То, чем владеешь ты, владеет тобой

      Полумрак разбит на части трепетным огнём. Свет скатывается со шкуры невиданного создания, сидящего передо мной. В нём сейчас трудно узнать Тори, но это он. Просто я пожелала перемены формы. Тори выбрал один из своих любимых образов — получеловек, полупёс. Впрочем, это он называет сию форму «собакоголовой», но как по мне, в ней от канисов очень мало... Возможно, потому что я не знакома ни с одним псом-оборотнем. А возможно, потому что Тори по-прежнему пахнет собой, а не псиной. Всего лишь причудливая маска из плоти...       Клиновидная морда, похожая одновременно на морду добермана и борзой; голова сидит на длинной, гордо изогнутой шее. Над лохматой макушкой стоят торчком чутко настороженные уши. Всё тело покрыто короткой лоснящейся шёрсткой под цвет волос. В розовой пасти с чёрными губами белеют костяные ножи зубов. Пальцы увенчаны острыми когтями; ступни вытянулись в тонкие звериные лапы; отрос хвост, продолжение позвоночника. И забавной насмешкой кажется украшение, которого Тори так и не снял: широкий кожаный ошейник с эмалевым брелоком-кулоном в виде стилизованного синего глаза. Ошейник для моей собачки. Привязь для Анубиса.       А глаз, самых настоящих, у Тори более чем достаточно: три пары, способные смотреть в свою сторону каждая. Такие же тёмно-синие, яркие очи, как и у Тори-человека... вернее, того, кто лишь выглядит принадлежащим к роду людскому. Вот и хорошо. Я тоже не прочь снять с себя шелуху мнимой человечности, под навязчивый мотив где-то подхваченной песни:       «Save me from my rage       And my humanity…»²       Тори теперь весь как будто облит расплавленным мраком. И лишь несколько светлых пятен проглядывают в эбеновой черноте: сверкающие белки глаз, влажные клыки, бледно-розовая внутренняя поверхность больших ушей и пунцовый пенис.       Тянусь к невероятному человеку-зверю, оглаживаю его ладонями. Совершенно другое ощущение от меха... Новая радость, которой спешу насладиться. И пропали все до единой ранки...       Это — новый холст. На нём можно нарисовать совсем другую картину... Писать багровым желанием по темноте. Широкими уверенными мазками. Время нежных, томительных лессировок и барочной живописи прошло. Да, это будет экспрессионистское полотно!       Поглядываю на всё ещё торчащий рукоятью вверх меж сбившихся одеял стилет. Кажется, мне потребуется кисть побольше. Вскинув руку и развернув ладонь в сторону развешанного на стене оружия, притягиваю к себе меч в тёмно-серых шершавых ножнах — почти такой же, как моя малышка.       Небрежно опираясь мечом в пол, встаю с колен, делаю три шажка вперёд, склоняюсь над Тори. Моя левая кисть зарывается под его волосы, проводит по крутой шее. Вжимаю рукоять оружия под подбородок и поднимаю узкую морду к своему лицу: пусть не отводит взгляда! Пробежаться пальцами по правой скуле под тремя синими глазами, скользнуть по тонким губам... Тори предупредительно приоткрывает пасть, выпускает наружу долгий язык. Лижет меня поперёк рта — что-то среднее между поцелуем человечьим и звериным. Собака-фальшивка с грацией лесной лани, клыкастая кабарга-вампир. Хищный чёрный единорог в обманной шкуре. Я невольно улыбаюсь — от восхищения или умиления? — а руки медленно тянут из ножен заточенную полосу серебряного сияния.       Челюсти Тори широко распахиваются, демонстрируя частокол зубов. Он склоняет голову набок и осторожно обхватывает нижнюю половину моего лица. Сжимает клыки легко-легко, чуть вдавливая их в кожу. Эти касания горячим огнём отдаются в низу живота. Меня возбуждает мысль о том, что столь острые зубы способны вырвать мне пол-лица одним укусом, смять череп, как пустое яйцо или банку из-под пепси, — я видела, что Тори может делать с человеческим телом своей пастью. Но ещё больше возбуждает понимание: он никогда так не поступит. Я Госпожа. Эти мощные челюсти, эти лунные клыки мне подвластны. Этот зверь — на моей невидимой цепи, в моём ошейнике. Я им обладаю… и имею полное право вонзать собственные клыки и когти в его плоть. Такова она — наша Игра.       Иногда ко мне стучится непрошеная мысль: а могла бы я Играть с кем-то другим? Не то чтобы я была недовольна Тори — он всегда преподносит сюрпризы, но… После того как он приучил меня к Игре, стало интересно: откуда во мне эта страсть? Только от него, или… Смогла бы я перенести такое отношение на другого мужчину? Захотела бы этого?       «All that I am, all that I want,       All that I lack...       Come on and save me,       Come on and save me…»³       Боюсь, любого другого не хватит... кого бы я ни выбрала, он будет ущербен по сравнению с Тори. И дело не в красивых глазках и даже не в роскошной причёске (уже говорила, что питаю слабость к длинным волосам?). Просто я, воин и вампир, всегда буду превосходить любого нормального мужчину. А если окажусь сильнее своего партнёра, если смогу в любой момент подчинить его себе... Это будет не то. Уйдёт эта эйфория, гордость от того, что держу в своём кулаке смерч, стихию. Чувство, когда полностью владеешь и повелеваешь опасностью больше, обширней, неохватней твоей собственной... Я знаю свой потолок: немёртвая девчонка с мечом, пара боевых заклинаний, телекинез и сродство с кошками... ну могу я выжать пару-тройку центнеров, ну часто злюсь... Но вообще-то я особа отходчивая, со мной можно договориться. Я постижима и почти обыденна.       Тори же... мой милый, услужливый Тори с особенной, редкой и наивной улыбкой, нескладный и патлатый, долговязый и большеглазый... Он по-настоящему вымораживает. И даже не подозревает об этом, чудак. Нет, чудище. Мой чёрный единорог, мой шестиглазый Анубис, он держит руку на пульсе миров, а его сон способен расколоть многолюдные города на части. Могущественный маг, которого в последнее время до дрожи и мокрых штанов пугаются трёхсотлетние чистокровные вампиры. Этот парень пока просто не осознаёт, кто и что он такое на самом деле.       Зато знаю я. И нет ничего более вдохновляющего, чем понимание: Тори добровольно отдаёт мне власть над собой и над своей безграничной и страшной мощью. Какое наслаждение может сравняться с этим? Какой мужчина сможет предложить мне то же самое? И кто из смертных способен выдержать то, что мне хочется делать со своим любовником?       Без него — неполноценна я. Теряю себя... Нужно соединиться, обрести связь, отражение...       Глухой стук упавших наземь ножен — далеко-далеко. Кладу руку на покрытую шерстью грудь, ощущая полнокровное биение под пальцами. Мерно, часто. Соблазнительно. Он выпил сегодня немало тепла, насытился чьей-то жизнью до полноты вен — ждал меня и готовился, стервец? Но это работает, ещё как. Хочу, жажду... мне нужно... сожрать... (А что же гложет, пожирает меня?)       Сердце заходится тамтамом, частит в груди, — злой цепной цербер в костяной будке из рёбер. Контрапунктом басит «мотор» Тори: «бум, бум, бум, бах». Медленней моего. Пока. Ну, держись!       Опускаюсь сверху, ощущая наполнение не только тела... но... души? И пусть это звучит донельзя глупо — эй, Тин, ты всего лишь занимаешься сексом со своим парнем, откуда демонов пафос? — возвышенный восторг не уходит. Всё так. Правильно. Лицом к лицу. Я хочу погрузиться в омут, прогнать пустоту, задать извечный вопрос и получить на него ответ.       «Is there anything, anything       At all to numb the nothingness?       I need a reason to breathe.       It's eating me away…»⁴       Пульсация внутри — как барабанная дробь, как ударная установка, как визг электрогитары. Сколько времени это продолжается, как долго мы соединены? Раскачиваемся на гребне одной волны. Влага пропитывает шерсть на чужих бёдрах. Каждое касание отдаётся ударом. Чужой ритм, чужая музыка вторит моей... моему сердцу. Становится всё труднее различить, кто из нас кто.       И всё же этого мало. Выйти за рамки, за пределы возможного и рассудочного. Ведь это — наша Игра.       Вторгнуться в чужое тело, как оно вторглось в моё. Поглотить целиком… и дать себя пожрать.       …Дай себя пожрать, милый! Подчинись, покорись, отдайся — и я заберу всю прочую боль, весь внешний мир. Растворю в собственном насилии всё остальное. Я стану твоей Вселенной.       Не знаю, прошу ли я об этом мысленно или вслух. Но просьба услышана: чёрная рука ласкающим движением касается клинка.       «Eating me away,       It nibbles at my brain:       The question of my existence       And the matter of pain»⁵.       Да, утопить в боли абсолютно всё… Обрушить островерхие обсидиановые башни в пурпуровую реку.       Мы синхронно, как сговорившись, отстраняемся друг от друга, оставаясь соединёнными чреслами. Откидываемся назад, опираемся о пол: я — левой ладонью, Тори — правой. Белозубая ухмылка. Когтистой пятернёй он направляет меч себе в грудь. Неторопливо. Убивая дрожь... Чьи руки дрожат? Мои? Это нетерпение... страха — нет. Мы способны на многое, опасения нас не остановят.       Скользит по шерсти остриё. Выбрать точку меж рёбер. Развернуть лезвие. Мы словно ведём планшетку на спиритическом сеансе: коллективное бессознательное?       Та самая точка. Я хорошо знаю (не?) человеческое тело, его тело. Подготовка завершена, и полоса холодного стального огня упруго вскальзывает в горячую темноту.       Усилие, нажатие. Напрягаются мышцы предплечий, бёдер, нутра. Да!       Крови пока немного (недостаточно?). Рану целиком заполняет клинок, перерезавший кожу и мышцы под шерстью, между костями Тори. Я вижу, как расширяются зрачки в его невозможных глазах, как подёргаются губы, шея, торс. Дрожь передаётся клинку в правой ладони. Я чувствую, ох, я могу чувствовать его муку!       Мир чертовски мал, тесен, интимен... и велик? Состоит лишь из нас, обоюдно пронзённых, соединённых, неделимых, связанных несокрушимыми цепями из плоти, металла и лунного света. Мы, наверное, огромны, как горы, и боль — это целый океан, в коем тонем, не жалея о поверхности. Беспомощная радость. Удовольствие и пытка на двоих.       Глубже! И рыскает лезвие в груди.       Тори закашлялся: задела лёгкое. Но не это моя цель. Всего лишь десерт, основное же блюдо — источник ритма, этой безумной рок-музыки... Неплохой концерт, а?       Это иная дрожь, бодрый перестук, быстрый бубен — и его я тоже ощущаю в своей ладони. Абсолютная власть, абсолютная свобода... и абсолютное доверие.       Тори подаётся вперёд, ко мне. Нанизывается на клинок, нависая над головой. Запрокидываю лицо, и губы растягивает довольная улыбка, когда первые горячие капли пятнают чело — как нежнейший поцелуй.       Я пронзила сердце Тори — и это не метафора. Левый желудочек пропорот насквозь. Жизнь бренного тела насажена на стальную булавку, как бабочка. Трепещет (крыльями?) и ломается ритм. Ликует сорвавшийся дух. Синкопы.       Я заглушила его биение освоим. Остановила на миг пульс мелодии (сжала в пальцах тонкие лепестки, чешуйчатые крылышки).       Но он жив. Немёртв. Агония, растянутая в вечность, тягучая патока, пряный деликатес. Не люди — ни он, ни я. От честной стали не помрём, не так ли? Посеребрённое стекло отказывается отражать нас, и мы отражаемся друг в друге — правдиво и болезненно. И пусть Тори исказил изображение волнами, звериным ликом, сейчас, когда мы сплетены в теснейшем единении, я чую, насколько мы близки, похожи, равны. Мы желаем одного и того же: наконец отбросить осторожность.       Всё ближе. По миллиметру. Перикард давно лопнул. Противный скрип металла по кости... Лопатка? Левее! И Тори помогает мне, дёрнув плечом вверх и вперёд. И лезвие проваливается наружу-внутрь. Моя чёрная бабочка танцует на игле; и мы единороги, мой сияющий рог пахнет железом, терзает, пронзает, проникает... Анубис корчится над и подо мною, разевает сведённые судорогой челюсти, заходясь кровавым кашлем. Он дёргается (норовистый скакун!), хрипит, пытаясь дышать рваной грудью, и дегтярный мрак изливается из горла. Подставляю распахнутый рот под поток — лавы, амброзии? — торопливо глотаю, и излишки стекают по лицу, подбородку, шее.       Тори старается сдержаться, когда бьётся в агонии-наслаждении. Но его мысли всё же вливаются в меня так же, как кровь, как бытие, как боль. И я познаю, как хороша в его глазах: измаранная в его гранате, в водах тёмного ручья. Теперь я — его изрисованный холст. Мы — единое полотно, изысканный диптих. Мы — шедевр!       И цуба упирается в Тори. И я раскачиваю пружинящую под ладонью рукоять, затем отпускаю, чтобы объять вечно умирающего Анубиса, грудью вдавив в него меч. Он уже не дышит, разрезанное сердце не шелохнётся, но он всё же отвечает на объятие. А руки мои блуждают по подрагивающим бокам, по взмокшей спине, выводят круги и спирали, возводят лабиринты (заклятий?) подбираясь к вышедшему из-под лопатки лезвию.       Почти неоформленная мысль, лёгкий посыл — и Тори «отзеркаливает» мои действия. Ведёт витки спиралей вниз. Только он пронзил меня не лезвием, и прикосновения его причиняют не резь, но сладость в другой точке нашего слияния. И мы окончательно смешиваем ощущения — упоённый голод, страдания и эйфорию, озноб и жару, колкую боль и облачный экстаз; снова и снова поим друг друга — кровью и чувствами.       Мы всё больше, готовы разбрызгаться, перелиться через край. Слишком, много, о Небо, высоко! Циклопично, циклично. И глубоко, и низко; и ворчание в моём горле вторит надсадному кашлю добровольной жертвы. Окровавленный язык проникает мне в рот, и мы обмениваемся жидким металлом, его вкусом. И рвутся мышцы вокруг меча, подёргиваются в спазмах мышцы бёдер и лона.       Искры перед глазами? Шесть глаз, шесть огней. И Тори передо мной раскладывается на несколько образов, растворяется и преломляется, будто в калейдоскопе.       Я вижу (и осязаю) его как чёрного единорога с головой гончей, как человека, как великое божество, царапающее макушкой грозовые тучи. Как безумца, простака, Шута, обаятельного счастливца и обывателя. Как хрупкого ребёнка, как смиренного мудреца, кормильца, кровопийцу, калеку в бандаже, вместилище скверны, идеальную красоту. Столько отражений!       И я не одна, зеркало напротив зеркала — равно зеркалам.       Меня было так много...       Меня называли в честь эльфийки, рок-звезды, смиренной сестры или жены президента. Дарили кошачью кличку. Рядили в кожу, шелка или противный фуксийно-розовый полиэстер, хлопковое белое кружево, кашемировые шали, инопланетный аррит.       Мама любила меня, предавала и бросала, порождала и обнимала, принимая в себя и изгоняя с солёными водами. Ближе и дальше по орбите, притяжение и центробежная сила.       И я жила человеком, беспечным и юным; и я перерождалась чудовищем, порочным и хитрым. И я вздымалась над плато, над ковыльными степями; длани мои осеняли горизонт; рот мой, полный шпинельным озером, распахивался, будто пещера, приглашая на отдых драконов с самоцветными и медными шкурами⁶. И дриады взращивали хризолитовые леса на покатых плечах; и наяды пускали хрустальные ручьи звенеть с позвоночника. И восходили мне на колени паломники, и сапфировые глаза моего близнеца смотрели с их лиц, падали звёздами в бездонное небо. И огненный дождь орошал буйную малахитовую шевелюру; золотые жилы браслетами увили лодыжки; и подземные реки лизали мне стопы, а клокочущая магма омывала алмазы и бериллы у меня внутри.       И кошки, белые тигры и фениксы снова и снова пожирали мои драгоценные останки. Я радушно принимала в себя смерть того, с кем родилась вместе, и пальцы морскими змеями ныряли в потоки чёрных волос. Измерения, завесы и миры смешивались меж собой, переливаясь цветными вспышками; теряло значение время; больше не было ни верха, ни низа, ни предела. Космос… out of space, deep space, subspace⁷. Единое пространство общих мыслей и ощущений.       И чёрная дыра, в которой засела, как заноза, как Калибурн в камне, рукоять меча. Казалось, лишь она мешает достичь края Грааля и краепада, мешает хлынуть в бесконечность высоты. Одновременно крошечная песчинка, изваяние и скала под моей рукою, она жалобно билась и пульсировала, пытаясь сбежать. И я исполнила желание, просьбу, мольбу, необходимость. Потянула за рукоять, словно нажала на нужную кнопку, провернула лезвие и направила его в несуществующий внешний мир. Направо от меня, налево от него, транзитом через лёгкое. Без сомнений и колебаний.       Косая траектория железным желваком, метеором, — и фонтан вовне, куда-то... ведь нет комнаты, нет вокруг стен и границ.       Переполнилась чаша, и вересковый мёд пролился. Я излилась, мы — сообщающиеся сосуды без дна. Мы, слои и отражения, мы, многоликие кальки с реальности. И стали мы всем и ничем, стремясь перестать быть в немыслимом гедонизме взрыва.       Торжествующе грохотал оркестр Творения, исполняя фугу, за двоих билось одно сердце. Исступлённый вопль взмывал величественным гимном. И лязгал, позвякивал обо что-то упавший металл... клинка?       Под веками закатившихся глаз вязь чернейшего света выплетала узоры, сетки молекулярных связей; и мнилось, будто октильоны истин и откровений вторгаются в нас, вымещая наружу, расплёскивая жалкую материю, которой мы прежде полнились и притворялись.       И мы летели и низвергались, выкипая, остывая.       ...Долго слушала послевкусие, свою-чужую боль, пытаясь разобраться: что я такое, кто я такая...

***

      Вернулась гравитация — условно. Я смутно догадывалась, что обладаю конечностями. Сверху меня придавило что-то шерстяное и мокрое, костлявое. Шерсть, впрочем, таяла, как туман под солнцем, сменяясь кожей. А, Тори... Апатия и фантомная парестезия укрывали плотным одеялом. Когда отчасти восстановилась чувствительность, я провела правой ладонью по зияющей ране, будто восхищаясь собственной точностью: меч вошёл спереди и вышел сзади под одним и тем же ребром. Чистый разрез, несмотря на естественный изгиб кости. А плоть под пальцами едва заметно шевелилась, бугрилась, спеша срастись. И я услышала: надо мной начало биться второе сердце — медленно и устало. И я сама была усталой, разбрызганной, растеклась и больше не могла кипеть. Холод подкрадывался к онемевшим ногам, но я не была уверена, что это мои собственные ощущения, мои ноги.       ...И кто из нас смакует этот сложный коктейль?       Теперь понимала: не я была ранена и уязвлена, а Тори. Это его я пронзила мечом, его сытная сущность перешла в меня, отрицая бессмысленную пустоту. Подняв веки, которые весили, казалось, целую тонну, вгляделась в затуманенные омуты глаз — теперь всего одной пары.       Цепь уже порвана, лезвие покинуло тело, но я была полна, ох, как я была полна, связь осталась, держа наши взгляды.       А вот ритм изменился, смягчился, потекла другая мелодия, и я, вспоминая, как работают гортань и язык, прокашлялась. Срывающимся шёпотом пропела наизусть затверженные строки:       «Брат мой, моё отраженье,       Скажи мне, чьё я воплощенье?       ………Имя дай мне,       …………………………назови меня».       Запятнанные губы Тори исказились в улыбке. Эту написанную мною песню я никогда не исполняла со сцены. Это была моя — наша, для него, — песня. Наш церемонный ритуал близости и общий больной секрет.       — Тин, — в голосе всё ещё слышалось бульканье, хрипы, — Тинувиэль, так тебя зовут. Как бы я мог забыть? Имя, которое ты назвала мне, когда я наконец нашёл тебя снова-впервые во времени и пространстве. И ты есть само воплощенье клинка… спасибо, что сегодня даровала его мне.       И тогда-то время действительно пошло, оказалось, что и пространство на самом деле существует. Мы опять (окончательно?) вернулись в подвалы «Детективного агентства Серафима». Стояла тихая летняя ночь, и иномирные луны-проказницы с любопытством заглядывали к нам через окно-портал. Пол и ближайшая стена были неровно окрашены кровью моего любовника — ослабшего и прижимавшегося ко мне в поисках тепла, которым он же меня и одарил. И если бы во мне оставались какие-либо сильные чувства, я бы испугалась: не слишком ли много этой «краски»?       Отходняк. Но вот это был рейв! Ну и галлюциногенные же картины... Подозреваю, ими поделился со мной Тори, сходящий с ума от боли и блаженства. Очень уж своеобразные символы и ассоциации. Впрочем, я постаралась внести не меньший вклад в наш общий транс. Ни один пик на другой не похож, а уж если отдаться самим себе и Игре с тем рвением, которое нынче продемонстрировали мы...       — Знаю, что банально и очевидно, — я сглотнула, — но всё же скажу: это было круто... Эй, а ты там оклемаешься? Не собираешься откинуть когти?       — Конечно, — сонным тоном пробормотал Тори, — не беспокойся, что со мной станется?       — Ау, я проткнула твою грудную клетку мечом, провернула его внутри и почти перерезала тебя пополам. Поверни голову: смотри, сколько кровищи! Изгваздали дом...       Языком ворочать было тяжело. И так же тяжело в голове ворочались тектонические плиты абсурдных мыслей: «Это ж всё отмывать придётся демон знает сколько... накрылся отдых». Да уж, Тин, ну ты даёшь: стоило бы побеспокоиться о травмах партнёра, а не о том, что пол и наши тела испачканы...       Тори, по-прежнему пребывающий слегка «не здесь и не сейчас», однако сумел уловить мой мысленный сумбур, судя по тому, как ехидно он ухмыльнулся. С трудом приподнявшись и мазнув по моей груди слипшейся гривой волос, он сел и почти кокетливо приложил указательный палец правой руки — левая плохо работала — к губам.       Я вздёрнула бровь: мол, смотрю, смотрю, но что ты имеешь в виду?       Тори провёл пальцем по нижней губе, по подбородку, словно стирая размазавшуюся помаду после поцелуя... и кровь потянулась за его пальцем, собираясь воедино.       В изумлении распахнула глаза: конечно, о его власти над кровью я знала... гипотетически... Однако видеть такое проявление силы (эй, а откуда силы ещё берутся?) было непривычно и неожиданно. И слегка завидно: мне такое не светит, а пригодилось бы, учитывая специфику работы, которой занимаюсь.       — Отмывать не нужно. Не после того, как мы столько усилий приложили, чтобы испачкаться, — хриплое мурчание. Такое бывает? Кошаки, они повсюду. — Стоит насладиться этим состоянием. Не так ли, моя Госпожа? Не хочешь ли принять ответный дар?       М-м-м? К чему он клонит? После эдакого фейерверка я совершенно не готова к новому раунду. А уж он, с незалеченным торсом... что Тори задумал?       Он ловко, но медленно, напоказ, жонглировал всё растущим шариком, проводя им по своему телу, вбирая без остатка бордовые потёки. Растревоженная рана распахивалась кривой усмешкой, прошитой фиброзными нитями, и я видела белую влажность в прорехе. (Ауч, это должно быть дьявольски больно... если он ещё способен чувствовать боль. Эндорфиново-адреналиновые бури — они такие. Всё-таки мы переборщили, наверное.) Вот уже чистая вороная пелена упала на грудь, маскируя бесстыдный разрез — трудно не глядеть туда! — а в ладонях Тори скопилась достаточно увесистая сфера.       Внезапно Тори выбросил в сторону левую руку — вау, он уже способен ею двигать? — посылая шарик к стене. Там в него потянулись новые потёки, ленточки крови. Уже целая змея поползла обратно к нам по полу, извиваясь и отливая кармином в свете свечей. Змеюка ластилась к нашим ногам, скользила по измаранному индейскому одеялу... И где бы она ни проползала, оставляла после себя чистоту от красного... и набухала, подрастая. Внезапно она распалась на целый клубок змей, на ворох лиан, — и все они как одна ринулись в атаку на меня. Оплетая, охватывая, поглаживая кожу.       Я недоверчиво смотрела, как ручейки гуляют по моему телу, то оставляя разводы, то вбирая их в себя и открывая татуировки. И я чувствовала нажим! Тори словно вернулся к массажу, с которого всё началось, — вот только вместо жёстких пальцев он теперь разминал саднящее, переработавшее тело жидкими щупальцами из собственной крови. Это было настолько сюрреалистично, что я застыла истуканом, не зная, как среагировать на подобный эпатаж. Вот уж точно: неожиданная «бонусная услуга»! И всё же интересно... и довольно приятно. Нет, возбудиться снова мне не грозило, но вкрадчивые ласки дополнили посткоитальную расслабленность идеальным аккордом. Чересчур идеально.       — Ты настоящее чудовище, знаешь? — спросила я Тори.       — Знаю, — из его голоса уже пропало бульканье, а часть кровавых нитей втянулась в рану, которая потихоньку зарастала и рубцевалась. — Это тебя... не устраивает?       «Не знаешь, ой не знаешь...»       Тори смотрел молча: огромные серьёзные глаза. Ну конечно, ждёт моей реакции и волеизъявления. Одна из змеек подобралась к моим губам. Словно приглашение и предложение. Она извивалась и трепыхалась — как птичка. Какая кошка откажется схватить?       «Это всё адски негигиенично, — вдруг дошло до меня, — и не будь мы сверхъестественными созданиями... А он точно может отделять кровь от посторонних примесей, вот так вытягивая её отовсюду? Глупости какие. Впрочем, раз уж у нас нынче „грязные игры“...»       — Меня всё устраивает, — пришлось наклонить голову, чтобы вобрать в рот частичку живого потока. Глоток, и ещё одна порция скользнула по пищеводу. Я прислушалась к себе, ожидая, что и в желудке бывшая «змея» станет шевелиться, но всё было тихо и покойно, гармонично. Сытость, даже пресыщенность. — И я благодарна.       — Всё для тебя, — его шёпот почти пугал. Но эй, это мой собственный хтонический дракон, моё чудовище. Пусть лучше боятся другие. Не устрашусь его и своих аппетитов.       Полуприкрыв веки, позволила себя щекотать последней змейкой. Делать ничего не хотелось. Навязываться с обработкой ран и суетиться — тоже, намёк я поняла. Блаженно растянулась на спине. Тори опустился на пол рядом, и ладонь его легла мне на живот, лицом он уткнулся мне в шею, словно дитя в поисках защиты... или ручной попугайчик, прильнувший к хозяину. Сердечный ритм всё тише, спокойней. Клёкот и хрипы в восстанавливающемся лёгком сменились едва слышным спокойным дыханием.       ...А воздух в комнате по-прежнему разил кислым, минеральным и металлическим. И сама я насквозь пропахла Тори, словно превратила его в бассейн и искупалась в нём. Но дискомфорта почему-то не было. Вот и славно... Я уплывала в сонную негу, смакуя остаточный вкус нового витка Игры. Мы взяли ещё одну вершину. Новое извращение? Пожалуй, пора усвоить, перенять точку зрения Тори: что нам до чьих-то комплексов и чуждой морали? Это понравилось нам обоим, и мы можем себе это позволить — слава фантазии, физиологии и безумию! А ведь Тори давно подбивал меня на опыт с настоящими травмами. Подозреваю, всё прошло именно по его плану... Ох уж мой покорный служитель... Эта покорность — острее клинка, надёжней удавки. Кто из нас носит ошейник, а? Наша связь — палка о двух концах.       На краю проваливающегося в уютный бархат сознания промелькнула и погасла странная мысль:       «То, чем владеешь ты, владеет тобой». ___________________________________________       ¹ Eating me аway (Пожирая меня/Пожирает меня) — песня группы Skillet. Прослушать: https://youtu.be/rsVGOu7AYyA       За наводку на композицию благодарю Анну Гензе.       ² Цитата из песни Eating me аway. Перевод: «Спаси меня от моей ярости и моей человечности».       ³ Примерный перевод: «Всё, что я есть, всё, чего я хочу, всё, чего мне недостаёт… Приди и спаси же меня, спаси же меня…»       ⁴ Перевод: «Есть ли хоть что-то, хоть что-нибудь, чтобы приглушить чувство небытия? Мне нужна причина дышать. Оно меня пожирает».       ⁵ Перевод: «Пожирает меня, грызёт мой мозг по кусочку: вопрос моего бытия и причина боли».       ⁶ В этой главе мне показалось мало использовать одну чужую песню (всё же она простовата и подходила больше к началу главы, а вот для апогея — уже меньше), и я решила насытить тест образами-отсылками к собственным стихотворениям. Сонгфик в квадрате получается… Использовала те, что так или иначе относятся к персонажам рассказа/были про них и написаны:       «Триптих» (https://ficbook.net/readfic/1227798)       и «Госпожа клинков» (https://ficbook.net/readfic/4921583).       ⁷ Героиня англоговорящая, поэтому в оригинале получается своеобразный каламбур, который на русском бы не звучал и портил ритм: «из космоса, глубокий космос, подпространство/сабспейс». И дополнительно отсылка к композиции Оut of space от The Prodigy. При прочтении вслух однозначно звучит лучше так, как есть, плюс, учитывая, что это сонгфик, тут всё одно встречаются цитаты на английском языке, посему позволила себе подобную вольность.