Холод

Час шестой. Температура: начиная от -35 с постепенным спадом до -50. Количество выбывших участников: 8. Финал? близок. Затем откуда ни возьмись на этот пустой мир наполз мрак. Маленький Германия не помнил ничего, кроме мрака и страха. Он стоял один в кромешной тьме, что тянула к нему свои крючковатые руки, обернутые в мягкие, теплые, черные полотна, грозясь завернуть все пространство, что ни есть в мире, в свои драгоценные шелка. Ее гигантская, черная пасть заглотила весь свет, и из всего мира нетронут ей остался один лишь этот мальчишка с вечно серьезными васильковыми глазами, гладко прилизанным к голове ворохом светлых волос и как будто бы солдатской выправкой, что читается в гордой посадке постоянно слегка напряженных плеч и непременной прямоте позвоночника. Образ, обычно редкий для ребенка, что бывает лишь у тех, кто по какому-либо не зависящему от них несчастью оказывается лишен детства. Тьма подняла его на своих руках и, обернув его тело гигантской черной ладонью, принялась баюкать его в этой самодельной люльке. Маленькому Германии было тепло в ее руке, сквозь ее пальцы он смотрел на мир внизу, словно через решетку, подобно крохотной голубоглазой канарейке, что для безопасности своей видит свет лишь через прутья клетки. Когда тьма подносила его на своей ладони к своему мрачному лицу, Германия видел, какой заботой горят ее огромные, всегда охладелые к чужим суетам красные глаза. Зачем он стремится к этой тьме? Что притягательно углядел он в ее хмуром нраве? Все просто. Эти глаза - две алые луны на вечно стиснутом мраком небосводе - были единственной вещью, что сулили ему тепло в этом сотканном из тьмы мире. Тьма создала его, чтобы не быть одинокой. Германия решительно шагал через белесую пелену только что разыгравшейся пурги. Кругом него вихрился снег, ветер гремел так, что разрывались барабанные перепонки, однако, оборачиваясь, Германия даже сквозь завесу метели видел, как горят ему сияющие усталым счастьем глаза Италии. "Этот дурачок думал, что я за ним не вернусь и так и оставлю замерзать в люке. Италия, и откуда в твоей буйной голове иногда берутся такие непостижимые разуму мысли?" - Германия, - тихо выдохнул Венециано, но ветер отнес его слова прямо к Людвигу, так что тот все расслышал. - Не могу больше идти. Глаза слипаются, все тело свело от холода... Германия обернулся и замер. Италия стоял всего в нескольких шагах от него, понурив голову и уныло сгорбив плечи. Казалось, еще чуть-чуть, и ноги перестанут держать его. Германия, сам ежась от холода, вытащил руку из кармана и, вытянув ее, осторожно взял ладонь Италии в свою ладонь. - Холодная, - одними губами прошептал немец. Подняв руку Италии, он перекинул ее через свое плечо - Италия тут же повис на нем, словно в этот миг силы совсем его покинули. - Потерпи, - бросил ему Германия, подхватив его тем временем другой рукой. - Осталось недолго. Позволив тем самым Италии опереться на него, он снова шагнул в белый мрак метели. Тьма тут же обступила его со всех сторон. Белая, холодная, суровая, безжизненная тьма. Италия молчал - глаза его были закрыты, он едва ли переставлял ноги, поддерживаемый крепкой рукой Германии. Внезапно Людвиг понял, что он остался совсем один - один в этой кромешной тьме. Италия не видел этой белой, вихрящейся бестии, не видел, как она тянула к Германии свои крючковатые, по-старчески жилистые пальцы, грозясь утянуть его за собой, утопить в своих рваных, поношенных тканях, что раньше были причудливыми кружевами безвредных первых снежинок расходящейся бури. Она тянула к нему свою костлявую руку, увешанную ошметками давно уже сгнившей плоти, манила за собой, обещая в своих покровах долгожданное успокоение заблудшим душам, но одного зрелища этого подернутого гнилью времен остова было достаточно Германии, чтобы понять - тьма уже далеко не так притягательна, как была раньше. Сулившая ранее бесконечный покой, теперь она стала призраком смерти, мерзким видением, что следовало за обморожением и холодом. Помотав головой, Германия заставил свои мысли вернуться обратно к Италии. Итальянец безвольно висел на его плече, голова его была опущена в землю, так что Людвиг не видел его лица, зато отлично мог себе представить устало сомкнутые веки, утратившие свой румянец осунувшиеся щеки, синие от холода болезненно приоткрытые губы и бледную, как сам призрак пурги, обескровленную кожу. "Nein, - сказал он сам себе. - Я не позволю такому случиться с Италией." Слегка присев, он обхватил одной рукой плечи Италии, а второй подхватил колени Фелечиано, а затем рывком поднял его от земли. Италия так ничего и не ответил, хоть Германия и уловил едва заметное движение на его посиневших от холода губах. Теперь он, Людвиг, держал его на своих руках, теперь в его ладонях была заключена чья-то жизнь. Старуха-тьма отступила - так быстро рухнул ее непреложный завет. - Америка, Америка.... - покачал головой Россия. - А я-то думал, мы друзья... Альфред в исступлении смотрел, как Брагинский, словно бы раздвигая собой мрачные вихри метели, медленно приближается к нему. Голова России была склонена, так что на глаза ему спадала тень - Америка не видел его взгляда. Однако он прекрасно сумел разглядеть, как губы Ивана сжались в одну узкую линию - края его рта перестали подрагивать в его извечной по-детски наивной улыбке. - Р-россия... - воскликнул Америка, замахав в воздухе руками. - Ты.... ты все неправильно понял! Я... - Что тут можно неправильно понять? - вздохнул Россия. Голос его был тих, спокоен и бесстрастен, словно бы он таким образом искал в своих же словах смирения. - Остается только надеяться, что, кидая моих сестер на растерзание вьюге, ты не желал зла принципиально им. Надеюсь, ты не хотел заставить их страдать. Надеюсь, вся та злость, личная неприязнь ко мне, вынужденная жестокость, или что бы это там ни было, то, что побудило тебя совершить такой поступок, - все эти чувства были направлены исключительно на меня. - Россия! Мы друзья! - крикнул Америка, кинувшись к Брагинскому. Подскочив к Ивану, он, привстав на носочки, схватил его за воротник и закричал прямо ему в лицо. - Когда же ты, наконец, поймешь, что я не желаю зла ни тебе, ни твоим сестрам!? Сколько еще я должен буду повторить это, прежде чем до тебя дойдет!? Неважно - я буду повторять это снова и снова, столько раз, сколько потребуется! Пускай мои губы посинеют от холода, пускай хоть все зубы повыпадают, и я потеряю дар речи - я все равно найду в себе силы повторять, что ты мне не враг, а друг, пока даже ты волей-неволей не поймешь такую простую истину! - Спасибо, Америка, ты уже показал мне, как же крепка твоя "дружба", - не поднимая на него взгляда, угрюмо отозвался Россия. - Молодец. Ты добился своей цели. Знаешь, мне не страшен физический холод. Я продал тепло своей души в обмен на то, что холод будет оберегать меня. Но, лишившись своего тепла, моя душа стала подвержена холоду, скопившемуся у меня в сердце. Когда его станет слишком много, я тоже замерзну. Я умру, Америка, понимаешь? - Не надо, не надо умирать! - в отчаянии воскликнул Америка. Он крепче вцепился пальцами в воротник России и хорошенько встряхнул его. И тут его глаза перехватили взгляд Брагинского - его потухшие, печальные глаза отрешенно смотрели куда-то в пустоту пурги, в них словно больше не было жизни - они превратились в два сиреневых кусочка стекла, отражающих в своей мрачной глубине лишь бесконечную темноту метели. - Когда холода станет слишком много, я умру, - словно не слыша его, одними губами прошелестел Россия. - А сейчас в сердце ничего, кроме холода. - Ро-россия, послушай... - начал было Альфред, но вдруг что-то заставило его замолчать на полуслове. Тяжело вздохнув, он позволил своим онемевшим от холода пальцам выпустить воротник России и поспешно спрятал их в карманы своей куртки. Сгорбив плечи, он осторожно сделал несколько шагов назад, позволив холодному ветру потянуть его за собой, в черную пасть метели. Голова его кружилась, рассудок таял с каждой минутой, грозя сковать разум сплошной черной пеленой, даже тело, физическая оболочка - и то перестало чувствовать что боль, что холод. Оно словно медленно погружалось в состояние сна, словно бы претерпевая некую метаморфозу - даже снег в его восприятии теперь казался лишь мягким содейством, сулящий долгий, возможно даже вечный, сон. С трудом сморгнув с глаз наступающую дремоту, Америка поднял взгляд на Россию - тот все еще стоял в нескольких шагах от него, со всех сторон объятый тьмой - такая резкая фигура среди не терпящей конкретики метели. Альфред увидел, как какое-то странное чувство вспыхнуло в глазах Брагинского - но Иван тут же поспешил спрятать за тенью и их, наклоном головы набросив на глаза челку. Выражение его лица снова приобрело те суровые и резкие очертания, что Америка предпочел никогда бы не видеть на этом всегда инфантильном лице. Он увидел, как Россия завел руку за спину и в ладони его что-то блеснуло серебром - железно-серым серебром холодного металла. - Прости, Америка, - ветер донес до Альфреда такой же по-железному резкий голос России. - Тот краткий миг, что мы смогли жить в мире, ты был мне хорошим другом. Америка, с трудом заставив себя снова поднять блуждающий взгляд на Россию, слабо пошатываясь на ногах, смотрел, как тот приближается к нему через вихри метели. В руках Брагинского блестел старый водопроводный кран. Борясь с накатывающим на рассудок бессилием, Америка принялся лихорадочно шарить посиневшими от холода пальцами в потайном кармане куртки в надежде найти там револьвер. Ему казалось, он брал его с собой, отправляясь в этот забытый богом город. Дыхание отчаянными облачками пара вырывалось из его груди в морозный воздух - оно настолько ускорило свой темп, что, даже не смотря на столь частые вдохи, легкие Америки разрывались от нехватки кислорода. - Yes! - невольно воскликнул он, когда его пальцы нащупали в кармане курок револьвера, однако в этот же миг Россия выбил ржавым вентилем крана оружие из его руки. Револьвер, с печальным стуком встретив дулом асфальт, откатился в сторону, а Америка, в исступлении проводив его взглядом, так и замер с вытянутой рукой, словно бы пальцы его все еще держались за спасительный курок. Ладонь России тут же крепко сомкнулась на его запястье, и Иван одним ловким движением вывернул Америке руку, так что тот, окончательно потеряв силы, с криком упал на колени, обхватив ладонью другой руки вывернутое запястье. Он закусил губу, чтобы не выругаться от боли, и глубоко вздохнул, готовясь снова подняться на ноги, но в следующий миг на поясницу ему обрушился тяжелый сапог России, пришпилив его к земле и выбив из легких последний воздух. Америка упал лицом в снег - очки слетели с его носа и, чудом не разбившись, упали на асфальт рядом. Картинка перед его взглядом поплыла - щуря глаза, Америка, с трудом повернув шею, бросил взгляд на Россию, темным силуэтом нависшего над ним. Альфред увидел, как Иван, обреченно покачав головой, поднял над собой водопроводный кран. Он представил, как сейчас холодная твердь металла врежется в его плоть, раздробит позвоночник и пронзит насквозь его легкие, окрасив в красный нежно-белый снег, оставив на нем кровавые кляксы - уродливый признак смерти, последнего сна, длинною больше самой жизни - навсегда опорочив смутный покой льда и камня. Он был готов принять тот сон, он давно согласился принять его, но... но почему, почему же тогда смерть его наступает так медленно? Америка поднял взгляд на лицо России - без очков он не мог разобрать, что за выражение читалось сейчас на нем. "Почему же ты мешкаешь? - закричало что-то в его голове. - Почему бы тебе не довершить свой приговор?" И вдруг взгляд его прояснился. Америка едва ли не воскликнул от изумления, когда увидел, что по раскрасневшимся от плача щекам России текли прозрачные слезы. Россия закусил губу и отчаянно хлопал ресницами, тщетно пытаясь скрыть свои слезы - сейчас он так был похож на упивающегося своим несчастьем ребенка, что Америке даже стало бы его жалко, не лежи он сейчас в снегу под его сапогом. Россия крепче сжал кран в своих руках и снова было занес его над головой, но вдруг что-то в его настрое дрогнуло и, он, запрокинув голову, что было сил закричал в пургу: - Я не могу! Я.... я не могу! В следующий миг руки его обессилили, и он, спрятав в складки плаща водопроводный краник, уронил голову, сгорбил плечи и зашагал прочь. Краем глаза Америка увидел, как его черные сапоги остановились около видневшейся среди быстро увеличивающихся сугробов кучки ткани - единственного, что осталось от платья Беларуси не погребенным под снегом. Он смотрел, как Россия наклонился и бережно поднял Беларусь на руки, а затем, слегка пошатываясь на ногах, направился к Украине. В его движениях читалась некая скованность и слабость. "Когда холода станет слишком много, я тоже замерзну. Я умру, Америка, понимаешь?" - Р... рос...сия... - еле слышно прошептал Альфред, но этого оказалось достаточно, чтобы ветер донес до Брагинского его слова. - Боже храни тебя, - хмуро ответил Россия. Его тихие шаги растаяли вдали. Тьма обступила Америку со всех сторон, а затем он, не в силах больше сопротивляться, провалился в долгий, мучительный сон. Последнее, что он успел сделать, прежде чем с головой погрузиться в небытие - вытянуть руку, раскрытой ладонью пытаясь схватить исчезающую в мраке пурги тень России - но и она ускользнула от него, растворилась в воздухе, и Америка, закрыв глаза, позволил себе исчезнуть, подобно той же гибкой тени. - Фух, вроде последний, - вздохнул Канада, рукавом вытирая со лба пот. Во дворе за его спиной в беспорядке валялись "запчасти" около десятка падальщиков, сраженных наповал безжалостной рукой Мэттью. Канада мило улыбнулся и пролепетал, обращаясь к Кумадзиро: - Уверен, теперь мои старания не остались незамеченными! Наверняка другие страны уже приметили, что все падальщики с начала главы куда-то пропали, и сейчас, на седьмом небе от счастья, боготворят своего спасителя! А ты как думаешь, Кумакичи? - Ты кто? - сверкнув черненькими глазенками, спросил белый мишка. - Канада я, - удрученно покачал головой Мэттью. Подхватив медвежонка на руки, Канада направился прочь со двора - туда, где среди кромешного мрака пурги терялись очертания домов. Здесь стоило бы вставить эпичный рассказ о неравной битве государства кленового листа с десятком-других падальщиков, упомянуть присущую только истинным канадцам храбрость и честь, не забыть вписать отчаянные крики взывающего к окруженному врагами Канаде Кумадзиро, пару цитат о смысле жизни и об убийственной силе холода со стороны самого Мэттью, но, даже если бы автор и включил этот отрывок в сие произведение, вы бы, в принципе, все равно его не заметили, чем бы только задели чисто канадскую гордость нашего героя. Не будем расстраивать Канаду, ладно? :) А тем временем Мэттью продолжал брести через пургу, держа на руках уткнувшегося мордочкой в его куртку Кумадзиро. - Как хорошо, что я северная страна и не чувствую холода, - пролепетал Канада, натянув на лицо наивную улыбку. - Какая страна? - не поднимая мордочки, спросил Кумадзиро. - Канада... Мэттью замер посреди двора и прислушался. Ему не показалось - через грохот и рев ветра где-то совсем рядом раздавалась музыка. Так и есть - Канаде даже показалось, что он смог разобрать слова. Yeah, I know that you wanna be canadian, please, Even if in winter things tend to freeze. We've got the world monopoly on trees And our country's bordered by 3 different sees! Сам мало отдавая себе отчет в своих действиях, Канада "по воле судьбы" направился на этот звук. Brits have got the monarchy, The US has the money, But I know that you wanna be canadian! Вскоре впреди, за белесой стеной пурги, затеплился тоненький огонек. К звуку музыки примешался противный, режущий уши скрип, словно бы кто-то качался на плохо смазанных качелях. Канада подошел поближе и в тот миг, когда завихрения метели на секунду расступились, позволяя разглядеть что-то впереди, обнаружил, что стоит прямо у покосившегося крыльца некого сарая, переоборудованного под жилое помещение. Сие странное строение, казалось, было слеплено из одних только хаотично сколоченных друг с другом досок, и, если первые из этих досок все-таки были скреплены в нечто наподобие дощатой коробки, то прочие просто были нагромождены на них сверху - то наискось, то крест-накрест, то по диагонали - как только законы физики позволяли изогнуть гнилой пиломатериал. Какие-то из этих досок раньше, видимо, служили лавочкой где-нибудь в городском парке (они были выкрашены в зеленый и желтый), какие-то, наверное, раньше влачили существование б/у поддонов (они сгнили основательнее всех прочих и были покрыты щербинками), остальные, очевидно, были просто подобраны задумщиком сего архитектурного соображения на помойке. На петле сколоченного из таких же досок крыльца (перилами которого, к слову, являлись ножки от старого пришедшего в негодность шкафа), висела такая же старая керосинка, внутри которой отчаянно дрожал и будто бы ежился от холода тот самый огонек, который заметил в стене метели Канада. Ветер яростно швырял керосинку из стороны в сторону, так что та чуть ли не проворачивалась на все 360 на своей петле, на что лучистая бунтовщица отвечала противным, резким скрипом ржавой железной ручки, будто бы бросая тем самым буре вызов. За деревянной дверью сарая продолжала играть музыка. But I know that you wanna be canadian! Канада, немного помешкав, поднялся по гнилым доскам крыльца и замер перед дверью. Из-под нее на кривой брусчатый порожек падала полоска рыжего, отдающего домашним уютом света. - Как думаешь, они любят канадцев? - поинтересовался Канада у Кумадзиро, занося руку, чтобы постучаться в дверь. - А ты что, канадец? - захлопал глазенками медвежонок. - Когда ты уже запомнишь... - вздохнул Мэттью. - Канада я.... Сложив ладонь в кулак, он осторожно постучался. В доме тут же послышались голоса; выключили музыку. Канада услышал тяжелые, мужские шаги, а затем дверь перед его носом распахнулась, и из ее проема дружелюбно выглянуло дуло охотничьего ружья. - Эээ... - невольно вырвалось у Канады. Скосив глаза на приставленное к его переносице ружье, он медленно поднял руки ладонями вверх. Кумадзиро спешно перебрался ему за спину и высунул из-за плеча Канады перепуганную мордочку. Следом за ружьем из дверного проема вынырнула голова его владельца. Им оказался мужчина средних лет с покрытым густой щетиной лицом, пухлыми румяными щуками, носом картошкой и горящими голубым огнем глазами. Хозяин дома был чуть ли не на две головы выше Канады, а по ширине плеч с ним не сравнился бы даже белый медведь-отец Кумадзиро. Одет незнакомец был в старый черный тулуп (Канада не удивился бы, если бы выяснилось, что тулуп этот был родом с той же помойки, что и пресловутые доски сарая) с меховой окантовкой, на ногах его мешком висели широчайшие черные штаны, завязанные на животе простым куском бечевки и заправленные в опять-таки черные резиновые сапоги, очевидно, пятидесятого размера. Его толстые, испещренные бесчисленными мелкими царапинами пальцы сомкнулись на курке ружья. Нахмурив брови, мужчина исподлобья сверлил Канаду немигающим взглядом - его голубые глаза горели, словно бы в них отражались искры костра. - Ты кто? - сурово спросил мужчина на корявом английском. - Я просто путник... - неуверенно начал Канада. Ружье, мерно покачивавшее черным отверстием дула, продолжало висеть в нескольких сантиметрах от его лица, и это точно не способствовало развитию мирной беседы. - Я заблудился в метели, но затем музыка и свет керосинки вывели меня к вашему сара... к вашему дому. Хозяин сарая смерил Канаду угрюмым взглядом и пожевал нижнюю губу, недоумевая. - Ты кто? - после минутного продления повторил он, снова взвесив ружье в руке. Канада догадался, что этот мужчина не очень-то разбирался в английском и, пускай он и мог задать сей незамысловатый вопрос, понять столь замысловатый ответ было ему не по силам. - Кто? - повторил житель города, видимо, сам раздражаясь влиянию языкового барьера. - Канада он, - не выдержал Кумадзиро. - Ка-на-да. Мужчина вытаращил глаза - с его языка, видимо, уже готов был сорваться вопрос о говорящем медведе, но другая мысль тут же перебила желание его задать. - Кэнэдиан? - переспросил он. Лицо его внезапно просветлело, и на пухлых щеках заиграла добродушная улыбка. - Песня, песня! Кэнэдиан! - Да, да, я канадец, - согласно закивал Канада. - Но это немного другое. Понимаете, я и есть Канада. А вообще... Но мужчине не нужно было слушать его речь до конца. Стоило ему услышать в лепете Мэттью его излюбленное словечко "Кэнэдиан", как он тут же опустил ружье и дружески хлопнул Канаду по плечу, так что бедное государство чуть не провалилось под землю от такого "приветствия". - Кэнэдиан! - радостно воскликнул незнакомец. Лицо его сияло. - Песня! Он сделал шаг назад, приглашая Канаду зайти в сарай. - Эээ... спасибо... - только и смог пролепетать растроганный Мэттью. Следом за незнакомцем Канада вошёл в залитое ненастоящим электрическим светом помещение. Когда следом за ними через дверь внутрь ворвался поток холодного воздуха, лапочка под потолком со скрипом закачалась, бросая на стены неровные тени, и мужчина поспешил захлопнуть за Канадой дверь. Мягко подтолкнув его рукой, он подвел Мэттью к огромному деревянному столу, похожему на те, что бывают в трапезных каких-нибудь старинных европейских замков, за одним только исключением - он не был подвешен к потолку железными цепями, а стоял на полу, опершись на кривенькие дубовые ножки. Похлопав крепкой рукой Канаду по плечу, мужчина усадил его на деревянный стул, на спинке которого было аккуратно вырезано перевёрнутое сердечко - символ масти пик. - Спасибо, спасибо, - только и смог пролепетать Канада. Мужчина кивнул ему - улыбка заиграла на его румяном лице. Оставив Канаду сидеть в одиночестве, он убежал куда-то в соседнее помещении - вскоре Мэттью услышал доносящиеся оттуда голоса хозяина дома и ещё какой-то женщины. - Ну вот видишь, Кумакоччи, а ты боялся, - пробормотал Канада, опуская медвежонка со своих плеч на дощатый пол. - Ты вообще кто? - вытаращил глаза Кумадзиро. - Да так, никто... - вздохнул Канада. Он окинул взглядом помещение, в котором оказался - здесь было совершенно пусто, если не считать длинной полки вдоль стены и камина в углу. Собственно, света и тепла камин давал мало - крохотные язычки пламени едва ли лизали сухую кору брёвен - однако от него по ближайшей стене разбегались весёлые, очерченные рыжим светом тени, наполняя пустую комнату каким-то смутным ощущением уюта. На полке же, сделанной, как и следовало полагать, из приколоченной к стене доски, покоились строительные инструменты, предметы утвари и деревянная посуда. В самом углу был придвинут к стене коробок с сигарами - судя по-всему, хозяин очень их берёг и доставал лишь в особый случай. В углу комнаты, куда почти не доставали пятна света, лежал старый веник. В остальном же помещение совершенно пустовало. Стоило Канаде снова обратить свой взгляд к столу, как в комнату снова вернулся мужчина в чёрном тулупе. Следом за ним, выглядывая на Канаду из-за плеча мужчины, семенила женщина в широкой белой рубашке, заправленной в длинную чёрную юбку в пол, с повязанным вокруг пояса передником. Передник её был заботливо расшит красными и зелёными нитками - на манер узора какого-нибудь тирольского платья - чем выдавал крепкую руку искусницы. Светлые волосы женщины были собраны в короткий хвостик, оставляя открытым её широкий лоб. Кожа лица её слегка блестела, словно бы её долго тёрли мылом, тёмно-карие глаза устремляли любопытствующий взор на Канаду. - Моя жена - Клара, - представил её мужчина, делая небольшие паузы в речи - видимо, припоминая английские слова. - Я - Гастаф. - А, очень приятно! - охотно закивал ему в ответ Канада. - Я - Канада, но можете звать меня Мэттью. Гастаф тут же отвернулся к своей жене и что-то горячо ей зашептал на незнакомом Канаде языке. - К слову, можете не утруждать себя английским, - как бы попрек фразы вставил Канада. - На каком языке вы говорите? Я знаю все языки. Гастаф оставил его слова без внимания. Он продолжал что-то бурно бормотать Кларе - затем та кивнула, развернулась и ушла обратно в другую комнату, чтобы через пару секунд вернутся оттуда с газовой плиткой и закоптившимся чайником в руках. Мэттью, сколько не вслушивался в их речь, так и не смог узнать, на каком языке они говорят. Клара, не переставая ему украдкой улыбаться, присоединила к плитке баллон с газом, поднесла спичку - и та вспыхнула ярким голубоватым пламенем, который тут же принялся жадно лизать пухлые бока чайника. Затем, еще раз кивнув Мэттью, она подошла к полке, что висела на дальней стене, и, привстав на цыпочки так, что приподнявшийся подол юбки обнажил ее босые лодыжки, сняла с нее старый раскладной патефон. Клара вставила в него пластинку, приподняла над ней иглу, а затем раскрутила пластинку так, что она превратилась в один гладкий беспрерывно движущийся круг, и сбросила иголку прямо на ее вращающуюся поверхность. Дрогнул воздух - так коснулись его первые неровные ноты - а затем комнату наполнили хрипящие помехами звуки - видимо, игла патефона так часто подвергалась подобной работе, что порядком износилась. Однако Канада мигом узнал проигрываемую сим музыкальным чемоданчиком мелодию - патефон доигрывал последний куплет "Canadian, please". - Я учил английский по песням, - пояснил Гастаф. Он снял с плеч шубу, придвинул к себе стул и тяжело плюхнулся на него, устраиваясь поближе к Канаде. - Песни - все, что у меня есть. Я плохо понимать английский. В городе есть Гренда - Гренда знать три язык. Один - английский, потом - французский, еще потом - немецкий. Вода в чайнике с упоением забулькала, а позже пар со свистом принялся вырываться из-под его крышки. Клара быстро расставила на столе чашки и принялась разливать по ним кипяток. - Ты - кэнэдиан, - продолжил Гастаф, придвигая к себе чашку, в которую Клара уже успела бросить листики какой-то душистой травы. - Мы рады видеть кэнэдиан у себя дома. Мы с Клара хотел уехать в кэнэдиан. Кэнэдиан - хорошая страна, мы с Клара хотел там жить. - С-спасибо, - пролепетал растроганный Мэттью. Щеки его налились легким румянцем. - Мне приятно это слышать. Клара улыбнулась ему и протянула Канаде его чашку. Канада поблагодарил ее еще раз и осторожно зажал чашку между ладоней. Она встретила его пальцы приятным теплом; от ее кромки поднимался горячий водяной пар, несущий с собой аромат луговых трав и летнего зноя. Мэттью закрыл глаза, склонился над чашкой так, что пар обдал жаром его лицо, и полной грудью втянул в себя эти навевающие воспоминания о тепле запахи. - Мы узнал о кэнэдиан из песни, - голос Гастафа заставил Канаду снова открыть глаза. - Но там о кэнэдиан говорится столько хороших слов. Мы не верил, что страна, которой посвящены такие прекрасные слова, может быть плохой. Поэтому я сразу впустить тебя в дом, когда ты сказать, что ты - кэнэдиан. Извиняюсь, мой английский слишком плох. - Что Вы, Гастаф, Вам не надо говорить хорошо, чтобы говорить хорошие слова, - окончательно смутившись, пролепетал Канада. - Но мы так и не переехать, - снова вернулся к теме мужчина. - Этот город не пустить нас. У нас тут теперь свое дело - я продавать доски, Клара работать кузнец, она помогать кузнец. Есть еще Гренда. У Гренды лучшие метелка в городе. Гренда все знать о метелка. Но мы не общаться с Гренда - Гренда нехороший человек. Гренда много знать, но многого не говорить - у нее темные мысли. Услышав в рассказе Гастафа имя Гренды, Клара тут же нахмурилась, но попыталась скрыть свою угрюмость, тут же принявшись снова разливать по кружкам чай. - Гренда придумать, что город участвовать в игре, - хмуро бросил Гастаф. - Она выхолодить весь город. - Это Гренда заморозила город? - удивленно ахнул Канада. - Да разве человек способен управлять погодой? - Гренда не управлять погодой, - покачал головой хозяин дома. - Она купить машины, которые охлаждать воздух. Сказав это, Гастаф тяжело поднялся со стула и направился к двери в соседнюю комнату, взмахом руки поманив за собой Канаду. Мэттью оставил чашку на столе, кивнул Кларе и неуверенно зашагал следом за ним. Стоило ему шагнуть за порог, как перед его глазами предстало гигантское пустое помещение. В конце его, высотой во всю стену стояла некая неимоверных размеров установка - белая пластмассовая коробка с кучей проводков и рычажков, чем-то напоминающая первые вычислительные машины-коробки. По её гладким бокам тянулся ледяной шлейф изморози, покрывая выступающие из коробки консоли с проводами мелкими сосульками. Машина тихонько гудела, и воздух вокруг неё будто трещал от холода. - Что это? - нетерпеливо дёрнул Канаду за штанину Кумадзиро. Но Канада был слишком парализован созерцанием этой громадной установки, чтобы отвечать. - Клара делать металлический детали для машины, - произнёс Гастаф. Подойдя к установке, он с какой-то горестной улыбкой похлопал её рукой по ледяному боку. - Клара разбираться, как это работать. Этот дом, - вздохнул он, снова повернувшись к Канаде. - Это наша база. Мы посажены следить за машиной. Но мы не знать всех тонкостей её работа, только чуть-чуть. Гренда знать. Но Гренда не говорить. - Похоже на гигантский ящик морозилки... - пробормотал Канада, приблизившись к машине. Он осторожно прислонил к ней ладонь - установка обожгла его пронзительным холодом. - Значит, это эти машины отвечают за понижение температуры? - Да, - кивнул Гастаф. - Они есть по всему городу. Они действовать вместе и вместе холодить город. Он хотел сказать что-то ещё, но его прервал резкий скрип входной двери, громкий возмущённый крик Клары и свист ветра, ворвавшегося в сарай сквозь распахнутую дверь. Канада услышал, как кто-то шумно отряхивает у порога сапоги и как ругается на него Клара. - Успокойся, женщина, я не причиню вреда ни тебе, ни твоему имуществу, - последовал грубый ответ на английском. На правильном английском, не исковерканным, как у Гастафа, и без канадского акцента, как говорил бы Кумадзиро. Канада не мог не узнать этот голос. Вместе с Гастафом Канада бегом кинулся в первую комнату и из груди его тут же вырвался радостный вздох. В прихожей, отряхивая своё потрёпанное пальто от снега, стоял Англия... Час шестой. Температура: -55. Количество выбывших участников: 9. Следующая глава - финал