино мигом вжал голову в плечи и невнятно пробормотал: - А, ну да, где же ему ещё-то быть? Хе-хе, я знаю, глупо... - Нет, я х'тел ск'зать, я увер'н, - смущённо пробурчал Швеция. - А, вот оно что... - протянул Финляндия. Он снова было опустил глаза, как вдруг Швеция снова его окликнул: - Ж'на, у тебя мор'жен'е на щ'ке. - Эээээ? - пробормотал было Тино, но, быстрее чем он смог придумать какое-то связанное предложение, Швеция протянул руку к его щеке и осторожно смахнул с неё прилипшие крошки. - Т'к л'чше, - добавил Бервальд, однако он, видимо, не спешил убрать свою ладонь обратно. Финляндия ясно чувствовал на своей щеке тёплое прикосновение его руки. Слегка смутившись, он поднял глаза и понял, что Швеция пристально смотрит на него из-за блестящих оправ очков. - Шве... - начал было он, но Бервальд снова его перебил. - Ж'на, я д'лжен кое-что т'бе ск'зать, - резко бросил он. Финляндия неловко потупил взгляд, но Швеция мягко повернул его голову обратно. - Я д'лго д'мал и... - продолжил он. - Ж'на, без т'бя я один'к. - Ээээ? Швеция, ты бы знал, как это звучит, - слегка возмутился Тино. "На самом деле Су-сан хороший человек, - напомнил он себе в сотый раз. - Просто абсолютно не умеет высказываться." - Я д'лго д'мал и р'шил, что не х'чу больше т'бя т'рять, - пояснил Швеция. - Мы - стр'ны, мы не м'жем гарант'ров'ть друг другу в'чную др'жбу. Это з'висит от т'го, что р'шат наши пр'вители. Но... но д'вай пр'cто, чт' бы не случ'лось, вс'гда ост'ваться др'зьями. Финляндия растроганно поднял на Швецию глаза. Тот продолжал невозмутимо и мрачно взирать на него из-под очков. - П'тому чт' это и есть м'ё ж'лание, - закончил Бервальд. - Швеция, я... - начал было Финляндия, но тут его перебил раздавшийся откуда-то со стороны многозначный "к-кхм!". Финляндия мигом повернул голову и увидел, что в нескольких метрах от них, настойчиво пытаясь отвести глаза, стоит Англия. Швеция спешно убрал руку с лица Тино. - Ребята, полагаю, вы не торопитесь за призом? - поинтересовался Артур, переведя на них взгляд. Только сейчас Финляндия заметил, что за спиной у него змеями вились две странных штуковины, похожих на гигантские ледяные клыки. Властным взмахом руки Англия приказал им замереть и оставаться на месте, на что клыки охотно согласились и, игриво, словно расшалившиеся щенки, захлопали хвостами по земле, отползая чуть назад. - Ид', - бросил Швеция, кивнув головой на здание дома культуры. - Пр'з там. Англия недоверчиво сощурил глаза, однако взгляд его был тусклым от усталости и, как бы он не старался, ему так не удалось натянуть на лицо гримасу подозрения. - Ладно, у вас-то всё хорошо? - устало выдохнул он. - Может, я могу что-то для вас сделать? - Не надо, - ответил Финляндия. - Иди и загадай что-нибудь для себя. Англия кивнул и медленно зашагал ко входу в здание. Ледяные клыки, продолжая размахивать хвостами, услужливо кинулись следом за ним. Однако на полпути Артур вдруг обернулся и бросил: - Не волнуйтесь, я положу конец всему этому мракобесию! А затем, сказав это, он со скрипом приоткрыл металлическую дверь "оперного дома" и, сопровождаемый клыками, исчез во мраке помещения. Как только Англия шагнул за порог странного дома, со всех сторон его обступил жидкий, мерцающий свет. Он отражался отовсюду - от белых из-за покрывшей их корки льда стен, от такого же покрытого льдом пола, ледяных ступенек и ледяных перил лестницы, от потолка, с которого свисали ледяные наросты. Из всех углов просторных зал - по полу, от стен, с потолка - стелилась по воздуху снежная крошка, лёгкая изморозь. Как если бы Англия уменьшился в размере и очутился запертым в морозилке - маленьком царстве льда в белоснежной коробке. Стоило ему сделать шаг в эти снежные хоромы, как падальщики метнулись к лестнице и замерли по обеим сторонам ступенек около перил, приветственно склонив голову, словно услужливые ледяные лакеи. Англия встретил их покорное преклонение гордым взглядом и, вздёрнув подбородок, медленно принялся подниматься вверх по лестнице. Его шаги гулким эхом отдавались от ледяных сводов, звук множился и разносился, казалось, по всему зданию. Даже его дыхание, облачками пара вырывавшееся в морозный воздух, сделалось как бы прерывистей и громче, Англии казалось, что от чутких стен отдаётся даже стук его сердца - мерный, глубокий звук, напоминающий беспрерывный стук капель о гулкие своды гигантской пещеры. Падальщики не тронулись с места - они послушно остались ждать своего нового господина у подножия лестницы. Ступеньки вывели Англию в просторный зал. И снова здесь не было ничего, кроме льда и снега - пол, потолок, стены, рамы окон - всё было изо льда. Зал, по сути дела, представлял собой абсолютно пустой этаж - неразделённый на комнаты и помещения, он так и был оставлен единым длинным холлом. Ни единого предмета мебели, не единой валяющейся на полу вещи - только длинный зал и окна по обоим стенам, увешанные длинными, тяжёлыми шторами, настолько обледеневшими, что они даже не колыхались на просачивающемся сквозь плохо заделанные створки ветру. И всё исполнено в таких снежно-белых тонах, что режет глаза от преломляемых ледяными стенами лучей неровного света. Оглядевшись по сторонам, Англия молча прошествовал в конец зала. Холл заканчивался глухой стеной, на которой, в свою очередь, висела самая крупная и самая тяжёлая штора - начинаясь от потолка, она гигантскими, махровыми складками спускалась на пол и крупными, ледяными кипами лежала на нём, образуя нечто наподобие импровизированного помоста из окаменевшей ткани. Стена была так чисто отполирована, что Англия без труда мог различить в ней своё расплывчатое, неровное отражение. Он ещё раз огляделся по сторонам. Никого. Тогда, тяжело вздохнув, он перешагнул через обледеневший конец шторы и, стараясь не поскользнуться на гладком полу, подошёл к стене. Замерев около неё, он осторожно прислонил к ней руку. Стена встретила его тёплую ладонь ледяным холодом, кругом его пальцев мигом появилась белая крошка испарины. Уронив голову, Англия так и остался стоять, слушая только своё тёплое дыхание, мигом начавшее казаться ему таким прерывистым, грубым и неровным в этом царстве вечной звенящей тишины и неизменно ровных линий, что на секунду он подумал, что он здесь лишний, нарушитель ледяного спокойствия земли, что всегда столь прекрасно жила без малейшей капли тепла. Не нарушит ли он это извечное равновесие, если подарит немного тепла этому краю? - К-кхм, - услышал он резкий голос за своей спиной. Обернувшись, он увидел женщину. Тощая, высокая, лохматая и косоглазая, она производила не самое респектабельное впечатление - однако одета она была в широкое белое платье, казалось, такое же тяжёлое и обледенелое, как и шторы в холле. Её оголённые плечи прикрывала только тоненькая меховая накидка, спина платья была открыта - однако незнакомка не дрожала от холода. Единственное движение производили её длинные, крючковатые пальцы, нервно перебиравшие прутики метёлки, которую она, наподобие скипетра, сжимала в руке. Англия также успел заметить, что волосы и платье странной женщины были украшены веточками, на которых кое-как ещё держались пожухлые листья и белые ягоды. Веточки эти давно побелели от мороза - они казались мёртвыми и холодными, как и весь мир кругом в этом забытом богом крае. - Здравствуй, о путник, - продолжила женщина. Её кривые пальцы снова взволновано сомкнулись на ручке метёлки. - Раз уж Вы проделали такой долгий и опасный путь, предлагаем Вам воспользоваться нашим онлайн-сервисом и загадать одно желание! - Хм? - повёл бровью Артур, смерив женщину недоверчивым взглядом. Та, заметив его замешательство, медленно обошла его кругом и, остановившись от него на каком-нибудь расстоянии вытянутой руки, словно услужливый продавец-консультант, пустилась в рекламу своего "товара": - После того, как Вы подробно изложите нам суть услуги, которую желаете приобрести, Ваша просьба будет занесена в открытый банк желаний. Она будет рассмотрена и обработана на нашем сервере и, за маленькую доплату,... - Что "за маленькую доплату"? - не выдержал Англия. - Будет отправлена в то, что Вы называете... реальностью! - внезапно расхохоталась женщина. Её смех величайшим по своей силе эхом отдался ото всех сводов зала, и Англии на секунду показалось, что сейчас он лишится слуха, так громок был этот звук. Но, к его счастью, незнакомка тут же прекратила смеяться и снова устремила свой взгляд на него. - Размер доплаты будет устанавливаться по текущему курсу желания к возможности исхода на момент исполнения этого желания, фиксируется центробанком. В случае неуплаты... - она так и не договорила. - Всё же, я ничего не понял, - перебил её Англия. Его голова начала идти кругом от того беспрерывного потока абсолютно непостижимой уму информации, которой засыпала его эта странная женщина. - Всё очень просто, - снова захохотала она. - Не всегда желаемое сопоставимо с действительным. То есть, я хотела сказать, есть такие желания, которые, ну, почти нереально претворить в жизнь. Однако всё возможно, если немного разбавить это самое действительное благоприятствующими к исполнению желания факторами.... Но для этого реальности придётся немножечко отдать, сделать взнос, так сказать. То, чем заплатит за свою перемену реальность, и есть наша "маленькая доплата". - И какова же может быть эта "доплата" в моём случае? - спросил Артур. - А каков Ваш случай? - вопросом на вопрос ответила женщина. - Я... - Англия на секунду задумался. - Моим желанием будет сделать так, чтобы все, кто принимал участие в этой игре, целыми и невредимыми вернулись домой, - перед его глазами сами собой возникли страшные картинки - побег со двора, битое стекло, врезавшееся прямо в кожу, больной Силенд, вынужденный быть высланным из игры, падальщики, преследовавшие его в заброшенном доме, и, наконец, окровавленное тело Франции, распростёртое на асфальте. - Чтобы все, кто умер или пострадал в этой игре, очнулись целыми и невредимыми у себя дома. Чтобы холод, затянувший в этой глупой игре наши души, ушёл навсегда, чтобы та жестокость, что стиснула наши сердца в бестолковой борьбе за преодоление друг друга, навсегда растопилась теплом наших истинных надежд. Разве не для того мы созданы, чтобы препятствовать чужому горю? Так для чего же мы глупо боремся друг с другом лишь за право сказать "да, я сильней тебя", когда мы просто обязаны приложить общие усилия, чтобы выбраться из этой... - Ваше желание принято, - не дала договорить ему женщина. - Сейчас центробанк установит размер доплаты. Англия замолчал и кивнул. Женщина подождала пару мгновений, а затем вдруг произнесла: - Отлично, размер доплаты был установлен. Она ехидно сузила глаза и, устремив на Англию долгий, пронизывающий своим холодом взгляд, бросила: - Бегите, пока можете, бедные вы мои, бедные! Америка поднял глаза в небо. Пару минут назад такое светлое и ясное, теперь оно отчего-то вдруг разом оказалось затянуто тучами. Одновременно с этим резко упало атмосферное давление - Альфред почувствовал, как пошла кругом его голова. Даже холодать вроде как начало быстрей - откуда ни возьмись на них шквалом обрушился пронизывающий до костей ветер, а через пару секунд с туч на землю посыпались первые белые снежинки. - Як швидко похолодало! - услышал Америка за своей спиной. Обернувшись, он увидел Беларусь и Украину. Дрожа от холода, они плотнее закутывались в свои шубы. - Чудеса! - выругалась Беларусь, однако её возмущение тут же оказалось отнесено в сторону ветром. - Обычно чудесами называют хорошие происшествия! - попытался пошутить Америка. В прочем, неудачно - Беларусь только смерила его долгим, усталым взглядом, а Украина и вовсе не удосужилась ответить. - Я гадаю, когда же вернётся братик! - проскрипела Наталья сквозь стиснутые зубы. - Он должен знать, где в этом городе находится тёплое место! Америка в отчаянии смотрел на то, как две сестры ёжатся от холода, прекрасно понимая, что от холода-то спрятаться невозможно. - Гр, как меня это бесит! - наконец, не выдержал он. - Я - герой! А какой герой не может постоять за своих героинь? Не дожидаясь какого-либо ответа, Америка быстро поднял руку и озябшими пальцами с трудом расстегнул молнию куртки. Он подскочил к Белоруссии, и, вытащив одну руку из рукава, накинул второй край куртки на её плечи. - Я видел, так делали в фильме, - пояснил он. - Так теплей... Альфред ожидал, что Наталья тут же возмутится и запротестует, но та, к его удивлению, только устало сомкнула глаза и прильнула к его плечу. Было в этом зрелище что-то такое, что заставило сердце Америки болезненно сжаться - всегда гордая, строптивая сестра России так отчаянно цеплялась за малейшие капли тепла. Только теперь он понял, что всё в её существе - от волос и до кончиков пальцев - кричало от одиночества. Так же, как страдала от одиночества и Украина. И, может быть, сам Россия плакал от одиночества. Ветер взвыл ещё сильней. Снег с неба теперь валил крупными хлопьями. Он стремительно засыпал асфальт и окрасил весь мир в белый - на расстоянии вытянутой руки не было видно ничего, кроме вихрящейся пурги - такой сильной, какой ещё не видывал этот промёрзший напрочь городишко. - Я гадаю, когда же вернётся братик... - одними губами прошептала Беларусь. В следующий миг её ноги подкосились, и она бы точно потеряла равновесие, если бы Америка вовремя не обхватил рукой её хрупкие плечи. Он с трудом заставил себя не отдёрнуть ладонь, когда она коснулась её кожи - таким ледяным холодном та обожгла его руку. - Россия вернётся, - неуверенно пробормотал он. - Знаете, у него ведь нет ничего дороже вас. Беларусь ничего не ответила. Америка склонил голову и посмотрел на её лицо. Глаза Натальи были закрыты, ресницы залепил иней. Этой же белёсой коркой покрылись и прядки волос, окаймлявшее её лицо. Её губы были синими от холода, еле слышное дыхание едва ли вырвалось из её рта в морозный воздух. Всегда игравший на щеках славянки румянец сошёл с её лица, уступив место мертвенной бледности ороговевшей от мороза кожи. - Нет, Беларусь, погоди! - отчаянно воскликнул Америка, крепче прижимая её к себе и проклиная себя за то, что может дать ей так мало тепла. - Погоди, дождись России! Он так любит вас с Украиной! Он ни за что не простит нам с вами, если вы... замёрзнете. Последнее слово он выдохнул едва ли слышно, словно для самого себя. Схватив Беларусь в охапку, он уткнулся лицом в её холодное плечо и, мерно покачивая её на руках, словно убаюкивая маленького ребёнка, зашептал: - Тихо, тихо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Я здесь, я с вами. Он не знал, для кого он это говорил - для Белоруссии или, скорее, для себя. Ветер всё крепчал. Снег валил теперь сплошной стеной, а холодно стало так, что и сам Америка почувствовал, как начинает терять волю. Он слегка расслабил хватку - и тут же почувствовал, как Беларусь безвольно повисла в его руках. Запрокинув голову назад, она стала заваливаться на спину, и Америка понял, что Арловская уже была без сознания. - Эй, Беларусь! - закричал он так громко, что его голос перекрыл даже завывания ветра. - Очнись! Увидев, что Беларусь никак не отреагировала на его слова, он отчаянно огляделся по сторонам, пытаясь выхватить из стены метели Украину. Она стояла, отвернув лицо, в нескольких шагах от него. - Украина! - крикнул Америка. Стоило ему это крикнуть, как Оля вдруг покачнулась и медленно сползла на землю, уткнувшись носом в снег. - Украина! Тебе плохо? - ещё громче закричал Америка. Он подался вперёд, сместив равновесие, и в этот же миг Беларусь выскользнула у него из рук и упала в снег. Америка в отчаянии завертел головой и, не долго раздумывая, кинулся к Украине, пообещав себе, что, как только удостоверится, что с ней всё в порядке, вернётся и приведёт в чувство Беларусь. Спотыкаясь на ходу, он подлетел к Оле и схватил её за плечи. Он бросил взгляд на её лицо - такое же мертвенно бледное, как и лицо Белоруссии. - Эй, Украина! Украина! - заорал Америка, из последних сил тряся её за плечи. Украина слабо приоткрыла глаза, но взгляд её был так слаб и бледен, что сердце Америки ещё отчаяннее забилось у него в груди. - Да что такое с вами? - крикнул он, ещё раз встряхнув её за плечи. - Почему, почему вы не хотите держаться до конца? Или вы не хотите ещё раз увидеть своего брата? Ещё раз порадовать его? Неужели... И тут вдруг Альфреду в голову пришла совершенно неожиданная идея. Он вспомнил киноленту, увиденную им в том заброшенном кинотеатре, шубы, которые работницы некого цеха заботливо натирали ртутью, вспомнил, где Россия достал тёплую одежду для двоих своих сестёр... - Эй! Быстро, быстро снимайте эти шубы! - заголосил он, как будто бы Украина и Беларусь могли его услышать. Он мигом приподнял над землёй тело Украины и сдёрнул пропитанную ядом шубу с её плеч. Оставив её лежать на снегу, он кинулся было к Белоруссии и наклонился, чтобы снять отравленные меха и с неё, как вдруг его осадил чей-то растерянный голос: - А-америка... Что ты делаешь? Америка обернулся. Посреди снежных вихрей, будто бы не замечая творящейся кругом бестии метели, мрачной тенью стоял Россия. Взгляд его горящих безумным фиолетовым пламенем глаз остановился на Америке. - Америка... - шумно выдохнул он, и этот вздох почему-то заставил Альфреда вздрогнуть, и на этот раз не от холода. - А я-то думал, мы друзья.... Час пятый. Температура: -30. Количество выбывших участников: 6.