Набросок

      Набросок — так всё и продолжалось. Я всё подрабатывал натурщиком на уроках изобразительного искусства, где все делали лишь схематичные эскизы моего тела, но не он. Никогда. Его глаза блуждали по моей обнажённой коже, внимая каждому квадратному сантиметру, чтобы в будущем использовать это для своих портретов и картин моего обнажённого тела. Тела, которое он называл удивительным и прекрасным. Тела, которым я позволил ему овладеть.       Когда на утро после того, как он сделал меня своим, я ушёл, мы ни слова не сказали о том, что когда-либо снова увидимся. Он просто вызвал мне такси, сунул в руку пачку денег, чтобы я смог расплатиться, и выдворил за дверь, до последнего удерживая руку на моей пояснице в покровительственном и уже таком знакомом жесте. Я медленно поплёлся к лифту, пытаясь не вызывать ещё сильнейшие приступы боли в и без того больных нижних частях тела, а затем поймал себя на мысли, что думал о том, когда я снова его увижу. Конечно же, мы увиделись, и будучи сидящим, как и всегда, обнажённым перед группой студентов колледжа, мне безумно нравился его прожигающий взгляд на мне, и я знал, что же на самом деле скрывал страстный огонь его глаз. В первый из таких вечеров после нашего свидания он не заговорил со мной, но в следующий, в четверг, он подошёл ко мне после занятия и снова пригласил меня на ужин. Где-то глубоко внутри себя я чувствовал, что, если я опять пойду с ним, всё это неизбежно закончится точно так же, как и в первый раз, так что я согласился. Что-то в этом прожигающем взгляде и тёплых ладонях заставляло меня чувствовать себя потерянным, заставляло страстно желать его так же близко, хотеть вплетать пальцы в его тёмные мягкие волосы, пока его губы и язык вместе с зубами обрушивались на мои.       Всё прошло так же, как и ожидалось, и когда после ужина и кино мы вернулись, я снова оказался обнажён перед ним. С губ сорвался вздох, полный удовольствия, а по позвоночнику побежали мурашки, когда его тёплые руки аккуратно сняли с меня одежду, а затем на моей прохладной коже почувствовалось его горячее дыхание, пока он аккуратно укладывал меня на диван. Я подпёр голову диванной подушечкой и обнял её руками — так он меня и рисовал, в стиле Титаника, только это было куда прекраснее и удивительнее. Его тёплый, пылкий внимательный взор медленно блуждал по моему телу, может, даже ещё нежнее, чем руки самого страстного любовника, и вместо того, чтобы художник заливался краской, как в кино, я сам был красным, как помидор. Как только он закончил, то просто оставил рисунок лежать там, где он и был, и откинулся назад, как на прошлой неделе, а затем подошёл ко мне. В эту ночь он овладел мною на том же диване, как и каждый раз, когда он заканчивал новый портрет меня. Он дотрагивался до меня, заботился обо мне, целовал в то время, как предавался со мной любви — единственному, что он мог, и так, как мог только он. Он любил меня, как только мог художник полюбить свою музу, и всегда показывал это. Всегда говорил, как сильно он хотел изобразить меня, как сильно хотел запечатлеть моё лицо в тот момент, когда заставлял чувствовать свою музу самым прекрасным существом на свете.       И я любил его. Я никогда не чувствовал себя более полноценным — только в моменты, когда он рисовал меня или был внутри меня, заставляя выкрикивать его имя от удовольствия в то время, как сам он нежно шептал моё. Он заставлял меня чувствовать себя таким же цельным и идеальным, каким, он думал, я и являлся, а я наконец ощущал, что нашёл своё место; лёгкое порхание его губ по моей груди посылало невообразимые искры в сердце, отчего оно билось чаще.       — Я хочу нарисовать тебя, любовь моя, — прошептал он, прижимаясь губами к блуждающему огоньку на спине, языки которого виднелись с прорезанных отверстиях хэллоуинской тыквы, а его пальцы поглаживали «Halloween» на пальцах, и я улыбнулся при мысли, что оба раза, когда он приходил вместе со мной в тату-салон, то падал в обморок при виде татуировальной машинки, а особенно иголок: их он ужасно боялся.       Он крепко обхватил меня руками, удобно лёжа рядом со мной. Бедром я почувствовал, как его утреннее возбуждение начинало проходить, и лишь продолжал таять в его объятьях, удовлетворённо вздохнув, когда его руки осмелились возвратиться к моей шее, оставляя следы на чувствительной коже, — поцелуи, которыми он давно меня соблазнил.       — Я устал, Джи, — захныкал я, задыхаясь от удивления, когда он перевернул меня и начал раздвигать ноги, поймав мои губы в глубоком поцелуе. А когда он отстранился, я остался практически бездыханным.       — Тебе просто нужно лежать здесь и быть прекрасным, как и всегда. Ты даже можешь поспать, главное — не двигайся, — он улыбнулся, и я почувствовал накатывающую волну любви и притянул его ближе для ещё одного волнующего поцелуя — одного из многих, что были за все наши отношения. Я нежно водил по его шее сзади, в то время как наши языки исследовали уже знакомые территории, сливаясь в танце. На щеках появилось ощущение ресниц, когда мы оба прикрыли глаза, а затем легко столкнулись носами, и он, улыбаясь, отстранился, позволяя смешку покинуть мои губы. — Я люблю тебя, — прошептал он, а в его глазах засияли звёзды.       — Я люблю тебя, Джерард, — я позволил рукам спуститься вниз, чувствуя каждый изгиб и каждую мышцу его тела. Мои пальцы дрожали, вырисовывая узоры на его нежной коже и огибая мягкие тёмные волосы, что украшали его широкую грудную клетку. Мои руки скользнули вниз от бёдер к ногам, которые покоились по обе стороны от меня; на чувствительной коже ног уже появились мурашки, и я подавил своё желание начать щекотать его, заранее зная, что он в любом случае выиграет.       — Знаю, — прошептал он и смахнул с моего лица тонкую прядь волос перед тем, как пробежаться подушечкой большого пальца у меня под глазом, будто смахивая что-то. — Тушь, — ответил он на мой недоумённый взгляд перед тем, как сдуть ресничку, лишив меня неизвестного желания. — А теперь «спи»! — он засмеялся, показывая кавычки двумя пальцами и жестом заставляя меня прикрыть глаза.       — Ты хочешь, чтобы я просто вот так лежал? — спросил я с закрытыми глазами, когда он слез с меня, а затем и с кровати. Он часто рисовал меня от полуночи до раннего утра, даже чаще, чем я вообще мог припомнить, но если он хотел нарисовать меня спящим, то рисовал, а не будил меня и заставлял притворяться.       — Ляг набок, нет, на правый, и подопри голову рукой. Ты сможешь вытянуть руку перед собой ладонью вверх? — я вздохнул, подчиняясь; я уже привык к этому — каждое утро всё было практически одинаково. Мои глаза всё ещё были прикрыты, когда он положил что-то маленькое и квадратное мне на руку, и затем вмешалось моё любопытство. — Можешь пообещать мне, что не попытаешься узнать, что это, и не откроешь глаза?       — Да, — я вздохнул, улыбаясь на то, каким он был милым, что положил сюрприз для меня же мне на руку, чтобы я держал его так часы напролёт перед тем, как, наконец, узнать, что же это. Он одарил мои губы мимолётным поцелуем перед тем, как сесть на стул рядом с огромной кроватью, которую мы теперь разделяли каждую ночь.       Воздух наполнил звук карандаша, соприкасающегося с бумагой, — такой знакомый и уютный, он практически убаюкивал меня. Он заставлял чувствовать себя защищённым, так как я слышал его едва ли не чаще, чем его голос, но лишь только едва.       — Ты такой красивый, — сказал он, и я улыбнулся, полностью выныривая из сонного царства из-за его нежных слов, которые я никогда не уставал слушать.       — Ты ведь знаешь, что ты тоже, — ответил я, но, как и всегда, в ответ услышал лишь лёгкую усмешку, которая сообщала мне, что я совершенно не прав, даже глуп, если уж сравнивать с ним. В редкие моменты он улыбался и говорил, что это всё я влияю на него, но глубоко внутри себя я знал, что он не имел это в виду. Я не мог понять, почему он так плохо думал о себе, потому что он был хорош собой, и я не говорю только о своих предпочтениях, когда упоминаю это. На его теле можно было отыскать достаточное количество прекраснейших изгибов, у него были милые, даже слегка женственные бёдра, а его руки служили примером безупречного совершенства. Он рисовал всю свою жизнь, и было нечто в этих руках, что указывало на это. Они были такими опытными, столько повидали и изобразили за всю свою жизнь длиною в двадцать семь лет. — Джерард?       — Мм, — тихо произнёс он, как и всегда сосредоточившись на рисунке и внимая каждую деталь.       — Неужели мы и вправду вместе почти пять лет? — тихо прошептал я, а мои губы растянулись в улыбке, когда я вспомнил о тех восхитительных годах, что мы уже прожили вместе. Официально мы были вместе почти что после моего восемнадцатого дня рождения, и я переехал к нему в эту идеальную квартиру, как только выпустился из школы и в то же время ушёл с работы натурщиком. После этого я поступил в колледж по направлению психологии, чтобы иметь возможность остаться с ним, уже зная, что мне всегда предназначалось быть рядом с этим странноватым парнем.       — Да, ты что, пытаешься сказать, что уже устал от меня? — он хихикнул, и я был рад разрядившейся атмосфере комнаты, а не напряжением, которое образовалось из-за его комплексов.       — Нет, я никогда от тебя не устану. Я точно знаю, что всегда буду хотеть быть с тобой, — я робко улыбнулся во «сне», и атмосфера счастья осталась с нами, как я надеялся, навсегда, и, по крайней мере, так и казалось достаточно долгое время.       Спустя несколько часов картина была завершена, и голосом, полным счастья, он попросил меня открыть глаза. Я ожидал, что увижу комнату такой, какой она была и раньше, а мысль о лежащем на ладони предмете вовсе отошла на задворки сознания, но увидел я совсем не это. Прямо передо мной, на кровати, мне представлялась картина собственно меня с прекрасными формами, и мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что покоилось у меня в руке столько времени.       — Джи, это... — я замолк, когда он передвинул лист бумаги, открывая моему взгляду то, что на самом деле было в моей руке, и я не смог сдержать слёз.       — Ты выйдешь за меня? — робко спросил он со своего места на кровати, а я лишь переводил взгляд с него на руку, а затем снова на его прекрасное лицо. Я попытался сесть, но после столь продолжительного времени без движения, да ещё и в неудобной позе, рука, что поддерживала голову, не подчинялась, и я не смог никак иначе встать, кроме как отпустив другую руку; чёрная маленькая коробочка с самым прекрасным кольцом на всём свете едва ли не выпала из моей ладони. Он понял мою проблему и помог мне, укутывая меня в объятья и усаживая к себе на колени, а я в свою очередь обернул руки вокруг его шеи. Его одежда казалось чуждой, касаясь моей обнажённой кожи, но его запах и мягкие волосы были всё такими же родными.       — Да, конечно же! Я так люблю тебя, — я заплакал, уткнувшись в его шею, ошеломлённый тем, что любовь всей моей жизни только что сделала мне предложение, чувствуя себя так, будто от удивления я бы развалился на части, если бы меня так крепко не держали его руки. На самом деле, я никогда не задумывался, почему он любил меня. Я был лишь маленьким парнишкой, который раздевался перед другим парнем — человеком, который любил творить. Я всегда был обнажён перед ним.       — Я тоже люблю тебя, ты мой мир, моя муза, моё всё, — он аккуратно взял одной рукой коробочку с украшением с моей ладони, а другая в то время осталась на своём законном месте — пояснице, удерживая меня крепко, но в то же время оставляя достаточно пространства, чтобы видеть моё лицо, в то время, как он надевал кольцо с пятью инкрустированными кристаллами мне на безымянный палец. Он смахнул слёзы счастья с моего лица, а затем наклонился, чтобы медленно и в то же время страстно поцеловать меня, а мои руки вновь обвили его шею.       — Ты действительно будешь моим единственным навсегда? — прошептал я, отстраняясь и заглядывая в его глаза, где до сих пор переливались звёзды так же, как и бриллианты на моём кольце.       — Да, — он погладил меня по щеке, и я снова прильнул к нему, соединяя наши губы в поцелуе, желая лучше почувствовать своего жениха. Он вновь отстранился, в последний раз чмокнув меня в губы перед тем, как сказать: — Тебе нравится кольцо? — я кивнул, улыбаясь, опустив взгляд на кольцо на левой руке. Это был действительно знак того, что я принадлежал ему, и я ещё никогда ранее не был так счастлив. — Это белое золото и бриллианты, максимально приближённые к такому совершенству, как ты, которые я только смог найти, но они всё равно и близко не могут с тобой сравниться. Ты попросту слишком идеален во всех смыслах этого слова, — у меня на глаза навернули слёзы, и я уткнулся носом в изгиб его шеи, пытаясь подыскать верные слова, если они вообще существовали в тот момент.       — Я люблю тебя, Джи, ты удивительный. Должно быть, кольцо стоит целое состояние. Ты не должен был его покупать, — мои пальцы слегка потянули за край его футболки, прокрадываясь под неё, чтобы почувствовать нежную кожу, которую я так обожал, и срывая с губ моего возлюбленного вздох удовольствия.       — Не переживай насчёт этого, я хотел достать для тебя самое лучшее, и я сделал это, — он аккуратно уложил меня на кровать, оббегая глазами всё моё тело, поглаживая каждый квадратный сантиметр моей кожи, до которого он только мог добраться. Я аккуратно стянул с него футболку перед тем, как удостоить той же чести спортивные штаны, что были на нём.       Каждый сеанс рисования меня заканчивался одинаково — вместо того, чтобы мне быть обнажённым перед ним, он был обнажён вместе со мной, во мне. Как и всегда, чувство наполненности укрывало меня с головой, и я лишь стонал, всхлипывал и вскрикивал, зная наперёд, что его реакция стоила больного горла на утро. Ради его нежного и любящего шёпота над ухом я и жил, и никто не мог с ним сравниться.       — Фрэнк?       — Да, — прошептал я, вжимаясь в его тёплые и потные объятия, чувствуя, что постепенно уплываю в мир снов после занятия любовью со своим возлюбленным, любовью всей моей жизни и её же смыслом. Мне подарили жизнь, лишь чтобы я вдохновлял его. Я был рождён для того, чтобы делать его счастливым. Я всегда был рядом для него, а он был моим единственным.       — Как скоро ты хочешь устроить свадьбу? — он слегка сильнее прижал меня к себе, перекатываясь на спину вместо того, чтобы лежать на боку, и теперь моя голова лежала у него на груди, там, где билось сердце.       — Так скоро, как только возможно, — сказал я, осыпая тысячей мимолётных поцелуев его грудь в то время, как его руки нежно убирали с лица мои непослушные пряди.       — Я бы так хотел нарисовать тебя сейчас, но я слишком устал, — сказал он и улыбнулся в ответ на мою улыбку перед тем, как соединить наши губы в любящем поцелуе. Поцелуй был медленным, но, тем не менее, я всё ещё чувствовал эти мурашки, бегущие по позвоночнику, которые у меня были только от него, и его руки вокруг себя, от которых я терялся в тёплых объятьях.       — Тогда спи, — прошептал я, разрывая поцелуй, ложась обратно на своё место и утыкаясь носом в его шею и одновременно в волосы. Он был так близко, и я вдыхал запах, исходящий от него, — свежеподточенный карандаш и уголь, смешивающийся с ароматом свежей бумаги. Его тихое дыхание убаюкивало меня, и я, ещё раз нежно поцеловав его, начал проваливаться в сон.       Спустя шесть месяцев мы поженились; у нас была действительно грандиозная свадьба со всеми друзьями, членами семьи и людьми, которых мы едва знали. Тем не менее, у каждого из нас это был самый счастливый день в жизни, проведённый с широкой улыбкой на лице, которая лишь увеличивалась с каждым разом, как мы видели друг друга или случайно касались. Это был абсолютно идеальный день, и каждый из нас чувствовал, как его сердце бьётся сильнее, когда другой ловил его взгляд или же шептал заветные три слова.       Мы танцевали наш первый танец как супружеская пара, так как прежде мы не очень-то любили это делать, под старую добрую You Don’t Have To Say You Love Me Дасти Спрингфилда. Прежде я мог лишь мечтать о такой романтике, но это было правдой. Я обхватил его шею руками, а его руки, как и всегда, покоились на моей пояснице, и мы не сводили друг с друга глаз на протяжении всей песни; даже на время короткого поцелуя на наших лицах играла всё та же широкая улыбка.       Этой ночью мы долго занимались любовью, так много раз, что я даже не могу сказать, был ли это один затянувшийся акт или же их было множество снова и снова. Он не отводил от меня взгляда, а я был потерян в его тёплых больших руках. Конечно же, он нарисовал мой портрет: я вообще не припоминаю момента, чтобы мы занимались любовью без того, чтобы он до этого не рисовал меня, или же чтобы он рисовал меня, не занимаясь со мной после этого любовью. Конечно, такое случалось на его уроках живописи, но, в конце концов, как раз эти рисунки и построили наши отношения, нашу любовь и вообще всё, что было у меня на тот момент.       В эту ночь он изобразил меня в моём костюме, который был предназначен для медового месяца, усадив рядом с огромным окном с видом на далёкую улицу. Лунный свет обволакивал меня, как и в первый раз, когда он рисовал меня в своей квартире, но он смешивался с светом уличных фонарей, образуя совершенно новое свечение, будто отражая новую ступень наших отношений. Окно тянулось от потолка до пола, так что я попросту сидел на полу, согнув ногу и обхватив её руками, а другая — просто лежала на полу. Всё было настолько иначе, но это было так похоже на первый раз. Я даже почувствовал мурашки, бегущие вверх по позвоночнику.       — Ты замёрз? — он нежно взглянул на меня со своего места на диване в нескольких шагах поодаль; его глаза светились любовью и заботой. Я опустил глаза, чтобы посмотреть на обручальное кольцо на его пальце, сделанное из белого золота, чтобы подходить к моему. Хотя оно и не было инкрустировано бриллиантами, оно было обычное, и лишь на внутренней стороне красовалось Набросок — 24 сентября 1999. Посвящение было довольно странным, но для нас обоих оно многое значило: в тот день он пригласил меня на ужин, отдав мне все мои обнажённые портреты, что оказалось затем самым значимым свиданием в жизни обоих. Это была его идея выгравировать эти надписи на наших кольцах, а я был в абсолютном шоке от того, что он помнил дату, что сразу же согласился. Он был таким романтичным, и его картины действительно сыграли в этом огромную роль.       — Нет, но мне здесь так одиноко, — он улыбнулся, продолжая рисовать, прилагая максимум усилий к моей новой татуировке — чёрному скорпиону на шее — ту, что я так давно хотел сделать, но боялся, что работодателям она не понравится. Никто из пациентов не жаловался, так что пока я не встретил никого с фобией скорпионов, всё, казалось, шло неплохо. Он пробежался рукой по волосам, убирая пряди с лица, чтобы видеть чётче, и я поймал его взгляд, полный страсти, когда он поднял на меня свои глаза.       — На что ты смотришь? — спросил он, когда я продолжил оглядывать его, пока он создавал ещё одну безупречную картину.       — А как ты думаешь? Может, на своего мужа, который уже десятый час сидит в другой стороне комнаты и рисует вместо того, чтобы проводить ценное время со мной, нет? — я игриво захныкал, и он поднял на меня озорной взгляд сияющих счастьем глаз.       — Если ты дашь ему всего пять минут, то чуть позже он более чем загладит свою вину, — он ухмыльнулся, доводя до идеала детали практически законченного портрета. Скорее всего, он уже нарисовал миллионы портретов: часто он создавал даже больше одного в день. Он изображал меня, будто от этого зависела его жизнь, и я никогда не смел отказать ему, боясь, что он поднимет над этим напрасный шум и обвинит меня в том, что я не поддерживал его, но, поверьте мне, я поддерживал его, потому что от этого зависела и моя жизнь.       — Хорошо, но тогда тебе лучше не пробовать убегать от меня, — я раздражённо вздохнул, зная, что не было смысла нервировать его, и вместо этого лишь начал дожидаться, пока он закончит, что вскоре и случилось. Я широко улыбнулся, когда он наконец-то отложил бумагу и карандаш, подняв на меня глаза, выражающие то же, что выражали и мои, когда я жаждал его присутствия.       — Почему бы мне хотеть убежать от тебя? — спросил он, поднимаясь со своего места и подходя ко мне, а затем, когда я потянул за его уже слегка ослабленный галстук, накрывая его губы своими, присоединился ко мне на полу. Я вытянул ноги, позволяя ему раздвинуть их, пока сам пытался стянуть его рубашку, прижимая его к себе. — Я никогда не уйду от тебя, ты слишком идеален.