Другой

      Гийом взглянул на принца. Лицо того было искажено болью, в глазах застыли безумная тоска и абсолютная беспомощность.       – Иди, – прошептал он едва слышно. – Патрик побежал в ту сторону… думаю, замок там… А я побуду с ним… хоть несколько минут… наедине.       Гийом ободряюще кивнул другу и бесшумно исчез. Анри осторожно выбрался из кустов, быстро отряхнул камзол, не отрывая при этом благоговейного взгляда от Артура, который после ухода Патрика вновь опустился на скамью и, прислонившись спиной к перилам и слегка откинув голову, прикрыл глаза.       Анри выждал несколько мгновений и направился к нему, приходя в ужас от собственного бесстрашия.       – Артур? – он постарался придать своему голосу оттенок удивления, словно эта встреча была для него абсолютной неожиданностью. – Что вы делаете здесь, в этой глуши?       – Ваше высочество… – Артур слегка вздрогнул, но вскочил и низко поклонился принцу. Анри даже глазом не моргнул. За эти две недели он научился почти спокойно смотреть, как самые прекрасные на земле белокурые локоны касаются земли у его ног. Он привык утешать себя тем, что мысленно целовал эту землю, а если бы только ему представилась такая возможность, сделал это и в действительности. Земля, которой касались дивные ножки этого ангела, была для него священной.       Артур выпрямился и взглянул на принца с искренним удивлением.       – Я часто прихожу сюда, – признался он, – но никогда не думал, что могу встретить здесь хоть кого-то, а уж менее всего я ожидал увидеть здесь вас.       – Вам неприятно мое общество? – с напускной легкостью спросил принц, а сердце в груди затрепетало перепуганной птицей в ожидании ответа возлюбленного.       – Вовсе нет, – быстро ответил Артур, и неожиданно для самого себя понял, что это чистая правда. Общество принца не было ему неприятно, оно стало для юноши вполне привычным и – неужели это возможно?! – даже желанным.       – Я оказался здесь совершенно случайно, – поведал принц честно, – но сейчас меня чуть не сбил с ног ваш брат.       Едва уловимая усмешка скользнула по губам Артура.       – Ну, Патрик-то знает это место не хуже меня, – заметил он.       – Я понимаю, – кивнул Анри, – но он выглядел… как бы это лучше сказать…       – Он разозлился на меня, ваше высочество, – пояснил юноша сдержанно.       – Чем же вы обидели своего обворожительного брата? – осведомился принц, стараясь скрыть свои подлинные чувства. На самом деле, обворожительным для него был лишь Артур, а Патрика наследный принц считал капризным разбалованным мальчишкой, не способным оценить чувства других людей, особенно – любовь своего старшего брата. Но Анри понимал и то, что просто переносит на отношения братьев свои чувства и свою безумную любовь к старшему из них. Он-то продал бы дьяволу душу за один взгляд, подобный тому, что Артур обращал к Патрику.       – Вы действительно считаете Патрика обворожительным? – в голосе юноши прозвучало нечто странное, и Анри неуверенно заглянул в мерцающие серебристые глаза, но тут же сник, поняв, что это была банальная ревность. Однако принц даже не догадывался, что Артур ревнует вовсе не Патрика к нему, как вообразил себе Анри. Он был бы крайне изумлен, если бы вдруг узнал, что в сердце Артура внезапно, совершенно неожиданно для него самого, вспыхнуло чувство иного рода: юноша испытал нечто, неведомое и немыслимое для него прежде – он ревновал принца к Патрику!       Однако даже самому себе и под страхом смертной казни Артур не признался бы в этом. В конце концов, он же ненавидел принца…       Тем временем Анри дрогнувшим голосом ответил:       – Юность всегда обворожительна, – и вновь робко заглянул в любимые глаза.       Артур улыбнулся. Он понял, что этот несмелый комплимент адресован ему, и почувствовал, как гаснет в душе яростное пламя ревности.       – Патрик еще очень юн и не умеет сдерживать себя, – пояснил он с улыбкой.       «Или не хочет, – подумал принц, с трепетной нежностью и безграничной, всепоглощающей любовью глядя в самые прекрасные на этой земле глаза, – и его возраст здесь абсолютно ни при чем. Он просто нахальный и неблагодарный мальчишка, недостойный даже симпатии такого ангела, как вы, моя любовь…»       Однако он никогда не осмелился бы произнести эти слова вслух из страха вызвать малейшее неудовольствие Артура.       – Конечно, – согласился он неохотно и постарался перевести разговор на нейтральные темы. – А здесь очень мило, хотя беседка выглядит заброшенной.       – Так и есть, – кивнул Артур. – Садовники, как мне кажется, вообще не знают, что здесь есть беседка. А я облюбовал это место еще в детстве, здесь всегда можно было укрыться от всех неприятностей и неудач. Только Патрик и знает, где меня можно найти.       – Теперь и я это знаю, – тихо заметил Анри.       – Это не слишком меня пугает, – засмеялся Артур. – Я не думаю, что вы сможете в одиночку найти дорогу отсюда, не то, что сюда.       Принц неуверенно улыбнулся ему в ответ.       – Вообще-то в детстве я неплохо ориентировался в лесу, – поделился он. – Помнится, однажды, во время королевской охоты…       Их дальнейшая беседа плавно и неспешно потекла в нужном направлении – спокойный размеренный разговор двух приятелей. Возможно, со стороны это и выглядело именно так, однако сами они не могли не ощущать напряжения, возникшего между ними. Да и как могло быть иначе, если один из них тщетно пытался скрыть свою любовь, а другой изо всех сил старался изобразить, что верит ему.

***

      Артур не знал, что ему делать. Он не мог не понять, какие чувства владеют принцем. Он не был глуп и не был слеп. Он видел, чувствовал, как страстно любит его наследный принц, ощущал свою безграничную власть над этим всемогущим человеком. Принц еще ни разу не произнес вслух слова любви, но Артур знал их все. Он видел, что принц готов на все ради одного его взгляда. Даже эти утренние прогулки… Патрик не раз повторял ему, что принц никогда прежде не вставал раньше полудня, как и все в Монсегюре. И Артур понимал, что только ради него принц жертвует всеми своими привычками, только ради возможности побыть рядом с ним.       Молясь в церкви, сосредоточенно произнося слова молитв, Артур тем не менее каким-то шестым чувством ощущал устремленный на него напряженный взгляд, полный восхищения и обожания. Пока Артур молился Богу, принц молился Артуру. И это было так… трогательно…       И все эти взгляды… И прикосновения – словно случайные – то в церкви при омовении рук, то при отвязывании лошадей. Юноша старательно делал вид, что не замечает, каким мечтательно-блаженным становится взгляд принца, когда ему удавалось коснуться руки Артура, но все же он не мог не видеть счастье в фиалковых глазах и не мог не понимать, что это счастье доставляет принцу он, Артур Шайенн. И Артур все чаще ловил себя на мысли, что ему самому приносят удовольствие эти робкие знаки внимания, эти нежные прикосновения дрожащих от волнения сильных пальцев наследного принца. А когда однажды юноша нечаянно оступился, спускаясь по крутым ступенькам храма, принц в тот же миг подхватил его практически неосознанно, и у обоих просто дыхание перехватило. И если для принца не было в этом ничего удивительного, если тот жаждал этих прикосновений с каким-то даже неистовством, то Артур не был готов к этому совершенно. Любовь принца застигла его врасплох. Долгие годы он лелеял в своем сердце ненависть к королю и принцу, но как же легко ненавидеть того, кого ни разу в своей жизни не видел, пустое имя, образ, созданный в воображении. Но когда этот образ обретает вдруг плоть и кровь, начинает дышать, говорить, двигаться, жить собственной жизнью, ненависть становится вдруг не столь уж бесспорной.       Артур ненавидел то чудовище, что называлось королем и которое лишило его родителей, и другое чудовище, еще более жестокое и ужасное, погрязшее во всех мыслимых и немыслимых грехах и пороках – наследного принца. Но как он мог ненавидеть этого сильного молодого мужчину, чертовски привлекательного, умного, заботливого, нежного и внимательного, который смотрит на тебя с восторгом, обожанием, благоговением, который сделает все, что ты только пожелаешь, который выполнит любой твой каприз, для которого существуешь только ты, и который абсолютно беззащитен перед тобой и твоей ненавистью. Пинать лежащего у твоих ног врага не способен порой даже последний негодяй. Но Артур не был негодяем. Он был просто мальчишкой, лишенным детства и всего, что воплощает это слово – нежной родительской любви и ласки, уюта и тепла семейного очага, радостной беззаботности и чувства полной защищенности. Возможно, попади они с Патриком на воспитание к другим людям, в сердце Артура и не возникло бы этой ненависти, но их забрал к себе граф де Люссаль, которому сами мальчишки были совсем не нужны, а вот их фамильный замок – Аутельверг – сгодился. Впрочем, не было никакой гарантии, что, воспитываясь в своей собственной семье, мальчики сполна бы ощутили родительскую любовь, ибо и родители подчас бывают излишне жестоки к своим отпрыскам. Но до недавнего времени Артур никогда даже не задумывался об этом, идеализируя семейные отношения и возводя своих родителей в ранг святых.       Однако до недавнего времени Артур никогда и не ощущал себя любимым – только любящим. Его беззаветная любовь к брату вмещала в себя и любовь к родителям, которых он был лишен в столь раннем возрасте. И вдруг он встретил человека, чья любовь к нему превосходила по своей силе и глубине даже его собственное нежное и всепоглощающее чувство к брату. Но если Артур не требовал от Патрика ничего, никакого ответного чувства, если ему достаточно было просто любить самому, чтобы быть счастливым, то неистовая любовь принца абсолютно бессознательно жаждала отдачи, пробуждая в душе Артура страстный отклик, такой робкий и неуверенный поначалу, что юноша попросту не замечал его, принимая свое непонятное, странное влечение к принцу за простое любопытство. Однако с каждым новым днем, с каждой новой встречей этот отклик становился все более мощным и яростным, как крохотная искорка, упавшая в сухое сено, превращается в неистовый огонь, сметающий целые селения.       Артур был в смятении. Зарождающееся в его душе чувство грозило вытеснить все прежние, в первую очередь – чувство, владеющее им с четырех лет, но оказавшееся слишком слабым, чтобы противостоять влюбленному взгляду фиалковых глаз, – его ненависть. И его любовь к брату… Артура охватывал ужас, когда под восторженно-благоговейным взглядом фиалковых глаз возникала вдруг в его смятенном сознании мысль: а любит ли он своего младшего брата?.. И если то, что он испытывает к Патрику – любовь, тогда что он испытывает к принцу?!       И сомнения… Сомнения терзали Артура с первого мгновения их встречи. Он ведь мог и заблуждаться относительно чувств принца. Что он вообще знал о наследнике Бельгайского престола? Избалованный всеобщим поклонением, капризный, надменный и высокомерный красавец, безжалостно отшвыривающий одного влюбленного в него юнца ради того, чтобы затащить в свою постель другого красавчика. Он никогда не знал, что такое любовь, он даже не верил в ее существование. Что ему Артур?.. Действительно ли принц испытывал к наивному провинциальному мальчишке столь всепоглощающую любовь, или Артур просто принимает желаемое за действительное и видит в поведении наследного принца то, чего на самом деле и нет?..       У ног принца – самые прекрасные и именитые юноши королевства, и даже Патрик. Наследнику достаточно протянуть руку… Так почему он тянет ее к Артуру? Что он хочет от него? Быть может, со стороны принца это и не любовь вовсе, но только жгучее желание покорить того, кто посмел не пасть к его ногам в первое же мгновение?.. Что вообще Артур мог знать о любви?.. До сих пор в его сердце жила лишь одна любовь.       Конечно, Артур понимал, что сомнения возникают в его душе из страха перед тем новым и неизведанным, что ждало его впереди и манило страстно – так страстно, что сердце Артура замирало от ужаса при мысли о том, каким сказочно-прекрасным может оказаться это неизведанное.       И все же Артур не спешил отдаться новым чувствам, отринув все страхи и сомнения, забыв о своей ненависти. Он понимал, что это – вопрос времени, что он просто еще не готов к переменам в своей жизни, но он умел ждать. И виртуозно умел владеть собой и скрывать свои подлинные чувства и эмоции под маской холодного безразличия. Эта маска была непременным атрибутом его жизни в течение последних пятнадцати лет, и он отнюдь не собирался снимать ее, во всяком случае, так поспешно.