Другой

      Спустя почти три месяца после возвращения наследного принца из Лоневиля, в самом конце января, королю Филиппу IV вновь стало хуже. Едва почувствовав приближение приступа жесточайших болей, он призвал к себе сына. Разумеется, Анри навещал своего немощного отца ежедневно, обычно после завтрака и совещания с министрами, проводил в его покоях порой по два-три часа, развлекая больного непринужденной беседой обо всем, что могло заинтересовать короля: о политике, о финансах, о новых пьесах модного драматурга Фирлейя, о последних судебных процессах мошенников, разбойников и воров, о глупых выходках молодых дворян. Только одна тема была для Анри неприкосновенна: та, что затрагивала его интимную жизнь. Нет, в ответ на вопрос короля Анри мог сухо и вежливо поведать отцу, что его фаворит вполне здоров и чувствует себя превосходно, но после нескольких бесплодных попыток Филипп надежно усвоил для себя, что не должен даже упоминать имени того единственного, кто был для его обожаемого сына смыслом жизни. Анри мгновенно замыкался в себе, не желая произносить ни слова и тут же под любым предлогом заканчивал разговор и прощался с отцом.       Но в этот раз Филипп IV почему-то сразу понял, что умрет. Какая-то безысходность присутствовала в его душе, сопровождая начало приступа, безысходность, смешанная с надеждой. Чувствуя надвигающуюся дурноту, король вдруг вспомнил свой сон. Он долго, задыхаясь, истекая кровью и изнывая от боли, продирался сквозь темные заросли терновника, зная, что за этой черной колючей стеной его ждет избавление. И в тот момент, когда, казалось, он уже умирал от боли, перед ним засиял небесный свет, и та, что покоилась в земле уже пятнадцать лет, протянула ему руки.       – Каролина! – воскликнул Филипп и… проснулся. Я умру сегодня, подумал он, и боль расставания с обожаемым сыном слилась воедино с радостью встречи с обожаемой женой. Дрожащей, слабеющей рукой Филипп провел по лицу. Прежде, чем уйти навсегда туда, где его ждало избавление от боли и тоски, он должен был попрощаться с сыном. Но прежде он должен был сделать еще кое-что.       – Рейно, позови сюда мсье Шайенн, – проговорил он одному из двух слуг, что находились при нем безотлучно, – мсье Артура Шайенн, – уточнил он, видя удивление слуги, – не фаворита моего сына, а его старшего брата… а ты, Луи, подай мне воды, – кивнул он другому. Слуги опрометью бросились выполнять его поручения. Таким спокойно-умиротворенным они короля никогда прежде не видели и сразу же сообразили, что тот не протянет долго.       – Мсье Артур Шайенн, – торжественно объявил слуга минут десять спустя.       – Просите, – напряженно отозвался король, пытаясь представить себе юношу, о котором он знал так много и так мало. Он не видел еще Артура ни разу, но почему-то представлял его себе таким же черноволосым, черноглазым и ослепительно красивым, таким, какой он помнил его мать, отнявшую у Филиппа сначала одного из лучших друзей, а потом и его единственную любовь, убившую вместе с Каролиной и его самого. Невольно он почувствовал ненависть, поднимавшуюся из глубины его души, но постарался усмирить ее, не дать поднять головы, понимая, что если он даст ей волю, разговора с Артуром у него не получится, а ему так хотелось уговорить мальчишку быть помягче с его сыном. Он приготовился скрыть свое отвращение при виде копии Виолетты Шайенн, но в его покои вошла юная Эрика де Суйи в мужском обличье.       От неожиданности Филипп растерялся. Мать Вильона была одной из немногочисленных людей, кто был по-настоящему дорог ему, кого он безгранично уважал и чье мнение он бесконечно ценил. Он прекрасно помнил то время, когда верная троица друзей не покидала гостеприимный дом родителей Вильона в течение долгих часов, дней и даже ночей. Он помнил слегка насмешливую улыбку Эрики и лукавый прищур серебристых глаз, ее железную волю и жесткий характер. После казни Вильона она практически не покидала свой дом, но все же Филипп видел ее несколько раз в Монсегюре и твердо знал, что она не возненавидела его за то, что он лишил ее сына. Графине де Суйи достало ума все понять правильно, и в случившемся она винила одну только Виолетту.       Мальчик, склонившийся перед ним в почтительном поклоне, был точной копией той графини де Суйи, которую Филипп столь хорошо знал и помнил. Ее серебристые глаза смотрели с ее чистого правильного лица, ее чувственные губы изгибались в ее легкой усмешке.       Юноша заметил растерянность короля, но и сам он был в смятении. Впервые в жизни Артур видел того, кто отнял у него родителей, того, кого он ненавидел всю свою жизнь, однако теперь, после всего, что он успел испытать и узнать за это время, его взгляды претерпели заметные изменения. Этот немощный больной старик никак не мог вызвать в его душе то неистовое чувство, что было смыслом жизни юноши на протяжении пятнадцати лет, напротив, король пробудил в его душе сочувствие и жалость, на какое-то короткое мгновение юноше даже показалось, что это его отец лежит, прикованный к постели и смертельно больной.       Артур подавил тяжелый вздох. Любовь принца изменила все в его жизни, изменила саму его жизнь, все принципы юноши, его убеждения, заставила по-новому взглянуть на многие вещи. Хотя Артур уже давно понял это, но все еще никак не мог привыкнуть мыслить иначе, и когда запыхавшийся слуга объявил, что король немедленно требует его к себе, привычный холодок прошелся по спине юноши, а сердце пронзило острое чувство ненависти, но теперь, глядя на Филиппа, бледного, задыхающегося, с впавшими глазами, Артур ощутил только бесконечную усталость. Он устал ненавидеть, нести эту ненависть в своем сердце, слепо подчиняться ей, ему надоело трепетно лелеять в душе беззаветную и безответную любовь к собственному брату. Ему хотелось быть любимым и любить самому, отдаться тому чувству, что пробудила в нем страстная любовь принца, и которое не только не гасло, а напротив, разгоралось в его душе все жарче, затмевая все прежние чувства. Все чаще Артур ловил себя на мысли, что начинает испытывать к брату невольную неприязнь, и понимал, что причина этого кроется в банальной ревности. Рассказы Патрика о чудесных ночах, проведенных с Анри, будили в душе Артура чудовищного монстра, разрывающего его сердце в клочья. Только одно утешало старшего брата: принц по-прежнему принадлежал ему безраздельно, его слова при встречах, а еще больше – полные нежности, почти говорящие фиалковые глаза, – убеждали юношу в том, что Анри с каждым прошедшим днем все труднее сдерживать себя, скрывать свою любовь, все невыносимее изображать нежные чувства к Патрику. Но Артур ничего теперь не мог изменить. Несмотря ни на что, он по-прежнему любил своего брата, хоть и примешивалась теперь к этой любви изрядная доля горечи, и не хотел причинять ему боль, будучи абсолютно уверенным в том, что Патрик умрет от горя, если узнает правду. Пусть все идет своим чередом, думал юноша, успокаивая самого себя и свое щемящее от боли и тоски сердце, рано или поздно все как-нибудь наладится. Нет, Артур понимал, конечно, что само собой ничего не наладится, что рано или поздно ему придется открыть Патрику правду и причинить ему тем самым неизбежную боль, но чтобы сделать это, Артур должен был хотя бы собраться с духом. Однако сейчас у него не было никаких сил сделать это. Слишком много всего навалилось на хрупкие плечи провинциального мальчишки за эти три месяца: любовь принца, переезд в Монсегюр, любовь Винсента Д’Оренси, знакомство с другом отца, встреча с родной бабушкой. Артур стыдился своей слабости и нерешительности, но не мог и не хотел ничего менять и продолжал чего-то упрямо ждать.       Филипп IV долго молча изучал выпрямившегося и застывшего в почтительной, но полной внутреннего достоинства позе посетителя. Прелестный юноша с белокурыми волосами и мерцающими серебристыми глазами, Артур Шайенн, как и его бабушка, обладал помимо прочего, какой-то душевной силой и чистотой, а вот сдержанность и умение держать лицо в любой ситуации мальчишка явно унаследовал от своего прадеда – старого графа де Суйи. Филипп прекрасно помнил высокого седовласого вельможу с абсолютно непроницаемым лицом, одного из доверенных людей своего деда, а потом и отца. Похоже, этот мальчишка, пленивший сердце его сына, пошел в родственников по линии отца, не взяв ничего от своей матери, во всяком случае, на первый взгляд.

***

      – Я просил вас придти ко мне, мсье Шайенн, – слабым голосом заговорил король, почувствовав, что молчание слишком затянулось, – чтобы поговорить о моем сыне… и о многом другом… Думаю, нам с вами есть, что сказать друг другу.       Артур кивнул, его серебристые глаза слегка потемнели, но в целом он выглядел спокойным и невозмутимым.       – Надеюсь, вы понимаете, что наш разговор должен остаться между нами, – продолжал король тем же тоном. – Я не хочу, чтобы мой сын знал, что на пороге смерти я вмешиваюсь в его личные дела… Я умру сегодня ночью, – голос короля звучал весьма буднично, но Артур почему-то сразу понял, что Филипп не ошибается. Печать смерти лежала на его челе, юноша моментально заметил это, ему уже приходилось видеть подобное раньше. – Артур, вы знаете, что произошло пятнадцать лет назад?       Юноша кивнул.       – Теперь – да, – ответил он ровным голосом. – Еще три месяца назад я считал, что вы обошлись с моими родителями крайне жестоко и несправедливо, однако теперь… я начинаю думать, что вы имели на это право…       В блеклых глазах короля мелькнуло удивление.       – Анри говорил, вы ненавидите его… я думал, вы ничего не знаете… – растерянно пробормотал он.       – Сначала я и в самом деле ненавидел вашего сына, как, впрочем, и вас, ваше величество. Посудите сами, разве в моей ситуации я мог мыслить и чувствовать иначе? – слегка прищурив серебристые глаза, поинтересовался юноша. – Я знал только, что вы казнили моих родителей, лишили нас с братом титула и поместья, отдали в руки злобного деспота графа де Люссаль. Как я мог не возненавидеть вас и весь ваш род после всего этого?       – Но ваша бабушка не пожелала взять вас к себе, – тихо возразил король, чувствуя непреодолимое желание оправдаться в глазах юноши. – А графу де Гиньи я не смог отдать вас из страха потерять единственного оставшегося друга, мне казалось отвратительным слышать даже ваши имена, поскольку они тут же будили в памяти ненавистное имя вашей матери… я мог возненавидеть тогда даже Готье де Гиньи… из-за вас… Вы знаете, мы были лучшими друзьями – ваш отец, граф де Гиньи и я…       – Да, знаю, – сказал юноша. – Граф де Гиньи и моя бабушка рассказали мне обо всем. Но, ваше величество, не думайте больше о моей ненависти к вам или к вашему сыну. Этой ненависти больше нет. Мне просто нужно немного времени, чтобы разобраться в себе самом, в своих чувствах.       – Боюсь, у меня нет этого времени, – тихо проговорил король.       – Поэтому я и говорю, что прощаю вам смерть моих родителей, ваше величество, – мягко отвечал юноша. – Пусть этот груз больше не лежит на ваших плечах. Там, откуда нет возврата, вы встретитесь с ними и сможете вернуть, если захотите, прежнюю дружбу и любовь. Правда, после того, что я узнал, я сомневаюсь, что моя мать будет там же, где мой отец и ваша супруга. Вот только не знаю, может ли быть счастлив там мой отец без нее? – грустная усмешка скользнула по губам юноши, и король судорожно вздохнул.       – Артур, ваш отец боготворил ее, – сказал король, – ради нее он оставил всех, кого любил и кто любил его. Но он был счастлив… и на смерть он пошел счастливым, потому что шел вместе с ней. Вы не знаете, конечно, и никто не знает, я никогда и никому не говорил об этом, но накануне казни я встретился с вашим отцом. Как бы я ни ненавидел вашу мать, Вильон был моим другом с раннего детства, и я обожал вашу бабушку, любил ее, возможно, даже больше, чем свою собственную мать, и я не мог так запросто лишить жизни ее единственного и горячо любимого сына. Я приказал тайно доставить в Монсегюр Вильона Д’Артуа, и мы встретились. Он был прекрасным человеком, ваш отец, – отчаянно храбрым, сильным, умным и сдержанным, как и его дед. Вильон без слов понял, что я хочу сделать. «Нет, Филипп, – сказал он мне вместо какого бы то ни было приветствия, назвав меня, как в прежние добрые времена по имени, словно мы все еще были мальчишками, – мне не жить без нее. Если ты казнишь ее, оставив меня жить, я найду способ покончить с собой, даже если ты свяжешь меня по рукам и ногам. Мне нужна только она. Я уверен, ты знаешь, что такое настоящая любовь». Разумеется, я знал, я любил Каролину, и моя жизнь без нее тоже теряла смысл, но у меня оставался сын, и я не мог бросить его на произвол судьбы и уйти вслед за ней. Я сказал об этом Вильону. Тот с горечью засмеялся. «Каролина обожала сына, она никогда не простила бы тебе, если бы ты ушел вместе с ней, бросив мальчишку, во всяком случае, пока он не стал достаточно взрослым. А Виолетта считает детей тяжелой обузой, ей всегда было не до них… Младший из них и вовсе не мой сын, рогорская кровь, как говорит моя мать». «А старший? Он же твой!» – попытался возразить я. Вильон кивнул. «Да, этот мальчик – кровь от крови моей, моя собственная плоть, но Бог не оставит его своей милостью, потому что Бог никогда не оставляет сирот без своего покровительства, и Артур найдет свое место в жизни. Кроме моей, в нем течет кровь моей матери и всех моих предков, он не пропадет», – внезапно Вильон сник, вспомнив, очевидно, чья еще кровь струится в ваших жилах, Артур. Я и об этом сказал ему, и мой друг вновь хрипло рассмеялся. «Не думаю, что в нем слишком много рогорской крови, правда, Виолетта кормила его грудью сама, не подпуская к мальчишке никого, кроме своей старой няньки». «Вильон, прошу тебя…» – начал было я, но он внезапно посуровел. «Я умру вместе с ней, Филипп, это решено окончательно и бесповоротно, – сказал он твердо. – Поверь, я не держу на тебя зла, я все понимаю… На твоем месте я поступил бы точно так же…» Мы обнялись в последний раз, как самые лучшие и преданнейшие друзья, слезы текли из глаз обоих. Мы знали, что расстаемся навсегда, что не увидимся больше никогда, во всяком случае, в этой жизни. «Прости меня», – попросил я сквозь слезы, и Вильон ответил: «Да, прощаю, а ты прости меня, я не смог удержать Виолетту от того, что она совершила». Я не присутствовал на казни, хотя многие настаивали на этом, один лишь Готье де Гиньи понял меня. Но он и сам не пошел смотреть, как слетает с плеч голова нашего лучшего друга. Но даже ему я так никогда и не рассказал о своей последней, тайной, встрече с Вильоном.       Артур слушал короля внимательно, пристально глядя в поблекшие от возраста и смертельной болезни глаза. Как и в случае с бабушкой, он не то чтобы верил, но интуитивно чувствовал, что Филипп IV не лжет. Ему казалось немыслимым, что женщина, давшая ему жизнь, оказалась настолько своенравной и капризной особой, что смогла пойти на преступление ради простой прихоти, не думая при этом ни о ком, кроме самой себя. Даже высокое материнское чувство – самое святое чувство на земле – оказалось для нее несущественным. Она думала только о себе. Для Артура было непривычно осознавать, что его мать, памяти которой он поклонялся пятнадцать лет, была обычной дрянью. Но по всему выходило именно так.       – Артур, вы должны знать, что только безграничное горе заставило меня казнить моего друга, – тихо сказал король. – Я очень любил Каролину… свою супругу… и не мог пощадить Виолетту… не мог, поверьте… – в глазах короля заблестели слезы.       – Я прощаю вас, ваше величество, – мягко повторил юноша. Он тепло улыбнулся умирающему, решительно присел на край его постели и ласково погладил короля по высохшей руке. Со стороны это выглядело довольно вызывающе, но Артур не колебался ни мгновения, чувствуя, что тот не рассердится на него. Все же он был сыном одного из двух лучших друзей короля, а потому мог позволить себе некоторую вольность в отношении Филиппа IV. – Не думайте больше об этом.       Король чуть качнул головой, на его бледных губах заиграла слабая улыбка. Поведение этого мальчика отличала знакомая ему с детства дерзость. «Эти Д’Артуа, – подумал он одобрительно, – всегда делают только то, что хотят, независимо от того, насколько это соответствует принятым в обществе нормам поведения и морали».       – Я не могу не думать об этом, – отозвался он тихо после непродолжительного молчания. – Счастье моего сына заключено в ваших руках, – Артур опустил глаза, но король успел заметить мелькнувший в их прозрачной глубине огонь. – Я понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но мне больно видеть страдания Анри. Он любит вас страстно… преданно и сильно… настолько сильно, что мне становится страшно, даже когда я просто думаю об этом, Артур. Я чувствую, что он просто не сможет жить без вас. Признаться честно, я даже не подозревал, что он способен на подобное чувство… Но теперь я вижу, что он весь в вашей власти, и я хотел… умолять вас сжалиться над ним… Я желаю умереть, зная, что Анри счастлив…       – Ваше величество, – подавив тяжкий вздох, сказал юноша, – я уже сказал вам, что в моем сердце нет больше той ненависти, что владела мною много лет. Я… – Артур запнулся, помолчал, потом неуверенно улыбнулся, – я признаюсь вам, сир: я люблю вашего сына, – в блеклых глазах короля появилось неприкрытое изумление и робкая надежда. – Только прошу вас, не говорите пока ему ничего, – попросил Артур, пряча слегка увлажнившиеся глаза. – Я не хочу, чтобы страдал мой брат… Патрик умрет от горя, если его высочество объявит ему о том, что не испытывает к нему никаких чувств… Мальчик так счастлив…       – А как же страдания моего сына?.. – дрожащим голосом осведомился король. – И как, в конце концов, быть с вашими страданиями?.. Или вам абсолютно безразлично, что ваш возлюбленный, коли вы действительно любите Анри, спит с другим?       – Этот другой – мой единокровный брат, – сухо отвечал юноша, вскинув голову, и этот жест вновь напомнил Филиппу IV графиню де Суйи.       – Но он – ваш брат только наполовину, – мягко возразил король. – Вы наверняка это знаете.       – Это не имеет значения, – заявил Артур решительно. – Он был смыслом моей жизни пятнадцать лет, только из-за него я жил… В минуты безграничного отчаяния лишь мысль о Патрике уберегала меня от опрометчивого решения покончить с собой. Я не могу сейчас сделать его несчастным…       – Я не слишком понимаю… – пробормотал король едва слышно, – ради чего вы отказываетесь от собственного счастья… Вы жертвуете собой ради брата, несмотря на то, что любите моего сына. Но хуже всего то, что вы жертвуете тем, кто ради одного вашего взгляда готов на все, даже изображать страсть к заносчивому юнцу.       Артур вздрогнул.       – С чего вы взяли, что Патрик заносчив? – с вызовом поинтересовался он. – Не думаю, что вы близко с ним знакомы.       – Мне не нужно знакомиться с кем-либо, чтобы составить о нем собственное мнение, – заявил король. – Мне достаточно тех сведений, что я получаю от своих осведомителей.       – Вы не думаете, что ваши осведомители могут попросту заблуждаться, если не вводить вас в заблуждение преднамеренно?       – Это абсолютно исключено, – со слабой усмешкой отвечал король. – Я имею вполне достоверные сведения, с кем и сколько раз ваш брат успел поссориться за это время, пользуясь своим исключительным положением при дворе. Заметьте, Патрик является фаворитом моего сына всего-навсего два месяца, но ведет себя так, словно прожил с Анри лет двадцать, по меньшей мере, – король покачал головой, заметив, что Артур слегка сдвинул брови и отвернулся, – я уверен, в глубине души, вы думаете точно так же, как я… разве что боитесь признать это открыто… Но неужели ревность вас ничуть не терзает?.. Вам абсолютно безразлично, что ваш брат ласкает вашего возлюбленного и получает от него ответные ласки, тогда как на самом деле они предназначены исключительно вам одному?..       Артур повернул к королю прозрачные серебристые глаза, наполненные слезами, грозившими вот-вот вырваться наружу.       – Я не хочу даже думать об этом, сир, – сказал Артур тихо. – Но не потому, что ваше вмешательство в мои отношения с его высочеством недопустимы, просто эти разговоры причиняют мне боль… Признаю, я совершил ошибку, дав согласие на приезд в Монсегюр при условии, что Патрик станет любовником его высочества. Однако в тот момент я еще плохо понимал, что происходит со мной. Да, конечно, это была роковая ошибка, но сейчас ее уже невозможно исправить…       – Почему нет? – удивился король. – Вам достаточно сказать Анри только три слова…       Артур вздохнул:       – Это совсем непросто…