Другой

      Празднования по случаю коронации нового короля длились еще недели две. По всему городу проходили веселые гуляния. На одной из лужаек около Сент-Леона были установлены столбы, украшенные цветами и лентами. На площадях выступали жонглеры, пожиратели огня и фокусники. Цыганки предсказывали будущее и всех, по их словам, ждала счастливая и богатая жизнь. Повсюду устраивались различные состязания: от ловли грязного поросенка до взбивания масла, так что многие горожане имели возможность унести домой красивый приз. Здесь были даже состязания для детей, и вскоре малыши могли похвастаться завоеванными лентами, игрушками и колокольчиками.       В одно прекрасное утро к Артуру постучался барон Д’Оренси. Он нестерпимо тосковал по юноше, и, забыв о друзьях, бродил по Монсегюру в тщетной надежде встретить своего возлюбленного, однако Артур практически перестал покидать свои покои из страха перед самим собой. Ему категорически не понравилось его собственное поведение в тот вечер, когда корона была возложена на голову того, кто стал ему так бесконечно дорог. Юноша чувствовал, что неотступная и страстная любовь к молодому королю все больше овладевает им, непреодолимое желание махнуть рукой на все и испытать на себе всю силу страсти Анри росло даже не с каждым прошедшим днем, а с каждым часом, с каждым мгновением. И чем чаще и дольше они общались друг с другом, тем труднее было Артуру бороться с самим собой. Теперь только мысль о Патрике останавливала Артура. Больше не было ни одной преграды на пути его любви к королю, но эта преграда многократно превосходила все прочие. И Артур старательно избегал молодого короля, а вместе с ним – и всех остальных.       Винсент догадывался, что его возлюбленный неспроста ведет затворнический образ жизни, он понимал: что-то странное происходит между королем и Артуром, и он не имеет никакого права вмешиваться в их отношения, не имеет права рассчитывать на взаимность юноши, он даже не должен ухаживать за ним, иначе король попросту уничтожит его, но желание увидеть Артура побороло все, даже его трепет перед королем. Ему не оставалось ничего другого, кроме как придумать повод, чтобы вытащить Артура в город, где тот мог увидеть веселые народные гуляния. Артур встретил Винсента приветливой, ничего не значащей улыбкой, но от предложенной прогулки решительно отказался, сославшись на плохое самочувствие.       У Винсента сжалось сердце, однако Артур не выглядел больным. Юноша был несколько бледен и чрезмерно задумчив, и барон Д’Оренси понял, что его пресловутое плохое самочувствие – лишь предлог. В другой раз Винсент, быть может, и не стал бы настаивать, но желание провести рядом с возлюбленным хоть несколько часов пересилило все остальное, и он использовал недозволенный прием.       – Бог мой, Артур! – воскликнул Винсент с преувеличенной тревогой. – А его величество знает о вашей болезни?..       – И при чем здесь его величество? – недовольно сдвинул тонкие брови Артур. – Разве государь должен знать о каждом моем недуге?       – А разве нет? – прищурился Винсент. – Уверен, его величество тотчас же пришлет к вам самого лучшего лекаря в Бельгайе, и от вашего недомогания не останется и следа уже сегодня вечером… Так что, я могу доложить его величеству о вашей болезни?..       Артур невесело улыбнулся.       – Почему все вокруг считают меня идиотом? – спросил он иронически. – Один использует моего брата, чтобы нарядить меня в эти роскошные одеяния, другой – короля, чтобы заставить выйти на улицу, и при этом оба уверены, что я ничего не пойму…       – Простите меня, Артур, если я обидел вас, – виновато проговорил Винсент, – но если вам и в самом деле плохо, лекарь будет весьма кстати.       – Да, конечно, – отозвался юноша с усмешкой. – Особенно уместно будет появление здесь короля… Патрик будет в восторге.       – Я как-то забыл, что фаворитом короля являетесь не вы, а ваш разлюбезный братец, – сухо проронил барон Д’Оренси. – Я почему-то был безнадежно уверен в том, что его величество без ума от вас.       – Знаете что, барон… – сердито начал Артур, но Винсент быстро опустился на колени и прижался щекой к коленям юноши.       – Простите, Артур, ради Бога, простите меня! – воскликнул барон Д’Оренси. – Я попросту с ума схожу от ревности и потому веду себя так по-дурацки…       Артур подавил тяжелый вздох. Это было уже не смешно. Уже второй мужчина в Монсегюре стоял перед ним на коленях, отдавая всего себя во власть юноши и моля о снисхождении, однако к этому Артур не испытывал ничего, кроме обыкновенной симпатии и дружеского расположения. Его сердце безраздельно принадлежало королю, и он ничего не мог с этим поделать.       – Довольно, Винсент, встаньте, – проговорил юноша с сочувствием, – вам не пристало стоять на коленях перед безродным провинциальным мальчишкой.       – Если перед вами стоит на коленях сам король, – горько возразил Винсент, – то для меня, его верного слуги, в этом и вовсе нет ничего зазорного.       Сказать, что Артур был ошеломлен, – значит, не сказать ничего. Он был безмерно поражен тем, что кому-то еще, кроме них двоих, известно об этом обстоятельстве, ведь даже Гийом де Реньяр за все время их знакомства ни разу не упомянул о том, что Анри хоть когда-то преклонял колени перед юношей. Артуру и без того казалось немыслимым поведение короля, он чувствовал неловкость, когда Анри опускался к его ногам, прижимался к ним лицом, словно ища спасения от отчаяния и тоски, и осыпал их страстными поцелуями, которые прожигали нежную кожу юноши даже сквозь ткань, но Артур и мысли не допускал, что кто-то еще знает об этом. Однако, по-видимому, даже стены Монсегюра имели глаза и уши, и ему оставалось лишь гадать, кто еще и что именно знает об их отношениях с королем.       – С чего вы взяли, что его величество стоит передо мной на коленях? – пробормотал Артур сконфуженно, и Винсент, сделавший лишь рискованное предположение, понял, что не ошибся.       – А разве нет? – тем же тоном протянул он. – Я бы на его месте вообще не вставал с колен, разговаривая с вами. Для чего он играет с вашими чувствами, Артур? Теперь, когда он, кажется, и в самом деле влюблен в вас, он мог бы и забыть свои прежние привычки.       – Что это вы имеете в виду, барон? – легкий акварельный румянец окрасил нежную медовую кожу щек юноши, а в глазах сверкнула молния. – Какие привычки?       Почувствовав недовольство Артура, Винсент прижался к его коленям еще теснее.       – Простите меня, Артур, умоляю вас, – произнес он тихо. – Я не могу понять, зачем он держит при себе вашего наглого братца, когда утверждает, что любит вас… Мне кажется, он просто получает удовольствие, мучая вас. Да, конечно, раньше у него была куча любовников, он менял их, как перчатки, но теперь… теперь-то он и в самом деле любит вас, это видно невооруженным глазом… Так для чего ему Патрик?!       – Не думаю, что это касается вас, барон, – сухо отрезал Артур.       – Меня касается все, что касается вас, моя любовь, – простонал Винсент. – Быть может, я веду себя непозволительно, но я… я люблю вас… Я никогда не встречал таких, как вы, Артур… Мне больно видеть, как вы тоскуете по нему, тогда как он…       – Этот разговор не может продолжаться далее, – заявил юноша твердо. – Я не уверен, что мои отношения с его величеством должны быть предметом всеобщего обсуждения. Встаньте, барон, и отправляйтесь к себе. Я и в самом деле не чувствую в себе ни сил, ни желания участвовать в разнообразных гуляниях, и, даже если это не является недугом, мне хотелось бы остаться одному.       Винсент послушно поднялся с колен, слегка уязвленный суровой отповедью юноши, но, заглянув в потемневшие от гнева прозрачные глаза, не посмел возражать.       – Простите меня, Артур, – выдавил он и опрометью бросился вон из комнаты.       – Конечно, – ледяным тоном проронил юноша, глядя вслед отчаянному храбрецу Д’Оренси, – только теперь я постараюсь держаться от вас подальше, мсье барон. Я совершил глупость, позволив вам надеяться на что-то, чего у нас с вами никогда не будет, да и быть не может. Я вообще совершил слишком много глупостей в своей не слишком длинной жизни. Пора с этим заканчивать.

***

      А Патрик был на вершине счастья. К началу апреля его роман с королем длился уже почти полгода, и до сих пор Анри хранил ему верность, во всяком случае, ни один смазливый мальчик не привлекал внимания молодого повелителя Бельгайи, и Патрик по-прежнему оставался его единственным любовником. Правда, они все реже и реже занимались любовью, король, ссылаясь на тотальную занятость и крайнюю усталость, все чаще засыпал подле юноши, не сделав даже попытки обнять и поцеловать своего фаворита, не то чтобы заняться с ним чем-то более серьезным. Однако Патрик все равно был очень собой доволен, несмотря на то, что король занимался с ним теперь любовью не чаще одного раза в неделю, да и то как-то небрежно и торопливо.       Но при всем при том положение Патрика при дворе было достаточно высоким, с ним вежливо и учтиво раскланивались все придворные. Самые влиятельные и важные королевские сановники, опасаясь вызвать недовольство юноши, в которого король, по всеобщему убеждению, был пылко влюблен, милостиво кивали обворожительному королевскому фавориту. Конечно, поведение Патрика Шайенн все признавали непомерно вызывающим и дерзким, его заносчивость, граничившая с гордыней, отнюдь не способствовала появлению у Патрика большого числа друзей. Напротив, в Монсегюре не осталось почти ни одного человека, считавшего королевского фаворита «милым мальчиком», но все понимали, что ссориться с черноглазым красавчиком крайне опасно. Помимо всего прочего, мальчишка был необычайно злопамятен и мстителен, а король невесть почему благоволил своему фавориту, позволяя ему многое из того, что было запрещено всем прежним его любовникам. Патрик догадывался, что при дворе у него немало недоброжелателей, но это ничуть его не трогало, скорее, наоборот, это забавляло и приятно возбуждало юношу. Косые взгляды и перешептывания за спиной сопровождали Патрика повсюду, а он лишь выше задирал подбородок, чувствуя безоговорочную поддержку молодого короля.       Самыми опасными врагами юного красавчика, однако, были граф Гийом де Реньяр и его отец, который и после смерти прежнего короля сохранил статус первого королевского советника. Единственные из всех, они не скрывали своего отвращения к смазливому юнцу и при встречах всегда окатывали юношу ледяным презрением. Однажды Патрик рискнул пожаловаться королю на графа де Гиньи, он был уверен, что Анри тут же приструнит и непременно накажет его обидчика, позволившего сделать какое-то нелестное замечание в адрес королевского фаворита. Однако Патрик незамедлительно пожалел о своем опрометчивом поступке, поскольку ни до, ни после этого ни разу не видел короля в подобной ярости.       – Никогда больше не смей касаться словом или делом графа де Гиньи! – прошипел король с исказившимся лицом. – Я уже не говорю о его сыне!.. Иначе ты жестоко поплатишься за это! Запомни, мальчишка: эти двое неприкосновенны для тебя!       Патрик на коленях вымаливал прощения у короля, и тот, в конце концов, сжалился над глупым мальчишкой. С тех пор Патрик больше не рисковал задевать отца и сына, к которым его возлюбленный был столь нежно привязан. А Гийом и Готье продолжали относиться к младшему Шайенн с прежней холодной неприязнью.       Но у Патрика, разумеется, были и поклонники. Яркая красота юноши не оставила равнодушными многих мужчин и женщин, правда, их восхищенные взгляды мало трогали Патрика, но при этом значительно повышали его самомнение. Юноша уверовал в свою абсолютную исключительность, тем более что все вокруг только и твердили, что не зря король так долго держит при себе этого мальчишку, видно и впрямь влюбился в него не на шутку. Льстивые слова поклонников и восхищенные взгляды делали свое дело, и Патрик Шайенн все выше задирал свой нос. Все было бы ничего, и король мог бы, наверное, терпеть юношу долгие годы, но Патрик совершил ошибку, ставшую началом его краха.       Одним из самых горячих и преданных поклонников Патрика Шайенн сделался барон Морис Д’Эттоль. Это был некрасивый, худощавый мужчина лет тридцати пяти с жидкими волосами соломенного цвета. Красота Патрика Шайенн ослепила его, Морис влюбился, как мальчишка, и целью всей его жизни стало стремление заполучить очаровательного мальчика. Он знал, что молодой король непостоянен в своих привязанностях и меняет любовников, как перчатки. Морис терпеливо кружил вокруг юноши, ожидая его непременного расставания с королем и стремясь оказаться подле юноши первым, когда возникнет необходимость утешить красавчика.       Как преданный пес, барон Д’Эттоль следовал за юношей, куда бы тот ни направлялся. Отношения короля и Патрика поначалу вызывали у него лишь недоумение. Морис Д’Эттоль был человеком довольно наблюдательным и очень неглупым. Он видел, что черноглазый красавчик был влюблен в короля. Чувства Анри были менее бесспорными, и Морис не мог понять, для чего король держит при себе мальчишку, к которому не испытывает особенно сильного влечения, не говоря уже о любви. Во всяком случае, в фиалковых глазах молодого короля Морис не заметил никакого трепетного и нежного чувства, когда тот глядел на своего фаворита. Несоизмеримо более страстным был взгляд короля, обращенный к старшему брату Патрика Шайенн, и это было весьма и весьма странным обстоятельством. Однако эта странность была только на руку барону Д’Эттоль, он решил использовать ревность Патрика, чтобы разорвать отношения мальчишки с королем. Барон искренне верил, что Анри разозлится, когда юноша предъявит ему свои претензии, и выгонит его. Морису останется только утешить красавчика, и тот уже никуда от него не денется. Конечно, барон Д’Эттоль и не подозревал, какого монстра он пробуждает в душе обворожительного и внешне такого невинного юноши, но ему страстно хотелось заполучить Патрика.