Экзотика

      Женщина долго лежит совершенно неподвижно, перебирая в памяти самые яркие, самые счастливые, как ей кажется, мгновения своей жизни, в которой таких моментов больше не будет. Вспоминает свою веселую студенческую свадьбу, выход первой книги мужа, первый морской круиз, устроенный сразу после этого, тихие семейные вечера и дружеские посиделки с друзьями на кухне.       Женщина думает о том, что ее любовь к мужу была слишком всепоглощающим, слишком сильным и слишком глубоким чувством, и тут же спрашивает себя, как может быть любовь «слишком». Странное, глупое чувство, не поддающееся никаким законам логики, не имеющее объяснения, не признающее доводов рассудка. И так часто превращающееся в столь же безрассудную ненависть…       Время шло, переваливаясь с бока на бок, словно тучная старуха, бредущая по своим неотложным делам, неспешно и неуклюже. Леша молчал, молчала и я. Правда, он все чаще посматривал на меня словно бы испытующе и, кажется, выжидательно. Мне представлялось, будто он надеется, что я первой начну разговор о том, что тревожило его ничуть не меньше, чем меня. Но я не собиралась облегчать его жизнь. Я и так двадцать лет только этим и занималась.       Он молчал долго, собирался с духом, наверное. А потом…       – Лиля, я хочу попросить у тебя развода.       Слова, произнесенные тихим и виноватым голосом, разорвали тишину нашего дома. Эту ночь Алексей не ночевал дома. Я догадывалась, с кем он ее провел, но все равно сходила с ума от беспокойства, звонила ему через каждый час и отключалась, едва металлический голос начинал свою заунывную песню: «Абонент недоступен…» Когда он вернулся утром, в его глазах было нечто такое, что сразу же дало мне понять – это конец. Конец нашей семейной жизни.       – Где ты был? – накинулась я на него.       – Прости, – ответил он тихо, помолчал и произнес свою реплику о разводе.       Было тридцатое декабря, канун Нового года, время чудес и волшебства. Весь мир готовился к празднику, а здесь, в нашем доме, продолжал рушиться мой мир. Я плохо помню тот наш разговор, только короткое слово «нет» билось в моем мозгу, отрицая все и вся. Леша что-то говорил, объяснял, я не слышала его. Только видела сквозь завесу слез, застилающих глаза, как шевелятся его губы. Но я и так знала все.       Буквально накануне забежавшая «на минутку» Алла сказала мне, утешающе гладя по плечу:       – Да не может быть у Лешки все так серьезно с этим мальчишкой. Для него это просто экзотика. Седина в бороду, бес в ребро…       Я не была с ней полностью согласна, но когда Алексей замолчал, повторила ему слова Аллы почти дословно.       Он засмеялся, с горечью и, кажется, разочарованием, но все равно его смех прозвучал в тот момент почти кощунственно, и я взорвалась:       – Я не дам тебе развод, даже не надейся! Я прожила с тобой двадцать лет, я отдала тебе всю свою жизнь, потратила на тебя лучшие годы, а теперь, из-за какого-то… из-за этого… – я всхлипнула, – ты выбрасываешь меня на свалку?! За что?! Чем я заслужила это?..       – Лиля… – Леша попытался что-то сказать, но я уже не могла остановиться.       – Я не дам тебе развод, – твердила я упрямо. – Для твоего же блага. Ты перебесишься и вернешься, и у нас все будет по-прежнему.       Наверное, это было глупо, но в тот момент я почти верила сама себе. Хотя по-прежнему уже ничего не могло быть…       Женщина думает о том, что за все на свете приходится платить, рано или поздно. О том, что счастье, так надежно и прочно угнездившееся в доме, однажды поднимается на крыло и устремляется на поиски нового дома и новой жизни, оставляя разоренное гнездо и разбитую семью.       Женщина думает, что ее жизнь, столь внезапно изменившаяся два дня назад, когда умер ее муж, не кончилась, как ей казалось еще только утром, просто теперь она и в самом деле осталась теперь одна. Совершенно одна в этом жестоком, злобном мире, где нет никого, кто любит ее…       Дневник Алексея Белова       31 января, суббота       Здравствуй, мой любимый дневник! Как же долго я с тобой не общался… Как я по тебе соскучился!       Наверное, именно с таких слов начинают девчонки свои записи в дневнике после долгого перерыва. Я чувствую сейчас себя такой девчонкой. Я, сорокалетний мужчина, известный писатель, профессор, просто рехнулся на старости лет…       Но желание визжать и прыгать от радости от подобных одергиваний не пропадает. У меня опять все хорошо. Все так, как надо. Почти. Если не считать Лили. Я все-таки ей сказал. Сказал сразу после того, как помирился с Женей. И она приняла это совсем не так, как я ожидал… Но, наверное, обо всем по порядку…       Но как же это сложно – по порядку. Столько мыслей в голове, теснятся, толкаются. Забавно, что я могу связно и быстро излагать их, когда дело касается творчества, когда я пишу самые запутанные детективы, а вот когда дело касается Жени, я теряюсь.       После того памятного католического Рождества я уже было совсем решил, что между нами все кончено. Я был уверен, что не прощу никогда мальчишку, решившего развлечься за мой счет. Не в финансовом плане, совсем нет. В порядке эксперимента, пожалуй. Я был чертовски зол на него. На лекциях даже не смотрел в его сторону и, разумеется, не замечал темных кругов под глазами и слегка припухшей губы. Ну… то есть старался не замечать. Три дня.       Я продержался целых три дня. Просто героизм, если учесть, насколько сильно я привязался… ну да ладно, Белов, не юли. Будь честен хотя с собой. Ты просто свихнулся на нем. Чудо, что ты держался целых три дня, одним из которых было воскресенье. Просто чудо.       К исходу четвертого злость все еще кипела во мне, но я уже начал думать, что это он не простит меня. Все-таки это я ударил его. Я не имел права поднимать на него руку, он ничего не был мне должен. Он никогда не говорил мне о своих чувствах, не обещал рая на земле. Эти мысли только растравляли меня и не давали покоя ни днем, ни ночью. Желание ползти к нему на коленях, умоляя о снисхождении, становилось все сильнее. Да и не мог я уже без него. Без его губ, его рук, его глаз… И я не выдержал.       На пятый день у его группы была консультация по истории русской литературы. В самом конце занятия я попросил его задержаться. Мне было все равно, что подумают остальные студенты. Не имело значения ничего, кроме нас двоих.       Он остался. Оперевшись о край стола, дождался, пока оживленно переговаривающие и с интересом оборачивающиеся на нас студенты выйдут, и только тогда посмотрел на меня немигающим взглядом своих прозрачных глаз.       «У вас вид побитой собаки», – констатировал он почти бесстрастно. Почти.       «Вполне вероятно, – ответил я и после паузы, глядя в его поразительные глаза, добавил: – Но я не могу без тебя».       Его губы слегка дрогнули, словно он хотел улыбнуться или что-то сказать, но он промолчал, лишь быстрым и легким шагом приблизился ко мне и, по-прежнему не говоря ни слова, обвил мою шею руками, а потом поцеловал с той же жадностью, какую испытывал и я. Это было прощение, полное и безоговорочное, хотя он, по-моему, сам этого не понял.       И была ночь. В гостинице. Первая наша ночь, проведенная вместе. До самого утра. Это было счастьем, самым настоящим предновогодним чудом. Ни он, ни я даже не позвонили своим… хм… Забавно. Как можно назвать одним словом мою Лилю и его любовника?.. Но как бы то ни было, мы им не звонили, и они, наверное, волновались. Не знаю, как Женин любовник, а вот Лиля точно волновалась, потому что когда утром я включил телефон, на экране тут же высветилось около десятка пропущенных звонков. И все от Лили. Чувство вины, конечно, сразу же стало меня терзать, но ночью мне не было никакого дела ни до чего остального. Это была чудесная ночь. Каждое ее мгновение было наполнено страстью и нежностью, и мне хотелось только одного – чтобы время остановилось.       Уже утром, целуя разбитую мной губу, которая, правда, выглядела уже вполне нормально, я виновато спросил:       «Больно было?»       Он засмеялся.       «Глупый ты человек, а еще профессор… Да меня до тринадцати лет так лупили, что твой удар – это почти как поцелуй…»       «Лупили? – переспросил я, недоверчиво глядя на него. – Кто?»       «Отец, – он пожал плечами. – Кто же еще?»       Я не знал, кто мог еще бить его, но даже то, что это делал его отец, выглядело в моих глазах просто святотатством…       «Я…» – мой голос, наверное, изменился, потому что Женя вдруг вновь засмеялся и обнял меня.       «Прекрати, Леш, – попросил он. – Это было так давно, что я почти уже и не помню об этом».       «Давно? – удивился я. – Тебе же всего восемнадцать».       «Ну и что? – Женя улыбнулся. – Между моими тринадцатью и восемнадцатью – целая вечность. Две разных жизни…»       «А как же… – я замолчал и с мольбой посмотрел на него. – Расскажи мне».       Он испытующе посмотрел на меня, раздумывая, стоит ли ворошить прошлое ради удовлетворения моего любопытства. Но это было не любопытство. Не просто любопытство. Я любил его. Я хотел знать о нем все, как знал тот, другой. Нет, мне не было это точно известно, но я чувствовал. Человек, о котором Женя сказал «он для меня – все», не мог не знать о своем любовнике такие вещи. И я тоже хотел знать. Видимо, Женя решил, что я имею право на такую малость, и рассказал.       Он рос совсем в другом городе, его отец пил по-черному и избивал и его, и мать. А еще… я даже не знаю, как это писать… это столь ужасно и мерзко, но… Женя рассказал мне и об этом, доверил мне свою тайну, и я бесконечно благодарен ему за это… Его отец изнасиловал его, когда Жене было одиннадцать… и потом, до тринадцати лет, это повторялось несколько раз. Женя не смел рассказать об этом даже матери, хотя он догадывался, что она и так знает. Однако забитая пьющая женщина, его мать, боялась своего мужа просто до безумия. Жизнь Жени была одним беспросветным кошмаром. Но в тринадцать лет в его жизни случилось чудо.       «Мне говорили, что чудеса случаются, – улыбнулся Женя, рассказывая это, – но я перестал верить в дедушку Мороза в три года, когда отец впервые избил меня так, что я попал в больницу».       Но в тринадцать лет Женя встретил его. ЕГО. Он так произнес это слово, что я понял сразу: любовник и Бог для Жени – одно и то же. Неудивительно, впрочем. Этот мужчина, отбивший у разъяренного отца отделанного до полусмерти мальчишку, не мог быть для него никем иным, только Господом Богом. А дальше началась сказка. Та самая, в которую Женя не верил. Личного Жениного Бога звали Кирилл Ломовой. Он выкупил мальчишку у родителей, в два счета оформил усыновление, сунув сколько надо и кому надо, и увез сюда, в наш город. Женя стал Евгением Кирилловичем Ломовым, приемным сыном владельца «Торгмаша». Незнакомый город принял их как родных. Сам Ломовой как раз в это время только-только купил «Торгмаш» и перебирался на новое место жительства в Сибирь из далекого Поволжья.       И Женя приехал вместе с ним, но для него все это было по-другому. Он словно перенесся из одного мира в другой и первое время не верил самому себе. Даже просыпаться на чистом белье было для него настолько непривычно, что ему казалось, будто он продолжает видеть сон. И просыпаться ему не хотелось. Никогда. Кирилл относился к нему, как отец. Как настоящий отец должен относиться к сыну. Но Женя, прекрасно помнивший об отношении к себе родного отца, поначалу постоянно ожидал какого-нибудь подвоха, поскольку не верил не только в чудеса, но и в доброту и бескорыстие. Однако шли дни, и в отношениях Жени и Кирилла ничего не менялось. То есть менялось, конечно, и Женя все яснее понимал, как ему повезло, и привязывался к Ломовому все сильнее и сильнее, и настал день, когда Женя подарил мужчине не только свою душу, но и свое тело.       Конечно, Женя не вдавался в особенные подробности, но я понял, что они любили друг друга и были вполне счастливы, вот только Женя… Видимо, что-то в его душе оказалось навсегда искалечено отцом-подонком, и он испытывал иногда влечение к другим мужчинам. И не просто испытывал, но и поддавался ему. Когда он изменил Ломовому в первый раз, Женя хотел покончить с собой, он даже не мог представить себе, как сможет взглянуть в глаза Кирилла после случившегося, но тот неожиданно вернулся домой и не дал случиться самоубийству.       «Ты был прав, называя меня шлюхой, – усмехнулся Женя. – Я и есть шлюха. Ведь только этим можно объяснить мои измены человеку, которого я люблю».       «Это неправда, – возразил я с горячностью. – Уверен, твой… Кирилл так не считает, если остается с тобой».       «Не считает, – вздохнул Женя. – Когда я… когда я пришел в себя после… после всего, Кирилл заставил меня дать ему слово, что подобного никогда не повторится. Сказал, что не винит меня ни в чем. Сказал, что все понимает и никогда ни в чем меня не упрекнет… И он просил меня не уходить…»       Женин рассказ произвел на меня неизгладимое впечатление. Этот мальчик, за свою недолгую жизнь натерпевшийся всякого, был счастлив со своим мужчиной. И я, как ни парадоксально это звучит, именно в тот момент понял, для чего я ему нужен. Нет, совсем не для развлечения или эксперимента. Нет. Я ему, и правда, нравлюсь. О любви, конечно, речь не идет, его сердце принадлежит мужчине, подарившему ему этот мир, и все же… все же он испытывает ко мне нежные чувства.       И мне, пожалуй, этого вполне достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым. В конце концов, если этот его Ломовой в течение нескольких лет мирится с присутствием в жизни своего любовника других мужчин, кто я такой, чтобы не смирится с присутствием в жизни Жени самого Ломового?       В то утро мы расстались с Женей около восьми, лекций в этот день в институте не было, но у Жени был зачет по античной культуре, и ему нужно было спешить. Я тоже вернулся домой.       Лиля набросилась на меня чуть ли не с порога со словами «Где ты был?» Выглядела она взвинченной и обеспокоенной, и я на миг пожалел, что не позвонил и не предупредил ее. Но как бы я объяснил ей причину своего отсутствия? Рассказывать по телефону, что у меня есть любовник, было весьма неудачной мыслью. Да и с того момента, как Женя обвил меня руками и поцеловал, я уже не мог думать ни о чем, кроме него.       «Прости», – сказал я, а потом понял, что больше не могу и не хочу от нее ничего скрывать, пусть Женя не дал мне никакую надежду, но даже на таких условиях я был согласен продолжать наши отношения, и я не имел права обманывать свою жену. Она имела право знать все. И я сказал ей:       «Лиля, я хочу попросить у тебя развода».       Я не знаю, какой реакции на свои слова я ожидал. Быть может, тихих слез, быть может, молчаливой ненависти. Лиля никогда не была слишком взрывной и экспансивной, но в тот день… Нет, я не осуждаю ее, не имею на этого никакого права, я сам виноват во всем, вот только ее нежелание дать мне развод… ее слова о том, что я перебешусь – слово-то какое! – и вернусь, показались мне каким-то бредом. Неужели она, тихая, спокойная, но гордая, смогла бы смириться с тем, что я занимался любовью с другим человеком?.. С парнем?.. С мальчиком, который по возрасту годился мне в сыновья?..       Однако ее отповедь о лучших годах жизни, отданных мне, вызвала у меня тупую тяжесть в груди. Она была права. Во всем права. Я так виноват перед ней… Но я все равно чувствую себя счастливым и уже ничего не могу изменить. И не хочу.