Сын садовника

      Они еще не успели занять свои места, как появился Альфиери. Роскошная грива каштановых волос, кокетливая бородка. Тонкий крючковатый нос, делающий его похожим на коршуна. Пронзительные синие глаза. Небольшого роста, стройный, подвижный. Он низко поклонился королю, выпрямился и замер, встретившись глазами с Эриком. Это могло бы даже позабавить Этьена, если бы мальчишка хоть немного был ему симпатичен. Но теперь это всеобщее поклонение раздражало. Он искренне не понимал, что именно все они находили в этом дерзком юнце.       Альфиери же не отводил очарованных глаз от юноши, пока король не заметил это и не обронил:       – Доброе утро, Альфиери, – тон короля был слишком милостив, чтобы быть искренним, и это поняли все, в том числе и музыкант. Словно очнувшись от волшебного сна, он вздрогнул и перевел рассеянный взгляд на короля.       – Весьма доброе, ваше величество, – ответил он и не удержался от лукавой усмешки: – После вчерашнего кошмарного вечера и сегодняшнего не менее кошмарного пробуждения – поистине чудо – встретить ангела, сошедшего с небес.       Янтарные глаза короля вспыхнули яростью, и Этьен испугался, что тот убьет Альфиери прямо тут, не сходя с места. Он видел, что Винсент весьма близок к этому. Однако король моментально взял себя в руки, надев маску холодной отстраненности, и сделал он это явно только ради Эрика, как догадался Этьен, ведь мальчик пришел послушать «божественную игру великого Альфиери», и Винсент попросту не мог лишить мальчишку этого удовольствия. Этьен начал подозревать, что с этого времени изменится многое в жизни его друга и многое будет подчинено интересам этого смазливого юнца, произведшего на короля столь сильное впечатление.       – Я рад, Альфиери, – произнес Винсент ледяным тоном, – что вы считаете мсье Д’Эркье ангелом. Однако всем нам, в том числе и мсье Д’Эркье, хотелось бы послушать вашу игру.       – Да, конечно, – отвечал Альфиери, глядя на Эрика, словно завороженный, потом, опомнившись, достал свою скрипку и стал настраивать ее дрожащими пальцами.       Тем временем король неторопливо занял свое место, Эрик грациозно опустился в кресло рядом с ним. Расселись и остальные. Этьен не стал садиться вместе со всеми и вовсе не из-за обиды или чего-то подобного, как могли вообразить некоторые. Он никогда не придавал особого значения тем почестям, которыми щедро одаривал его Винсент. Гораздо важнее для графа де Фийе была другая награда – любовь короля, которая продолжала жить в его сердце, несмотря ни на что. Этьен тут же имел возможность в этом убедиться. Когда Винсент увидел, что друг встал, прислонившись к стене беседки немного впереди – специально, чтобы наблюдать за королем и Эриком, он послал другу вопросительно-недоумевающий взгляд, на что Этьен ответил легким упреком. Тогда Винсент метнул в него взгляд сердитый. Этьен вскинул брови, выражая удивление. Следующий взгляд короля был рассеянно-извиняющимся. Граф де Фийе ответил ему понимающей улыбкой, и только после этого король вновь обратил все свое внимание на Эрика. Посмотрел на мальчишку и Этьен. Посмотрел и замер в изумлении. В серебристых глазах юноши искрился смех, хотя лицо его было спокойным и безмятежным. Этьен догадался, что их с Винсентом обмен взглядами не ускользнул от внимания Эрика и изрядно его позабавил. Это отнюдь не улучшило настроение графа де Фийе. «Чертов мальчишка! – выругался он про себя. – Он слишком сообразителен для своих лет! Впрочем, – Этьен вздохнул, – это скорее его достоинство, чем недостаток».       Меж тем Альфиери, приготовившись играть, зажал скрипку подбородком, взмахнул смычком и неожиданно опустил инструмент.       – Сегодня, – произнес он громко и торжественно, – я играю только для одного человека, – он встретился глазами с Эриком. – Для вас, – голос музыканта едва заметно дрогнул, и на губах юноши заиграла легкая улыбка.       «О да, – сказал себе граф де Фийе, – мальчишка отлично знает себе цену». Альфиери вновь поднял инструмент и заиграл. Поистине, он был великим скрипачом, а чувство, вспыхнувшее в нем столь внезапно, придавало его игре особую утонченность и страсть. Его скрипка пела и стонала. Мелодия то взлетала ввысь, то обрушивалась каскадом звуков прямо в бездну.       Эрик слушал внимательно. Этьен, пристально наблюдавший за ним, видел, что это не притворство. Юноша получал истинное удовольствие от музыки, которая, по словам Альфиери, звучала сегодня только для него. Прикрыв глаза и слегка откинув голову назад, от чего его стройная шея обнажилась, Эрик полностью погрузился в наслаждение волшебными звуками.       Винсент музыку не слышал вовсе. Он видел только эту шею, прекраснее которой он еще в своей жизни не встречал, и тонкую голубую жилку, трепетавшую под нежной золотистой кожей. Винсент ничего не хотел так, как прикоснуться к этой жилке губами, ощутить ее биение, ее вкус. Он невыносимо хотел этого мальчика – до полной потери разума, до замирания сердца, даже просто коснуться его хотя бы кончиком пальца было бы счастьем…       Коснуться его… нестерпимое, жгучее желание, бороться с которым Винсент не мог, и, поняв это, он осторожно дотронулся кончиками пальцев до узкой кисти юноши, свободно лежащей на подлокотнике кресла. Помедлив несколько мгновений, король бросил быстрый взгляд на Эрика, опасаясь увидеть его недовольство, однако похоже было, что юноша вовсе не заметил легкого, словно дуновение ветерка, прикосновения. Тогда Винсент осмелился на большее и, бережно взяв руку Эрика в свою, замер, с опаской ожидая, что юноша возмущенно выдернет у него свою руку. Он мог бы просидеть так, держа руку Эрика в своей, целую вечность. Это было невероятным и ни с чем несравнимым наслаждением, и короля страшила мысль о том, что сейчас оно оборвется. Однако Эрик не стал отнимать у него руку – отчасти из-за того, что это входило в его план покорения короля, но в гораздо большей степени – из-за того, что он и сам… испытывал странное чувство – теплое и непривычное. И юноша просто повернулся к королю и подарил ему улыбку, от которой сердце Винсента провалилось в какую-то сияющую бездну, а глаза загорелись восторгом и обожанием. А Эрик вновь обратил все свое внимание на скрипача, в то время как король вернулся к созерцанию его шеи и тонкого профиля. Он мог бы смотреть на Эрика вечно, вот так – сидя рядом и держа его руку в своей, однако музыка вдруг смолкла.       Этьен, с легким осуждением наблюдавший за своим другом, захлопал первым, признавая все великолепие игры Альфиери, и к нему тут же присоединились остальные. Король с явным сожалением выпустил руку Эрика из своей и тоже зааплодировал. Лишь Эрик не успел присоединиться к прочим восторженным слушателям, поскольку Альфиери в мгновение ока оказался подле него и, преклонив колено, воскликнул:       – От вас, кому я посвятил свою сегодняшнюю игру, – видит бог, я никогда прежде не играл так! – я жду совсем иной награды!       – Какой же? – в наступившей внезапно напряженной тишине осведомился юноша ровным голосом.       Все застыли в ожидании ответа скрипача, который в этот день и в самом деле превзошел самого себя. Однако его поведение было более чем вызывающим, и все со страхом ждали, как ответит на эту дерзость король, ведь Альфиери посмел посягать ни на что иное, как на привязанность человека, которого король почтил своим особым вниманием. Подобной наглости не стерпел бы никто, и уж, конечно, не король. Этьена же более всего интересовало, как выйдет из этой щекотливой ситуации Эрик. Сейчас, пожалуй, только от него зависело, чем все это закончится. Зная лучшего друга, граф де Фийе мог предположить, что Альфиери не поздоровится, ибо Винсент вообще не терпел, когда кто-либо посягал на его собственность, проявляя интерес к его фаворитам, пока они были с ним. Впрочем, никто и не осмеливался делать это, отлично понимая, чем может закончиться подобный интерес. И это при том, что Винсент даже не любил тех мальчишек, а в этого юнца, к несчастью, уже успел влюбиться. Теперь достаточно было одного взгляда, чтобы понять это.       – Поцелуя! – вызывающе отозвался Альфиери. – Поцелуя из самых прекрасных на земле и на небе губ.       Этьен бросил тревожный взгляд на Винсента. Тот побелел, но даже не пошевелился, его янтарные глаза были устремлены на Эрика, и весь он был как одна натянутая до предела струна.       Эрик улыбнулся, слегка приподняв брови, и голос его, когда он заговорил, был безмятежно-спокоен.       – Не считаете ли вы, что просите слишком много и не у того, кто может вам ответить? – и без того напряженная тишина стала почти осязаемой. – Думаю, – продолжил юноша с усмешкой, – только его величество может решать, стоит ли ему целовать вас или нет.       Несколько мгновений по-прежнему стояла тишина, но как только до всех дошел смысл слов Эрика, раздался оглушительный хохот. Даже Этьен не удержался от смеха, оценив находчивость юноши. И только Эрик остался серьезен и спокоен, а губы Винсента изогнулись в насмешливой и торжествующей улыбке.       – При чем здесь его величество? – слегка ошарашенно поинтересовался Альфиери.       – Как?! Разве не его губы вы имели в виду? – с притворным изумлением отвечал Эрик. – Мне кажется, прекраснее этих губ нет ни на земле, ни на небе.       Этьен почувствовал невольное восхищение. Кем бы ни оказался этот дерзкий юнец, что бы ни таила в себе его скрытность, из этой нелепой ситуации он вышел с честью, а его последние слова, произнесенные искренне и серьезно, казалось, пробудили в душе короля надежду на взаимность. Этьен вдруг понял, почему юноша до сих пор не оказался в постели короля, и наличие у Эрика любовника не имело абсолютно никакого значения. Просто Винсент боялся, что если он предложит юноше свою любовь, тот отвергнет ее, сославшись на то, что его сердце несвободно, что он любит Рене. Этого Винсент просто не смог бы пережить и потому решил не рисковать, а просто наслаждаться обществом юноши, покорившего его сердце, не посягая на нечто большее. Но теперь, благодаря нелепой выходке Альфиери, Винсент, кажется, впервые за все это время подумал, а любит ли Эрик Рене или, может, их связывает нечто иное, и тогда у короля есть шанс добиться взаимности.       Альфиери тоже оценил остроумие Эрика. Ему стоило большого труда сохранить спокойствие, но заговорил он с улыбкой:       – Откровенно признаться, я говорил о ваших губах, мсье Д’Эркье, однако я понимаю, когда мне говорят «нет», – он бросил быстрый взгляд на короля, и тот вновь нахмурился. – И все же я прошу хоть какой-то награды за свое усердие. Например, я мог бы попытаться согреть поцелуем вашу замерзшую руку, которая, я уверен, по вкусу ничуть не уступает вашим губам.       – Замерзшую руку? – сухо повторил король. – Вы считаете, что рука мсье Д’Эркье могла замерзнуть летом?       – А разве нет? – невинно поинтересовался Альфиери, и Этьен догадался, к чему тот клонит, ибо Альфиери был единственным, кроме самого Этьена, кто видел, что на протяжении всего концерта король держал руку юноши в своей, ибо все остальные сидели позади них. Но коли этого не видел никто, кроме них, никто и не должен был этого знать. Любое же слово, произнесенное здесь, немедленно станет достоянием всего Монкье. Этьен уже хотел вмешаться, но и его, и Винсента опередил Эрик. С непередаваемым изяществом он протянул свою руку Альфиери, однако, как отметил про себя граф де Фийе, вовсе не ту, что держал Винсент.       – Что ж, – произнес юноша мягко, – попробуйте ее согреть, – и когда дрожащие губы Альфиери прильнули к узкой кисти, добавил: – Возможно, за свою бесподобную игру вы достойны гораздо более высокой награды, но моя рука – это все, что я могу вам дать.       Этьен вздохнул, чувствуя, что в его душе рождается невольное уважение к этому необычному мальчишке. Сказать лучше было невозможно. Не обидев музыканта, Эрик дал ему понять, что он – не для него, и Альфиери не следует тешить себя напрасными надеждами. Альфиери понял. Оторвавшись от руки Эрика, скрипач поднялся с колен и произнес с чувством:       – Этого вполне достаточно, чтобы почувствовать себя вознагражденным за все. С этого дня вся моя музыка будет посвящена вам, мсье Д’Эркье, и только вам одному.       – Благодарю вас, – ответил юноша с улыбкой. Если слова музыканта и польстили ему, он ничем этого не выдал. Его улыбка была лишь данью вежливости, не более того.

***

      После концерта король с легким волнением спросил у Эрика:       – Надеюсь, вы проведете сегодняшний день в Монкье?       – Если вам угодно, – с легким поклоном отозвался юноша.       Королю было угодно. Он представить себе не мог, как можно обойтись без Эрика и потому старался держать его при себе как можно дольше. И это ему удавалось без особого труда. Любовь сделала его изобретательным, и Винсент находил тысячу причин, по которым Эрик непременно должен быть с ним весь день, хотя и страшился назвать одну-единственную, которая была истинной. Да, он боялся, что Эрик отвергнет его любовь и скажет, что любит Рене. Тем более что чувства Рене были вполне очевидны. Тот был страстно влюблен и даже не пытался скрыть это, понимая бесплодность подобных попыток. Разумеется, королю приходилось терпеть его присутствие ради Эрика. Впрочем, ради Эрика он был готов на все.       Этьену же юноша по-прежнему не нравился. Поведение Эрика, спокойное и доброжелательное, казалось графу де Фийе неестественным и слишком наигранным, но он ничего не говорил королю, боясь вызвать его гнев, последствия которого могли быть абсолютно непредсказуемы. Как и все остальные, Этьен опасался гнева короля, ибо тот порой впадал в такую ярость, что успокоить его не мог никто, даже лучший друг. И только одному Эрику был неведом страх, по крайней мере, так казалось. Достаточно было вспомнить концерт Альфиери и великолепные ответы юноши, в то время как все прочие онемели от страха и волнения.       Что же до короля, он все больше понимал, что без Эрика его жизнь теряет всякий смысл, и сходил с ума от тоски и ревности, когда поздним вечером юноша удалялся вместе с Рене. Мысль о том, что настанет следующий день, и он увидит этого ангела, ничуть не помогала ему ночью, когда он без сна лежал в своей огромной постели и представлял юношу в объятиях другого. Король слишком быстро привык к тому, что Эрик всегда рядом с ним, и ночи были для него кошмаром. Однако он терпел достаточно долго, прежде чем решился заговорить с Эриком о том, что терзало его все эти дни. Только на четвертый день знакомства, вечером, когда Эрик и Рене уже собрались уходить, король остановил юношу.       – Мне нужно поговорить с вами, Эрик, – выдавил он, неуверенно глядя на него.       Эрик бросил быстрый нечитаемый взгляд на стоявшего рядом барона де Пуссен и почтительно поклонился, выражая готовность слушать.       Однако король не хотел говорить ничего в присутствии посторонних, коими были все, кроме него и Эрика. В конце концов, это касалось только их двоих.       – Мои слова предназначены только для ваших ушей, Эрик, – проговорил король, не отрывая глаз от серьезного лица юноши. Тот кивнул:       – Я понимаю, ваше величество, и готов последовать за вами туда, где наш разговор не будет услышан никем другим.       – Простите великодушно, барон, – мягким голосом обратился король к Рене, – но я вынужден похитить вашего божественного спутника ненадолго.       Побледневший Рене молча поклонился, однако его глаза, когда он поднял их на короля, были полны ненависти. Винсент прекрасно понимал, что испытывает сейчас барон де Пуссен, но разве мог он судить его за эту ненависть, если и сам готов был убить любого, кто приближался к Эрику ближе, чем на десять шагов?       Присутствуй при этом граф де Фийе, он, возможно, упрекнул бы короля за подобную снисходительность. Однако Этьен в тот вечер рано отправился спать, проведя весь день на строительстве приюта для сирот, возводимого в Ронвиле по приказу короля. Работы близились к завершению, и Винсент отправил друга убедиться, что все идет так, как должно. И кто знает, может быть, именно отсутствие Этьен придало решимости Винсенту. Узы более крепкие, чем дружба или даже любовь, не давали королю отмахнуться так просто от неприязненного отношения графа де Фийе к Эрику. Его друг испытывал необъяснимую антипатию к юноше, которого Винсент любил безумно, и король не мог не видеть этого.       Надо отметить, что и Эрик чувствовал эту неприязнь, однако старался делать вид, что даже не подозревает о ней. Его отношение ко всем в Монкье было одинаково ровным, и только к графу де Фийе юноша относился с особым почтением, отлично понимая, кем тот был для короля. Пожалуй, эти двое и сами не знали того, что увидел Эрик в первое же мгновение их встречи, когда они подошли к нему вместе, плечом к плечу, два красивых сильных мужчины. Врожденная проницательность юноши позволила ему понять то, что другие не замечали в силу своей привычки. Все видели двух человек, связанных крепкой мужской дружбой. Эрик же увидел перед собой только одного человека, но в двух разных телах, и сразу же понял, что отделить этих двух друг от друга невозможно, пока жив хоть один из них. Это поразило его и вызвало уважение, которое сквозило в его отношении к Этьену столь явно, что некоторые всерьез считали это страхом перед могущественным другом короля. Пожалуй, только сам граф де Фийе понимал, что это не так, и юношей движет отнюдь не страх.       Тем не менее, Эрик чувствовал, что за нерешительностью короля по отношению к нему стоит, в том числе, и неприязнь Этьена. И даже если граф де Фийе не настраивал своего друга против Эрика открыто, это происходило исподволь, на уровне тонких психических материй, связывающих этих двух мужчин воедино.       Как бы то ни было, Эрик был искренне рад отсутствию Этьена, которое не воспрепятствовало желанию короля вызвать юношу на откровенный разговор. Конечно, Эрик догадывался, о чем хотел говорить с ним король, и его разум торжествовал, празднуя первую победу, а его сердце наполнилось непонятной радостью неожиданно для него самого. И юноша не знал, что больше жаждало этого разговора – разум или сердце.       «Если бы Шарля не существовало, ты был бы чист перед ним и мог бы любить его всей душой», – сказало сердце.       «Если бы Шарля не существовало, ты никогда бы не узнал его», – возразил разум.       И Эрик не мог не признать правоту их обоих.