Экзотика

      Женщина медленно проходит по кабинету, подходит к книжному шкафу. На двух верхних полках собраны книги одного автора – Алексея Белова. Женщина проводит рукой по корешкам книг. «Гонка без преследования», «Месса для инквизитора», «Две души одного демона»… Вот. Эта…       Она достает книгу и пристально глядит на обложку. На кроваво-красном фоне изображена рассеченная надвое до пояса человеческая фигура, из которой на свободу вырываются два вцепившихся друг в друга то ли в смертельной схватке, то ли в пароксизме желания два крылатых существа. Ангел и демон… Вечное противостояние… Женщина медленно, почти брезгливо, перелистывает страницы, не вчитываясь в текст, который был знаком ей даже слишком хорошо. Одна из последних книг ее мужа, первая из тех, о которых критика изумленно писала: «Совсем другой стиль, совсем другой Алексей Белов – более зрелый и более яркий». Да, это было правдой. Стиль Алексея изменился, словно у него открылось второе дыхание. Или появилась другая муза?.. А ведь эта книга вышла почти сразу после ИХ встречи…       Первое время я не замечала ничего. Вообще ничего. В нашей с Лешей жизни все оставалось незыблемым. Он был нежен, заботлив, как и прежде, разве что иногда в его глазах мелькало что-то мне непонятное, хотя за годы, прожитые вместе, я научилась читать собственного мужа, как открытую книгу. Но я, привыкшая к размеренной жизни счастливой замужней женщины, как это часто бывает, не придала значение столь мелким несообразностям, посчитав их за проявление усталости. Алексей слишком много работал, все время что-то писал, даже обедал и ужинал, не отходя от компьютера. На все мои уговоры оторваться от монитора и отдохнуть, иначе он нанесет непоправимый урон своему здоровью, Леша отзывался неизменным:       – Со мной все в порядке, Лиль. Я совсем не устал. Просто осень, ты же знаешь…       Да, разумеется, я знала. Леша всегда тяжело переносил осень. Желтые и багровые тона засыпающей природы он воспринимал как признаки умирания. Дожди и слякоть лишь усиливали его тоску, и если по молодости муж просто немного хандрил, когда листья начинали менять окраску, то с течением времени на Алексея стала ежегодно накатывать осенняя депрессия – тяжелая и мутная, длившаяся с начала октября до самой зимы. В это время он писал самые мрачные и кровавые свои истории, и меня порой передергивало, когда я начинала править его тексты. Мои упреки Леша воспринимал с виноватой улыбкой, но никогда не спорил. Вернее, это я никогда не спорила с ним, считая, что автору виднее, только исправляла ошибки, да кое-где переставляла слова, едва заметно меняя акценты. В конце концов, именно разноплановость писателя Алексея Белова и была залогом его успеха у читателей.       И все же осень я тоже не любила, в большей степени, конечно, из-за Леши. Мне было грустно видеть его подавленным и изнывать от собственного бессилия. Как правило, я ничем не могла ему помочь, разве что лишней чашкой кофе, который он поглощал во время своих депрессий чуть ли не ведрами, да молчаливым присутствием рядом. Но странное дело – стоило только снегу нежным пушком запорошить землю, муж словно стряхивал с себя уныние и тоску, и к нему, словно по волшебству, возвращалось обычное расположение духа. Он вновь становился самим собой, и я успокаивалась. До следующей осени. Именно поэтому я не придала значение странному настроению мужа, только поэтому…       Конечно, теперь, когда я знаю истинную причину его тогдашней тоски, мне легко себя оправдывать, но в те ноябрьские дни… Как же все-таки я была слепа тогда. За его легкой печалью, деланным спокойствием и привычной мягкостью мне не удалось разглядеть возникшего в душе мужа смятения. Я не знала, какие демоны бушевали тогда в его душе, как нелегко пришлось ему в то время. Я даже не догадывалась, что происходит с ним. Осенняя депрессия, твердила я себе, это просто обычная депрессия. Пора бы уже привыкнуть, упрекала я саму себя. Когда придет зима, все вернется на круги своя. Я столь рьяно убеждала себя в этом, что не могла не поверить. Но ведь я и в самом деле тогда ничего не знала. Не понимала, что ему плохо. Не чувствовала его. Если бы я только могла знать… если бы смогла понять… Быть может, тогда я смогла бы остановить Лешу, не дала бы упасть ему в эту бездонную пропасть отчаянной страсти, протянула бы руку и удержала бы на самом краю. И сохранила бы нашу любовь. И все было бы хорошо. Все было бы, как раньше…       Женщина садится за стол и включает компьютер. Под тихий равномерный шум загружающегося процессора она притягивает ближе клавиатуру и бережно проводит кончиками пальцев по клавишам, все еще хранящим воспоминания о прикосновении пальцев ее мужа. И ей на мгновение кажется, словно она прикасается к тому, кто ушел навсегда. К тому, кто уже не вернется к ней из мира теней. Но тут же отчаяние накатывает на нее – нет, на самом деле она просто гладит прохладную пластмассу, бездушную и мертвую. И понимание этого простого факта заставляет ее глаза наполниться слезами. Он не вернется. Не войдет в свой кабинет. Не сядет за этот стол. Не включит свой компьютер. Не коснется этих клавиш. Не будет больше тепла его рук и мягкости его улыбки. Не будет больше ничего. Никогда. Не будет…       Дневник Алексея Белова       19 ноября. Среда.       О новеньком сейчас говорят все. Самая модная тема разговоров, вне всякого сомнения. Куда ни заверни, везде слышится одно только его имя. Кажется, оно стало самым популярным в нашем институте за эту неделю с небольшим. Парень сумел произвести неизгладимое впечатление на всех. Конечно, ведь это такая редкость – перевестись чуть ли не в середине учебного года из одного вуза в другой. Что за надобность возникла у парня, никто не знает. Никто из тех, у кого я могу этим поинтересоваться. Не у ректора же мне спрашивать, в конце концов. Хотя зачем это мне? Ну, перевелся и перевелся. Мне вообще наплевать на него… На-пле-вать.       А неделька у него выдалась совсем нелегкая, не завидую я ему. Все преподаватели, в том числе и профессор Белов, коршунами налетели на нового студента, горя желанием незамедлительно оценить его знания, однако, по слухам, он легко справился со всеми тестами и зачетами. Во всяком случае, у меня он получил твердую пятерку. Однако, говорят, его успели протестировать по всем предметам за это время. Бедный парнишка! Хотя почему – бедный? Судя по его джинсам и свитерам… Впрочем, какое мне дело до его богатства и его свитеров? Я просто хочу…       Черт, о чем я? Ах да, его знания успели оценить по всем предметам и сочли их довольно обширными. Даже Римма Леонидовна, наша грозная деканша исторического факультета, перед которой трепещут, кажется, не только студенты, но и некоторые преподаватели, вчера заявила, что такая красота и такой ум просто не могут сочетаться в одном человеке.       «Гений и злодейство?..» – усмехнулся я.       «Знаете, батенька, – усмехнулась Римма Леонидовна, – гений и злодейство очень даже сочетаются… А вот ум и красота…»       «Не согласен, – возразил я полушутя-полусерьезно, – вы же существуете».       Римма Леонидовна укоризненно покачала головой.       «Вы просто мастер комплимента, Алексей Николаевич, – сказала она, однако я понял, что она не обиделась. Хотя с чего бы ей обижаться? Она и впрямь была в свое время редкостной красавицей, в чем я убедился еще в прошлом году, разглядывая фотографии в институтском музее, а ее ум подтверждался статусом профессора. – Но из каждого правила есть исключения».       Я не стал с ней спорить. Меня не тянуло в тот момент на острые дискуссии, тем более что мысли мои были заняты другим. Я считал, да и сейчас считаю, что Римма Леонидовна была очарована новеньким. В конце концов, она – всего лишь женщина. И, как все остальные представительницы прекрасного пола, она просто потеряла голову из-за смазливого мальчишки.       По нему вообще сходят с ума почти все девчонки с первого по пятый курс, и это даже не смешно. Они пожирают его горящими глазами, его имя неизменно произносится с придыханием, он – новый кумир, вознесенный на пьедестал очарованными девчонками. Хотя пока не заметно, чтобы он кому-то отдавал предпочтение, но, с другой стороны, прошло слишком мало времени с момента его появления в институте. И вообще парень ведет себя так, словно… словно у него кто-то есть. Ну, девушка, я имею в виду. Это неудивительно, у такого-то красавца должно быть не меньше десятка девиц – на выбор. Он должен перебирать их своими длинными тонкими пальцами…       Нет! Что я несу?!       Бог ты мой! Да какое мне вообще дело до его девиц?! И до его пальцев?.. Это безумие, безумие, безумие…       25 ноября. Вторник.       Сегодня ровно две недели, как он перевелся к нам. Лекции на втором курсе стали для меня одновременно и отрадой, и наказанием. Я с какой-то маниакальной жаждой ловлю любые обрывки разговоров, в которых звучит его имя. Это и правда, похоже на сумасшествие и не поддается никаким логическим объяснениям. Сначала мне казалось, что мною движет только элементарное любопытство. Нет, правда. Новенький мальчик, красивый, умный, вежливый… Ему восемнадцать. Столько, сколько могло быть моему сыну. Первое время мне казалось, что я и рассматриваю его лишь как сына… К тому же, есть в нем что-то… завораживающее. На него приятно смотреть. Наверное, прикасаться к нему…       Черт, черт, черт! О чем я думаю? Прикасаться?! К парню? Я сошел с ума. Я просто сошел с ума, мне пора лечиться.       Но… я не знаю. Не понимаю, что со мной происходит. Какая сила влечет меня к нему? Разве можно объяснить простым любопытством то, что я, солидный сорокалетний мужчина, всегда такой сдержанный и серьезный, такой… взрослый, чувствую себя неуверенным мальчишкой под изучающим взглядом его глаз.       Эти глаза… его удивительные, невероятные глаза, светлые, прозрачные, сияющие… они притягивают к себе взгляд и не позволяют вырваться, пока он сам этого не захочет. Я могу смотреть на него, кажется, бесконечно… Как все это… странно. Нелепо. Смешно. Этот мальчик определенно имеет надо мной власть. Откуда она у него? Что происходит со мной, черт побери все на свете?!       28 ноября. Пятница.       Мне нестерпимо хочется дотронуться до него. Я провожу свои лекции как в бреду. Все, о чем я могу думать – он. Это просто какое-то наваждение… колдовство. Словно меня опоили любовным зельем.       Глупость, конечно. Какие зелья в наше время? Какое колдовство?.. Хотя колдовство… да, колдовство есть… оно заключено в нем самом. Эти длинные густые волосы, которые он почти никогда не стягивает в хвост, своей непокорной силой иногда напоминают мне гриву арабского скакуна. В нем вообще слишком много восточного. Вчера две девчонки с физмата у автомата с эспрессо на полном серьезе обсуждали процент вероятности обнаружения в его крови примеси татарских ханов – Тамерлана и Чингисхана. Я бы поставил на Чингисхана, если честно. Нет, ничего личного, просто хромоногий Тамерлан мне менее симпатичен…       Ах да, к чему это я? К тому, что он слишком красив, чтобы можно было смотреть на него равнодушно. Вот и я не могу… Это просто тяга к прекрасному. Некая эстетическая потребность организма, удовлетворить которую можно только глядя на него. Любуясь им. Наслаждаясь.       Черт, и кого я пытаюсь обмануть?.. В моем влечении столь же много чувственного, сколь и эстетического. Я хочу его. Черт меня побери, я хочу его! Все, Белов, ты точно рехнулся!