Другой

      Однако не только принц и его верный друг провели эту ночь без сна. Не спал и тот, о ком они говорили до самого рассвета.       Артур даже не пытался уснуть. Всю ночь он мерил шагами свою комнату, мучительно размышляя и скрупулезно перебирая в памяти свой разговор с принцем. И чем больше Артур думал обо всем этом, тем отчетливее осознавал, что не должен был давать свое согласие на отчаянное предложение наследного принца, не должен был поощрять это безумство. Юноша превосходно понимал, что ничего хорошего из связи Патрика с принцем не выйдет. Любовь Патрика не способна была сделать счастливым принца, который любил старшего из братьев страстно, исступленно и безнадежно-отчаянно. И в конечном итоге, несчастлив будет и Патрик, не получающий в ответ на свою любовь никакого душевного ответа.       Всю ночь юношу преследовали фиалковые глаза, наполненные только любовью и мольбой о снисхождении. Артур не понимал, как могло случиться, что столь капризный, избалованный и жесткий человек, не знающий сострадания и жалости, вообще не верящий в любовь, мог так безоглядно и страстно влюбиться в него. Если бы три недели назад кто-то сказал Артуру, что подобное может произойти, юноша посчитал бы это глупой и неуместной шуткой.       Однако факт оставался фактом. Принц любил его со всей страстью человека, никогда прежде не испытывавшего этого чувства или хотя бы отдаленно напоминающего его и даже не верящего в его существование. Артур и не предполагал, что кто-то на земле способен испытывать чувство, могущее сравниться по своей глубине и силе с его любовью к брату. Однако теперь он не мог не признать, что его страстная и нежная любовь к Патрику – ничто в сравнении с той всепоглощающей, неистовой любовью, которую питал к нему самый могущественный в Бельгайе человек.       Гордый и надменный наследник престола был совершенно беззащитен перед Артуром. Он стоял на коленях, целовал ноги Артура, рыдал от отчаяния – и все это время в фиалковых глазах были только любовь и покорность. Артур чувствовал, что его власть над этим всесильным человеком абсолютно безгранична. Вздумай он ударить принца, нарушив тем самым святость неприкосновенности лица королевской крови, тот не только не был бы оскорблен или задет, но с радостной готовностью подставил бы Артуру вторую щеку, моля при этом о прощении, даже если бы ни в чем и не был виновен.       Но все дело было в том, что у Артура не возникало даже мысли о чем-то подобном. Его ненависть к принцу вдруг стала такой далекой, такой нереальной, что юноша не мог понять, как это вообще могло произойти. Почему при виде принца в его душе возникает не яростный огонь, а что-то щемяще-нежное и трепетное, чему Артур мог дать только одно название – любовь?! Как могла зародиться в его сердце эта странная, необъяснимая страсть к человеку, которого он ненавидел всю свою жизнь?! Это было просто невозможно, немыслимо! Но юноша ничего не мог изменить. Да, он любил принца, и ему следовало принять этот факт как непреложную истину и смириться с этим.       Однако осознание этого факта причиняло юноше только боль. Он чувствовал себя чудовищем, предавшим самых дорогих его сердцу людей – отца и мать. Его родители были казнены королем, а он, вместо того, чтобы отомстить врагу, осмелился полюбить его сына! Эта мысль настолько потрясла Артура, что он смог сделать только одно – разрыдаться, совсем как ребенок, каким он был пятнадцать лет назад. Он не знал, что ему делать, как бороться с тем чувством, которое столь стремительно завладевало всем его существом. Да, он ощущал себя предателем, но разве мог он хоть что-то изменить?

***

      Артур провел, пожалуй, самую ужасную ночь в своей жизни, но, когда утром, перед самым отъездом, к нему зашел попрощаться Патрик, юноша уже выглядел абсолютно спокойным и невозмутимым.       – Я тоже еду в Монсегюр, – сообщил он брату, и тот не сдержал ошеломленного возгласа:       – Что?!       Артур ласково улыбнулся Патрику, испытывая при этом самые противоречивые чувства. Он не переставал корить себя за поспешное согласие на отчаянное предложение принца, понимая, что ни один из них не будет счастлив. Патрик, страстно влюбленный в принца, заполучив его, будет на вершине блаженства, однако Артур сомневался, что, удовлетворив свои амбиции, младший брат будет столь же удовлетворен отношением к нему принца. А тот никогда не сможет дать Патрику то, что мальчику будет нужно больше всего – свою любовь. Даже получив все остальное, Патрик не будет удовлетворен, подсознательно ощущая равнодушие любимого.       Однако еще больше Артуру было жаль принца. Он даже не представлял себе, какие муки будет испытывать принц, изображая привязанность к Патрику. Чем больше Артур размышлял об этом, тем сильнее становилась его уверенность в том, что и сам Анри совершенно не представлял себе всех последствий своего безумного предложения. От этого Артур приходил в еще большее отчаяние, ведь именно он, одним своим словом, вверг всех троих в эту бездну. Сколько бы Артур ни оправдывал себя, говоря, что это принц предложил сделать Патрика своим любовником, что эта чудовищная мысль пришла не в его голову, что он только сказал «да», Артур понимал, что именно его слово было для принца законом, которому тот будет следовать неукоснительно, какие бы пытки ада ему ни пришлось бы перенести.       «Все и всегда будет так, как вы захотите», – сказал ему принц, и Артур только теперь начал осознавать, что тот наделил его такой властью над собой, какой никогда и ни у кого не было, да и быть не могло. Это приводило юношу в трепет. Провинциальный девятнадцатилетний мальчишка, выросший в доме дальних родственников на положении слуги, отныне он должен был тщательно взвешивать и соизмерять каждое свое слово, потому что самый всемогущий человек в этой стране, от одного мановения руки которого зависели судьбы тысяч людей, поклялся исполнять любое желание Артура, любой его каприз. И стоило Артуру вспомнить благоговейно-восторженный взгляд фиалковых глаз, он понимал, что и в самом деле никогда не услышит слова «нет» из этих красивых чувственных губ. Губ, которые столь неудержимо манили его к себе.       Но он сам толкнул к этим губам, в объятия принца, своего брата. И как же теперь он должен был жить, зная, что тот, кого он полюбил вопреки всем своим принципам и убеждениям, вопреки своей ненависти, вопреки голосу разума, обнимает и целует его собственного брата?! И как же он мог избежать этого?.. Как мог разбить сердце обожаемого младшего брата, мальчика, ближе которого не было у Артура никого на земле и которого он так отчаянно избаловал?.. Как он мог лишить Патрика того, о чем тот так страстно мечтал, если прежде всегда потакал всем его капризам? Артур был в отчаянии. Однако за пятнадцать лет он так виртуозно научился сдерживать себя и свои эмоции, прятать свои чувства под маской холодного безразличия, что и теперь ему не составило особого труда изобразить спокойную доброжелательность.       – Я тоже еду в Монсегюр, – ровно повторил он.       – Зачем это? – поморщился Патрик. – Что тебе там делать?       – То же, что и ты там делаешь, – улыбнулся Артур, чувствуя, что с каждой минутой ему все труднее держать себя в руках. Этим ранним октябрьским утром бесцеремонность и дерзость Патрика, как никогда, раздражали старшего брата. Может, все дело было в том, что впервые в жизни сердце Артура разрывалось от боли на две части. И, кажется, части совсем неравные.       – Ну, я-то служу принцу… вернее – Каспару, – отозвался Патрик недовольно, – а ты всегда говорил, что…       – Я не страдаю пока провалами памяти, – заметил Артур холодно, – и прекрасно помню, что и когда я говорил. Но я еду в Монсегюр не для того, чтобы служить Каспару…       – Но для чего тогда?       Артур вздохнул, бросил на брата слегка раздраженный взгляд, испытывая совершенно неодолимое желание ответить на этот вопрос откровенно и правдиво, однако отозвался мягким, пожалуй, слишком мягким, чтобы быть искренним, тоном:       – Я скучаю по тебе, Патрик, и хочу быть рядом с тобой. Мне очень тоскливо в Лоневиле без тебя, ведь я всегда жил здесь только потому, что здесь жил ты… Теперь, когда ты уехал и практически постоянно живешь в Монсегюре, меня ничего не держит в этом чужом доме…       Патрик посмотрел на старшего брата, поджав губы, потом надменно поинтересовался:       – А ты спросил разрешения у графини или у Каспара?.. Ты же не можешь уехать отсюда просто так, бросить все…       – Я ничего не могу здесь бросить хотя бы потому, что у меня здесь ничего нет, – невесело сказал Артур. – У нас с тобой нет дома, Патрик, его отняли, когда палач опустил топор на шею наших родителей. Мы ничего не можем потерять…       Патрик нахмурился.       – Зачем ты об этом? – отрывисто бросил он. – Никто не виноват в том, что наши родители решили пойти против короля. Жили бы они спокойно и тихо, и у нас все было бы… Но они предпочли бросить нас на произвол судьбы, практически предали своих крошечных детей, а ты поклоняешься их памяти, словно они – невесть какие герои. А что такого героического они, собственно, сделали?..       Артур укоризненно покачал головой, однако впервые в жизни не захотел защищать своих родителей перед братом. Он просто не мог не признать, что Патрик отчасти прав. Они с братом не знали, почему были казнены их родители, по какой причине те пошли против короля. Артур с раннего детства привык считать их невинными мучениками, но, в конце концов, король и в самом деле не мог казнить их родителей просто так, из пустого каприза. Какая-то причина должна была быть…       – Да и потом, надеюсь, ты понимаешь, – продолжал Патрик хмуро, – что попасть в Монсегюр – великая честь для любого дворянина. Отнюдь не каждому может быть оказана подобная милость… – Артур вздохнул. Патрик никогда не должен был узнать, как наследный принц умолял Артура о согласии поехать в Монсегюр, и какое чудовищное условие готов был выполнить, лишь бы Артур сказал ему «да». – Тебе следовало попросить позволения по меньшей мере у графа де Реньяр… Он – правая рука его высочества, и у него есть полномочия, каких нет ни у кого другого…       Артур рассмеялся, однако в этом смехе было гораздо больше горечи, чем веселья.       – Я попросил разрешения у его высочества, Патрик, – сообщил юноша, – и он соизволил оказать мне эту великую честь, как ты говоришь…       – Правда? – в глазах Патрика застыло изумление и легкое недоверие. – Принц позволил тебе…       – Разве я хоть раз в жизни обманул тебя, малыш?.. – усмехнулся Артур и тут же солгал брату: – Принц позволил мне ехать, даже обещал выделить комнатку в Монсегюре…       – Ну-ну, – протянул Патрик. – А ты…       – Малыш, я не нуждаюсь в ТВОЕМ дозволении, если ты именно это имеешь в виду, – нахмурившись, заверил Артур. Ему надоело это бессмысленное препирательство. – Решение принято, и оно окончательное.       Патрик растерянно посмотрел на брата, Артур крайне редко разговаривал с ним так жестко, и это означало, что старший брат с трудом сдерживает ярость. А Патрик тоже прекрасно помнил, как его хрупкий изящный брат едва не задушил здоровяка Каспара, поэтому Патрик мудро решил больше не злить Артура.       – Но я же не против, – сказал он, пожимая плечами. – Если уж ты так хочешь, ты, конечно, можешь ехать…       – Хочу, – ровно отозвался Артур. – Очень хочу.       – А ты уверен, что сможешь там жить? – осторожно поинтересовался Патрик. – Пойми, мне ведь совсем не поздоровится, если ты там глупостей каких-нибудь наделаешь…       – Не волнуйся, малыш, – улыбнулся Артур, вдруг с легким огорчением понимая, что его обожаемого брата беспокоит лишь собственное благополучие, – все будет хорошо.