То, чем владеешь ты, владеет тобой

      Когда я осознала, что кожа на кончиках пальцев уже сморщилась, а вода начала остывать, стало ясно, что вылезать из ванны и из царства грёз всё же придётся. Осторожно ухватившись за бортики медного монстра, я со вздохом разочарования восстала из ароматной воды — будто какая-то субкультурная версия Афродиты из волн морских.       Меня уже поджидал Тори с большим махровым полотенцем в руках, которое он мне подал с лёгким церемонным поклоном. Смотрелось это довольно странно в сочетании с его обликом: неформальная одежда, волосы ниже колен со вплетенными в них бусинками, амулетами и птичьими перьями, татуировки по всему телу... Впрочем, какова Афродита, таков и прислужник. В тёмных глазах Тори тлела искорка голода... совсем не кровавого. Игра, похоже, началась. Теперь каждое действие и каждое слово его будут нести в себе свой особенный смысл, призванный и меня увлечь глубже в его любимую игру. Подыграть ли мне ему снова — решу потом. Выбор всегда остаётся за мной. Я главная — это основополагающая доктрина Игры.       Перешагнув борт ванны, встала на коврик рядом с Тори и позволила ему бережно, старательно и медленно меня обтереть. Он почтительно промокал мои тело и волосы, капля за каплей осушая влагу и лаская меня пушистой тканью. На лице его застыло презабавное выражение сосредоточенного внимания. Как будто сейчас нет ничего во всём мире важнее его занятия. Нарочитость, но без фальши — и такое бывает, если речь идёт о Тори. Я же принимала заботу. Стояла тихо и глядела на него, будто в зеркало смотрелась: мало того, что у нас абсолютно идентичные цвета глаз и волос, так и кожа у нас одинаковая, светлая и изрисованная. Почему-то от этой зеркальной похожести у меня каждый раз начинает кружиться голова. Может быть, оттого что даже вампиры-полукровки не могут как следует рассмотреть себя в зеркалах? Так что Тори — самое близкое к моему отражению, что я когда-либо увижу. Если бы мы оба были обнажены, смотрелись бы, наверное, куклами из одного набора — такими восточными, с шарнирчиками. И всё же... Черты лица, рост, телосложение… и даже набор органов не совпадает. Не штамповка. Просто парный сет.       Полотенце в последний раз скользнуло по моим ногам, ягодицам, спине и плечам. М-м-м, это приятно... Я прямо пожалела, что площадь моей кожи ограничена — ритуал вытирания меня, любимой, завершился.       — Отличное полотенце. Новое? — решила поощрить его старания я.       — Да, купил специально для тебя, — Тори лукаво и чуть смущённо мне улыбнулся, продемонстрировав машинную вышивку с моим именем на краешке полотенца. — А теперь, может, лёгкий массаж?       Я помедлила с ответом — скорее из принципа, чтобы создать в Игре необходимую паузу, чем исходя из реальных раздумий. Для меня вопроса не стояло — конечно же, массажа мне хотелось, после такой-то тяжёлой ночки! И после обтирания этим замечательным новым полотенцем, разбудившим во мне желание прикосновений.       — Да, пожалуй.       Тори, дёрнув правым уголком губ, взял меня за руку и повлёк в комнату, за занавеску с ирисами. За то время, которое потребовалось мне, чтобы принять ванну, он успел подготовиться: повсюду стояли зажженные толстые свечи в бесцветных и цветных стеклянных ёмкостях, отбрасывая на реальность уютные тёплые блики и трепещущую сеть перепутанных теней. Запах парафина смешался с будоражащими ароматами иномирной ночи, что подсматривала за нами своими глазами-лунами через распахнутое окно. Посредине комнаты, напротив зеркального трюмо, были расстелены старые пёстрые индейские одеяла, к которым меня и подвёл Тори. Раз не на постели, значит, мне полагается сесть. И я постаралась как можно грациознее опуститься на пятки, уставившись в пустоту нарочито спокойным взглядом. Мой острый слух уловил сбой в ритме дыхания моего «прислужника»: отлично, сработало!       Помазав свои ладони и мою спину кремом с запахом фиалки, Тори принялся растирать кожу. После трёхминутного разогрева — и разминать мышцы на спине, плечах, руках и бёдрах. Крепко, почти до приятной боли. У него волшебные, умелые руки с чуткими пальцами. Но это всё же не настоящий массаж, когда выкручивается каждая мышца, — для этого мне стоило бы лечь. Скорее, это была ещё одна разновидность ласки. Постепенно движения становились всё легче и нежнее — каждое прикосновение несло в себе особый акцент, свою собственную ласку. Длинные пальцы Тори принялись задевать всё более чувствительные участки моей кожи. Я не подала виду, что это как-то меня трогает, — Игра, всего лишь Игра со своими правилами. Если она будет искусна и приятна, я позволю себе насладиться каждым мгновением.       Особенно почтительными касаниями, небольшим нажимом Тори давал понять, какую позу мне надо принимать, как наклониться, чтобы ему было удобней меня оглаживать. Лёгкие-лёгкие, кончики его пальцев скользили по мне, как будто это мягкий мох или падающие с дерева листья скатывались по телу. Спина, шея, кожа головы под волосами, локтевые сгибы изнутри, бёдра, живот и низ грудей... Подушечки пальцев иногда сменялись ногтями, но по-прежнему касания его были нежными и ласковыми, медленными и томительно плавными, неторопливыми. Вот руки нет-нет да принимались задевать мои ягодицы и внутреннюю поверхность бёдер. Дыхание наше становилось всё чаще, а чуткое обоняние хищников не могло не уловить витающего в воздухе возбуждения распалённых тел — нам обоим хотелось большего, невыразимого. Но только я имею право вывести Игру на следующий этап, так как должна отдать недвусмысленный приказ, позволить.       Я знаю, что он знает, что я знаю... Запахи, звуки, движения и мысли — всё меж нами слишком очевидно, очень красноречиво. Как в старой, всем знакомой песне. Но всё равно церемония должна была быть соблюдена. Одна из «заморочек» Тори, который в интимных ситуациях, даже проявляя однозначную инициативу, каждый раз подчёркнуто отдаёт мне контроль — пьянящую власть и одновременно слегка раздражающую ответственность... Когда мы наедине — я госпожа. Я — главная. Я решаю, куда нас заведёт игра, пусть и начатая с лёгкой руки Тори, из его желания. Он же добровольно отводит себе роль служащего мне, роль моей утехи... Наверное, с другим спутником жизни, с другим любовником мне было бы гораздо проще. Но с этим — интереснее.       Наконец, решив, что момент подходящий, хрипловатым голосом я произнесла:       — Славно, славно... Теперь садись передо мной.       Тори тут же обошёл меня кругом, опустился передо мной на колени — он ждал этой команды. Так я смогу им любоваться, пока он продолжает ласкать меня. Лёгкий укол раздражения: он бос, рукава блузы закатаны, но одежда по-прежнему на нём. Верно, я же не приказывала ему раздеться... склонный то и дело сбрасывать в обычной ситуации все одёжки Тори сейчас ведёт себя подчёркнуто скромно, так как нагота внезапно приобретает совсем иное значение. Жалею о своей непредусмотрительности: хотелось бы иметь возможность наглядно созерцать, какое влияние оказывают на него прикосновения ко мне. Воочию наблюдать, как натягивается кожа на рёбрах при участившемся дыхании, как она краснеет на груди под ключицами, как содрогаются и сокращаются мускулы, как бьётся пульс под яркой татуировкой на горле, в сонных артериях... Но и в такой неторопливости, оттягивании наслаждения, есть своя мучительная прелесть: я могу пока эпикурействовать, теша свой взор зрелищем его волос, видом шеи, которая выглядывает из широкого ворота, — и предвкушать, как шевелюра его раскинется по обнажённым плечам, как откроются остальные участки кожи, когда он снимет с себя одежду. И выражение его лица, больших синих глаз, — бесценно в любом случае. От него хочется сладко поёжиться, и оно заставляет моё мышление измениться окончательно. Плевать на моё обычное неприятие всяких выспренностей и пафоса! Сейчас я уже не привычная язвительная Тин. Нет, сейчас я его Госпожа с большой буквы, и всё, что я вижу перед собой — принадлежит мне. Это моё сокровище, которым я имею полное право распорядиться по своему желанию. Так почему бы не растянуть удовольствие? Я знаю толк в сокровищах. И в удовольствиях.       Приподымаюсь на коленях, киваю и отдаю команду:       — Давай. Прикасайся. Там, ниже.       Радость сверкнула в глазах Тори, он даже прикусил нижнюю губу, когда потянулся ко мне. Кончики его пальцев принялись выводить круги в окрестностях моего паха, подбираясь всё ближе. Полуприкрыв от расслабленности и наслаждения глаза, я из-под ресниц следила то за руками Тори, то за ним самим. А он в ответ вперился в меня, ловя малейшие реакции, предугадывая желания... И тоже наслаждаясь зрелищем?       Наконец пальцы его правой руки подобрались к моим половым губам, принялись скользить вдоль, иногда чуть раздвигая их и погружаясь внутрь. Когда большим пальцем он принялся водить по малым губкам — так осторожно, будто гладил цветок, — мне захотелось выгнуться, как кошка. Непередаваемые ощущения, которые хотелось испытывать как можно дольше и распробовать как можно лучше. Демон, когда он стал так хорош? Чтобы сохранять свою позу с легкостью, я опёрлась одной рукой о плечо Тори — одновременно и поощрение ему, знак, что он всё делает правильно, и первое касание. Пока только Тори с преувеличенной нежностью прикасается ко мне, он же наслаждается лишь моей реакцией и внешним видом — я его не балую лаской и не даю позволения ему прикасаться к самому себе. Впрочем, ему достаточно. Пока. Потом наверняка он захочет своего привычного, особенного вознаграждения. Особенной болезненной ласки. Потом, когда он полностью отбросит контроль. Сейчас же мы держимся, оба.       Пальцы уже обеих рук Тори сосредоточились на моём паху. Одна кисть нежила и ласкала отзывчивую плоть, затем её заменяла вторая, в то время как первая принималась размазывать вытекшую из меня тягучую влагу по внутренним поверхностям бёдер и складочкам под моими ягодицами, затем ползла вверх, чтобы потеребить завитки коротко остриженных волос. Силу нажима и интенсивность проникновений я постепенно научилась регулировать, подавая знаки Тори своими сжатыми на его дельтовидной мышце пальцами. До чего же здорово...       Не знаю, сколько точно времени прошло, прежде чем мне перестало хватать дразнящих прикосновений, — полчаса, сорок минут или всего лишь пять? Я сказала Тори:       — Теперь можешь облизать... меня...       Он с готовностью опустился ниц, опираясь только на локти. Густые длинные волосы защекотали мои голые колени и бёдра, когда Тори потянулся ко мне, высунул розовый язык.       Я раздвинула ноги шире, давая ему место. Теперь уже не я об него опиралась, а Тори держался за мои бёдра. Постепенно накапливалось лёгкое утомление даже в моих нечеловеческих мышцах. А кроме того, хотелось, чтобы Тори проникал глубже. И потому я постепенно наклонялась назад, оседала на пятках, меняя позу. Затем и вовсе опрокинулась, откинувшись на спину. Мышцы мои ослабели, я расслабилась. И Тори не разочаровал — в новой позиции он мог уделить внимание каждой складочке, каждой чувствительной точке.       От интенсивности ощущений у меня закружилась голова, веки, под которыми разгорались созвездия и галактики — вспышки цветного огня, — смежились. Хотелось выразить охватившие всё моё существо томление и восторг, вцепившись крепко в голову Тори: вспороть его кожу ногтями, насытив напитавшийся испарениями наших тел воздух металлическими нотками крови, что сейчас так громко струилась по сосудам и венам моего любовника... И лишь грохот собственного сердца заглушал звуки чужой жизни, чужого сердцебиения. В этот момент я чувствовала: мы, создания, крадущие чью-то алую суть, — всё-таки живы! И я зажала в пальцах расстеленное на полу одеяло, подстилку, на которой мы оба лежали, — но не позволила себе такого удовольствия. А главное, не позволила этого удовольствия Тори. Я снова сдержалась. Пусть наша Игра продлится дольше, пусть его напряжение нарастёт... Он должен заслужить мои прикосновения, мою жестокость и свою кровь... Я тоже потерплю. Пусть он сначала доведёт меня до первого малого пика наслаждения такими скупыми средствами. Ждать оставалось недолго.       Моё тело подёргивалось, билось в конвульсиях, я то шире раскидывала ноги, то зажимала между бёдер голову Тори. Наконец, когда в глазах уже начало темнеть, я огласила нашу комнату страстным рыком, как будто тигр, запертый в клетке — жалуясь на собственную терпеливость и скованность. Желание пустить чужую кровь на миг стало невыносимым. Хотелось испытать обманчиво худощавое и слабое тело Тори на прочность, вспоров плоть, переломив тонкие кости запястий. Одновременно с оргазмом меня затопили горячечные фантазии — ах, как многое ещё можно сделать, если спустить себя с цепи!       «Bring the violence       It's significant       To the life!»²       Пульс колотился в висках разом и потяжелевшей, и ставшей совсем лёгкой, опустевшей головы, когда я села на одеяле, приходя в себя. Слизнула слюну с губ и ощутила, как выросли и заострились мои клыки, предательски свидетельствовавшие о степени моего возбуждения. Этого мало, это только начало... Но это хорошо, демон, это было просто отлично!       Я нашла расфокусированным взглядом лицо Тори, охваченного таким же сильным желанием. Радужки уже захлестнули синей волной глаза до самых уголков. И горели чёрным провалом в ультрамариновом поле точки зрачков. Если б леопарды были синеглазы, они смотрели бы его взглядом.       — Это было приятно. Ты хорошо постарался, — томным тоном поблагодарила я. Усмехнулась, увидев, какой тёмной радостью полыхнули эти его нечеловеческие глаза. — Ты достоин награды. Чего пожелаешь?       Тори поклонился мне (почтительность этого жеста снова была подпорчена, на этот раз — эдакой раскоряченной позой: он тоже стоял на четвереньках, поэтому поклон в его исполнении вышел каким-то хищным и разнузданным) и протянул в сторону алькова руку. В неё влетел один из моих стилетов — довольно длинный и трёхгранный, — такой же, как тот, с которым я сегодня ходила на кладбище, только более тщательно и богато отделанный, с чеканным узором на верхней части лезвия и с фигурной рукоятью. Перехватив стилет за лезвие, Тори протянул его мне рукоятью вперёд и ещё раз поклонился — опираясь на три из четырёх конечностей, по-звериному. Волнистый занавес волос с тихим шорохом упал на лицо, закрыв один глаз. Но этот жест мне больше не казался смешным и нелепым. Я заворожённо смотрела, как трепетный оранжевый свет стекает по лезвию, ластится к бледным пальцам моего любовника и сородича.       Церемония была должным образом выполнена. Я позволила подчинённой стороне высказать своё — а только ли своё? разве и не моё тоже? — желание. Теперь выбор опять за мной: милостиво утолить его жажду, исполнив просьбу, или проявить непреклонность, в который раз отдалив развязку, разрядку для нас обоих.       Пожалуй, с меня хватит сдержанности. Сказывается усталость. Умение рассчитывать свои силы в Игре — оно пришло ко мне не сразу. Но сейчас я умею это делать, поэтому знаю: хочу поскорее насладиться всем тем, что предлагает мне, его Госпоже, Тори. Иногда невозможно сдерживаться, владея сокровищем.       — Хорошо. Ты получишь свою награду. — Я подтвердила своё решение кивком и приняла из его пальцев оружие. Положила его на одеяло рядом с собой. — Когда я захочу этого. И разденься. Тут, чтобы я видела.       Тори, слегка изогнув губы в какой-то непонятной, кошачьей улыбке, охотно подчинился. Раздевался он без рисовки, не пытаясь кокетничать или принимать величественные позы, но в то же время неторопливо, можно сказать, со вкусом. Опустил закатанные рукава блузы, развязал шнуры у ворота и стянул её через голову, показав жилистые плечи, татуированный сухой, почти костлявый торс. Затем расстегнул и с шелестом спустил брюки. Такие же костлявые и длинные нижние конечности с выпирающими коленками. Не сравнить с моими ладными, спортивными ножками. Почти что нескладный, почти что забавный, почти дитя... Впрочем, мне нравится: странно было бы, если бы мне нравились не его, а свои ноги.       В нём нет кряжистости, мощной и сытой мужественности самцов с рекламных плакатов. Несмотря на высокий рост и отнюдь не деликатное сложение, Тори — создание скорее воздуха, чем земли. Бледная почти до прозрачности кожа с просинью тонких венок. Плечи его не широки, мышцы не громоздки. У Тори тело очень долговязого, слишком быстро вытянувшегося подростка... И отнюдь не изящного, ухоженного и изнеженного «конфетного мальчика» — скорее, он напоминает мне мосластого, жилистого жеребёнка-двухлетку, мустанга, недоверчиво и диковато косящего синим глазом из-под ни разу не стриженной чёлки. Но подозреваю, что и в тридцать, и в восемьдесят лет его телосложение и стать вряд ли существенно изменятся — такая уж порода, видимая невооружённым взглядом. Мой Тори состоит из длинных линий: длинные конечности, длинные пальцы, длинное лицо, длинная талия, длинные волосы... Такие волосы у мужчины — моя главная слабость. За эти пряди партнёра так приятно дёргать, намотав их на кулак, его даже можно связать собственными волосами... Впрочем, не будем забегать вперёд — у нас ещё немало утех впереди.       Тори между тем потянул единственную оставшуюся на нём деталь туалета вниз по бёдрам. Я, удобно откинувшись на одеяле, наблюдала открывшееся мне зрелище. Казалось бы, чего в этом особенного? Но вид возбуждения мужчины — твоего мужчины, возбуждённого именно тобой, — никогда не надоедает. Тело тут же свело желанием повалить его на пол, придавить собой, поелозив голой кожей, и обхватить рукой его налившийся кровью орган... Много разных и сильных желаний сладкой-сладкой пульсацией отдались внутри. Впрочем, почему это я должна себе отказывать в малейших капризах? Этот длинный-длинный мужчина — мой, весь целиком, и я могу делать с ним всё, что пожелаю. К взаимному удовольствию.       Тори направился к постели, явно намереваясь свалить и свою одежду поверх моей. Вот такая мы парочка: шкурки свои покидали на кровать, любовью занялись на полу... Впрочем, любовь вампиров, она такая... Не стоит пачкать уютное ложе. Я с интересом следила за подтянутыми худыми ягодицами Тори, а потом, когда он возвращался обратно, — за его покачивающимся длинным (и здесь без длинных линий не обошлось) пенисом. Всё моё...       Тори крадучись приблизился, опустился рядом со мной на одеяла, потянулся и просительно уставился мне в глаза. По его телу пробежала волна дрожи — отнюдь не от холода этой летней ночи, а от предвкушения. В приоткрытом рту блеснули увеличившиеся клыки, кольнув нижнюю губу. Зрачки расширились. Ему хотелось снова ко мне прикасаться и хотелось, чтобы я наконец прикоснулась к нему. Но добровольно принятые на себя правила Игры гласили, что он и тут должен ждать моей команды. Моё стремление, моё волеизъявление ведёт нас. И это пьянит...       — На живот, ложись, быстро! — отрывисто скомандовала я. Лицо Тори озарилось одновременно и радостью, и разочарованием: значит, к налитому кровью и желанием члену я прикасаться не буду, а ему так хотелось... Но мой парень, естественно, незамедлительно подчинился, осторожно расправив на спине и по сторонам волосы, чтобы не лечь на них. Полюбовавшись на длинные пряди, змеящиеся по светлоте, я с довольным вздохом опустилась сверху. Словно на ложе, живую и тёплую, дышащую кровать. Зарылась лицом в густую душистую гриву, потёрлась всем телом об его спину, мазнула по плечам влажными после ванны волосами, вызвав жалобный вздох Тори. Затем опустилась на его ягодицы и принялась по-кошачьи потягиваться, изгибая стан и впиваясь пальцами глубоко в его спину, утапливая подушечки пальцев в упругой, податливой плоти. До синяков, пока — не ран. Затем, выждав немного, пронзила слегка отросшими, заострившимися ногтями кожу, принялась когтить. Ага, он вздрагивает, действует! Я провела ногтями от плеч вниз, оставляя на нательной живописи Тори ярко-розовые следы, а кое-где — и бисеринки крови. И опять. И опять...       Иногда я наклонялась, чтобы мельком лизнуть выступающую под изрисованной кожей холмистую гряду позвонков. Дыхание Тори сбилось с ритма. Я же, будто художник чистым полотном, любовалась этой светло-красочной изрисованной кожей. Словно под влиянием моего пристального взгляда, подробные и детализированные рисунки начали сминаться, сливаться, многоцветность оборачивалась строгой чернотой, детали — абстрактными прихотливыми узорами, двигающимися по гладкому молодому телу. Татуировки «сменили ипостась» на графические заклятия. В воздухе разлилась магия — сдерживаемая, не находящая применения. Просто следствие волнения сильного мага. Что ж, так лучше: мне нравится, что рисунки стали строгими и чёрными. Так наглядней видны цветные блики от света свечей на перламутрово-бледной коже, так тени более таинственно и глубоко просачиваются во все впадины, углубления этого тела, так контрастней выделяются бордовые капельки крови... Я нагнулась и ласково зализала оставленные мной следы на спине партнёра. Наверняка ранки саднят. Тори прерывисто вздохнул и попросил:       — Пожалуйста, больше, умоляю!       — Так-так, смеешь подавать голос? Разве таким тоном умоляют? Как бы мне тебя наказать? А ну покажи, как ты умоляешь!       Тори охотно подхватил новый виток Игры, жалобно заскулив — аж сердце разрывает, паршивец, — будто брошенный щенок. И снова, ещё более выразительно.       — Неплохо, — оценила я. — Но немного наказать тебя всё же надо...       Мне ли не знать, что сейчас для него понятия «наказания» и «награды» безнадёжно смешались? Он жаждет моего внимания в любой форме и искренне молит о нём.       Снова это сладкое тягучее поскуливание. И что-то во мне лопнуло, переключилось окончательно. Восприятие реальности изменилось: ностальгически знакомая новизна заполонила сознание. Парадокс. Словно цвета стали ярче, звуки размазались в стереоскопическое эхо, а прошлое, настоящее и будущее слились воедино, в тревожный и щекотный комок под ложечкой. И ничего во Вселенной не могло быть важнее, болезненней и прекрасней этого единого неразделимого момента.       А Тори продолжает ждать. Не разочаровываю его, набрав полную горсть блестящих чёрных волос:       — Покажи-ка мне свою гибкость: я хочу заглянуть тебе в глаза... Действительно ли ты раскаиваешься?       Покорный моим рукам, Тори всё дальше и дальше прогибается назад, опираясь на ладони. Мышцы отчётливо играют у него на плечах, на шее выделяются напряжённые жилы. Принуждённая, неудобная поза... Вот уже его острые лопатки почти касаются сосков моих грудей, а я продолжаю тянуть. Человек вряд ли сумел бы так изогнуться, не сломав хребет. Я требовательно дёргаю за волосы ещё раз, перехватываю шею над кожаным ошейником левым локтем. Побуждаю его обернуться ко мне в этой почти немыслимой позе. И с жаром целую его... Нет, впиваюсь поцелуем в его губы — жёстко и властно. Да, дурацкая, банальная фраза из женских романов, наводящая мысли о бутафорских пафосных вампирах и об их укусах. Но в нашем случае — это верно, это по-настоящему, и мы настоящие, да, это правильно, и кровит уголок губ... моих или его? Я слизываю терпкую капельку. А затем освобождаю захват и с силой нажимаю на затылок Тори, нарочито грубо принуждая его снова лечь и уткнуться лицом в пол.       — Я довольна твоим поведением. Теперь можешь попросить.       — Пожалуйста... — Тори почти задыхается. — Ещё...       В моей руке неизвестно когда появился стилет. Что ж, очень кстати... Наклоняюсь и легонько колю его в шею. Кожа на спине Тори дёргается, как у коня, которого укусил овод. Точно, моя лошадка — мой мустанг! — я его оседлала, вот и славно. Повторяю укол, чтобы снова вызвать ту же реакцию. Рисунки волнуются и колеблются, когда подёргивается кожа и сокращаются мышцы спины. Пожалуй, можно переходить ниже. У него такая чувствительная поясница…       Только вот лёгких уколов мне (и наверняка Тори тоже) перестало хватать. Я переворачиваю лезвие плашмя, повожу металлом по коже, примериваясь одной из режущих кромок. Затем сильно нажимаю. Стилет. Хоть это и не кинжал, не нож, заточен он на совесть: кожу легко взрезает. Светлые берега расступаются тёмным ручейком: порез наливается кровью... Любуюсь своей работой... Карминная полоса поперёк левой лопатки выглядит чарующе и возбуждающе. У меня ёкает, пускаясь вскачь, сердце, и я, опираясь левой рукой на спину Тори, со стилетом в правой, примеряюсь к ещё нетронутым участкам кожи и начинаю ёрзать на своём «седле». Жестковато. У меня слишком костлявый мустанг. Ещё один не сбывшийся штамп из романов: о мягкой и упругой попке. Почему во всех этих книжках не водятся жилистые парни с тощими задами? У моего — только сухие мускулы и острые кости. Впрочем, мне всё по нраву: можно потереться о твёрдые выпуклости ягодиц, о выпирающий под кожей таз. И вперёд-назад. Стараюсь задевать его зад своими самыми чувствительными местечками, размазываю влагу по коже.       Раз за разом я наношу порезы на спину Тори. Создаю некую абстрактную композицию на этом богатом холсте. Чувство власти пьянит пуще прежнего, кружит мне голову — я могу изукрашивать его так, как пожелаю. Иногда добавляю росчерки своих ногтей. Вот полотно уже заполнено... Остался последний штрих: правой рукой я художественно размазываю по татуированной и изрезанной мной коже тёмно-гранатовую ароматную кровь, наслаждаясь эстетически и чувственно.       Вдоволь налюбовавшись на столь чарующий вид, сползаю по ногам Тори ниже, открывая нетронутые выпуклости ягодиц. На них блестит моя же смазка. Мой пряный кисловатый запах перебивает даже ароматы крови.       На мгновение дыхание у меня перехватывает, и я замираю, пытаясь прийти в себя. Но это же невозможно... О да, мне хорошо, и плевать на всё! Тори приучил меня к таким играм, но это оказалось слишком здорово... Слишком. Слишком уж откровенно потворствующим моей хищной натуре. И теперь без этого обходиться я просто не могу — признайся себе самой, Тин!       Разве «игра» — не что-то постановочное, условное, несерьёзное, неестественное? Но почему же тогда Игра отпускает нас на волю? Почему она пробуждает от тяжёлой дрёмы голодных зверей внутри нас? Она делает нас настоящими. Да здравствует наша Игра!       Мурлыкаю себе под нос слова знакомой песни — хриплым от волнения, севшим от восторга голосом. Сейчас это мой — наш! — гимн:       «How do you live       Without playing the game,       Sit on the side       And expect to keep sane?»³       Как сохранить рассудок, как удержаться? Никак. Совсем никак. Удержаться невозможно. Да и не нужно!       Раздвигаю Тори ноги и помещаюсь между ними, чтобы получить доступ к внутренней поверхности бёдер. Прикладываю стилет к влажной коже одной из «половинок» и начинаю почти ласково, изредка слегка нажимая лезвием, водить из стороны в сторону. Тори вздрагивает — скорее всего, от ощущения холодного твёрдого металла на его разгорячённой, уязвимой коже. Или от страха — я подбираюсь по всё более чувствительным местечкам, провожу стилетом по впадинке между ягодицами, по подъягодичной складке. Периодически чуть надрезаю ласкаемую кожу. И каждый раз Тори так же вздрагивает. Как это... мило!       — Не двигайся, — преувеличенно сурово командую я. А голос срывается от возбуждения.       Раздвигаю его ноги сильнее... слизываю алые потёки с нежной-нежной, тонкой-тонкой кожицы. Осторожно провожу остриём стилета по выпуклости, что тянется от ануса до яичек, которые немного виднеются из-под тела Тори. Затем легонько покалываю мошонку — стараясь не проткнуть этот деликатный орган насквозь. Но Тори каждый раз снова радует меня протяжными стонами.       Зачарованная ими, проталкиваю свободную руку под тело Тори. А там жарко-жарко, одеяло слегка влажное. Нащупываю раздутый, пульсирующий пенис и вытягиваю его назад, не особо церемонясь. Тори услужливо поднимает бёдра, облегчая мне задачу... А ведь, наверно, больно, когда так выворачивают эрегированный пенис... Впрочем, в этом всё и дело, верно? Боль ему по вкусу.       Сжимая, потирая, поглаживая и подёргивая ствол своей «добычи», начинаю всё более активно водить стилетом по ягодицам, уже не стесняясь оставлять достаточно глубокие ранки или прокалывать кожу до мускульного слоя. А то моя прелестная картина уже начинает портиться: мало-помалу порезы на спине начинают заживать, затягиваться под кровавой плёнкой. Жалко. Впрочем, изысканность этого шедевра — в его мимолётности, в том, что мой холст — живой, тёплый и дышащий (ну, пока это позволяет сила, добытая из чужой крови, конечно) и самовосстанавливающийся. На нём можно рисовать снова и снова...       Снова и снова вздохи... Снова и снова наше прерывистое дыхание. Снова и снова бликуют свечи на металле лезвия и на мокрой от крови, пота и моей слюны коже. Снова и снова скользят мои пальцы, причиняя наслаждение и даруя лёгкую боль. Я не позволяю себе соскользнуть в мысли Тори, чтобы убедиться в том, что ему приятны мои действия: и так уже знаю из опыта, что от такого этот мой гад любимый просто «кайфует». И реакция его тела говорит мне о том же. А затопить своё сознание его ощущениями в такой момент кажется мне немножечко «чересчур»: мне хватает собственного наслаждения, собственных эмоций и переживаний. Влить в этот коктейль ещё и чувства Тори — значит полностью сорваться, выломав тормоза напрочь... Ещё рано. Не сейчас, когда мой стилет так близко от содрогающегося в эякуляции пениса...       Сдерживать насильственные порывы становится слишком трудно... Это преступление, быть таким соблазнительным... А преступление нуждается в наказании, так? Стилет в моей руке, будто сам по себе, подбирается к самому сокровенному. Нет! Чтобы отвлечься от наваждения, на пике, уловив тихий-тихий, беспомощный стон партнёра и его мгновенно усилившийся запах, я меняю цель: высоко замахнувшись стилетом, вонзаю его в правое бедро Тори — с краю. По самую рукоятку, так, что остриё пронзает коврик под Тори и втыкается между плит пола. И в тот же миг наслаждение полностью накрывает мою добровольную жертву. Тело Тори содрогается так резко, что засевший в полу стилет прорезает полоску кожи и мяса, оставляя на ноге неровную длинную рану. Под его бёдрами потихоньку расползается багрянец. И я понимаю: это был идеальный последний штрих, картина написана, теперь можно чуть отстраниться и полюбоваться своим шедевром напоследок.       Тори тяжело дышит, уткнувшись в перекрещенные руки. Тело его конвульсивно подёргивается, изрезанная кожа блестит. Зияет разорванная плоть на правом бедре. Усладив свой взгляд этим зрелищем, прикасаюсь кончиками пальцев к лужице белёсого полупрозрачного семени. Зачерпнув, подношу ко рту, чтобы обсосать пальцы: это тоже его вкус, как и кровь. Говорят, эти жидкости довольно близки по составу.       — Эй, ты там живой? — спрашиваю. — Ещё рано отключаться. Мы только начали. И мне этого уже мало. Наверное, и тебе тоже? Так что вставай.       Тори, сверкая огромными синими глазищами с до сих пор слегка расширенными от боли зрачками, поднимается на четвереньки и снизу вверх смотрит мне в лицо:       — Чего изволишь делать дальше? Только пожелай!       Что ж, я пожелаю, полностью отдавшись нашей Игре…       «You need to release       What you're feeling inside,       Let out the beast,       That you're trying to hide»⁴.