Последние дни Амвелеха

Когда Исмэл вышел от Терапевта, у него кружилась голова. Он чувствовал тошноту, но не физическую, а скорее ментальную, от пресыщения информацией. То, что рассказал ему Терапевт, не лезло ни в какие ворота, и никак не согласовалось с тем, что Исмэл знал об окружающем мире до сих пор. Думал, что знал. Он попытался скользнуть в Сеть, но от этого еще больше заломило в висках, поэтому, послав сообщение Руфи, что с ним всё в порядке, он отключился и снял шлем. Он остановился в коридоре, прислонился к стене и сжал голову руками, сминая волосы пальцами. Давление в голове было похоже на заражение Ризомой: короткий отрезок информации, бесконечно делится и повторяется, в считанные секунды заполняет всё пространство сознания и сводит человека с ума. Чтобы действие вируса было эффективным, информация должна быть привлекательной, противоречивой и неполной. Первое играет роль наживки. Например, наибольшей привлекательностью для сознания человека обладает кажущееся решение смертности, или точнее: обещание логического доказательства бессмертия. Внутренняя абсурдность этого доказательства парадоксальным образом приводит к выводу о правильности этого пути, а его неполнота заставляет мозг работать по кругу, пытаясь восстановить недостающий кусок. Все остальные процессы останавливаются, потому что пойманный в ловушку разум бросает все ресурсы на решение парадокса. Метафизическая петля, как правило, даже не осознается — Ризома действует мгновенно. Человек оказывается в плену своих фантазий, ему кажется, что он вот-вот поймет нечто очень важное, но вместо этого он просто перегорает, как лампочка. После разговора с Терапевтом, Исмэл чувствовал себя почти так же, как во время испытаний вируса: голова раскалывалась, но перестать думать о сказанном и о том, что скрывалось между строк он не мог. Знание, которого он так жаждал, не привело к успокоению, Лаборатория, в которую вела дверь из кабинета Терапевта, была поистине огромной. Она напоминала цех подземной фабрики. В метрах десяти от входа начинались ряды капсул с затемненными полупрозрачными корпусами и громоздкими кибербиологическими сочленениями вверху и внизу. Все они были соединены черными, пульсирующими трубками. Те, что потолще, похожие на кишку, входили в капсулу сверху, другие, тонкие и жилистые, торчали из стенок с двух сторон, скручивались в тесном пространстве между кабинами в большие черные пучки, и исчезали в полу. Над капсулами и в узких коридорах между ними работали громоздкие системные дулосы. Вся эта истекающая маслом гибкая био-механика была в постоянном движении: что-то бурлило, перетекало, вздыхало и жалостливо хлюпало — вызывая у Исмэла неприятные ассоциации с вскрытым телом неизвестного и всё ещё живого существа. От этой мысли к горлу подкатывал горький ком тошноты. Чтобы отвлечься, Исмэл скользнул в вирт-пространство, но двойника лаборатории не существовало. Не было даже «изнанки» — так называемого «пустого слоя», матрицы для наложения виртуальных слоев, которые служили основой для создания комнат-двойников. Всё, что смог уловить Исмэл в вирт-пространстве лаборатории — это команды, которыми обменивались дулосы, и странные сигналы, исходящие из капсул. Находиться на этом уровне Сети было невыносимо. Терапевт вылил на каждую ладонь препарат с резким химическим запахом, встряхнул руки и натянул перчатки. Они растянулись с упругим резиновым хлопком и обхватили костлявые запястья. Он надел медицинскую шапочку с хирургической маской, повернулся к Исмэлу и вдруг захихикал. Мутные, неулыбающиеся глаза в промежутке между красными полосами спецодежды блестели. — Считается, что вирты — не самые благодарные клиенты, когда идет речь о кибер-биологическом вмешательстве. Вы ненавидите тело и органику. Вещество и технику. Вы падаете в обморок от вида своих экскрементов и считаете себя выше этого. Человек — это идея, это ум. Он равен богам. О да, он равен… — его смех напоминал скрип зубов. — Но отнюдь не «в идее». Боги — это аргонические иглы, находящиеся в прямом контакте с твоим мозгом и позволяющие тебе обманывать самого себя. Не более того. Терапевт оборвал смех. Он отстегнул маску с одной стороны, она повисла красной тряпкой у левого виска. — Задача «Симулякра» — отказ от физического носителя, от телесности, органики и техники, в том числе от нейро-сеток и аргоновых игл, — сказал Исмэл, не вникая в слова старика, которые казались ему пустым трёпом сомафила. — Ты знаешь, что это возможно. Твои дулосы тому подтверждение. — Ева-2 — пример переноса, но отнюдь не отказа от материи, — ответил Терапевт. — Ты говоришь, что хочешь избавиться от физического носителя, но вполне ли ты уверен, есть ли нечто, кроме него? Что если сознание — только функция, которую можно воспроизвести на другом биотехническом материале, но без него, оно ничто? — Не всё ли равно, как его называть? Важен только результат, возможность сохранения единства самосознания.  Губы Терапевта дрогнули, словно он собирался улыбнуться, но в последний момент сдержал себя. Это было похоже на нервный тик. Он пожевал губами и спросил: — А как же смерть? — Её не будет, умирает только тело. — Сеть — тоже носитель. Что если уничтожить её? — Сеть — структура без центра и иерархии, её невозможно уничтожить, не уничтожив при этом весь Амвелех, — ответил Исмэл раздраженно, понимая, что Терапевт пытается загнать его в логическую ловушку. — Но и это возможно, не так ли? — спросил тот с доброжелательностью учителя, который подталкивает ученика к нужному ответу. — Не думаешь же ты, что Амвелех будет существовать вечно? Исмэл промолчал. Терапевт не торопил его с ответом, но и не заговаривал сам, словно давая ему время подумать, поощряя своим молчанием. Пауза длилась слишком долго, и когда старик поднял на Исмэла свои внимательный и холодный взгляд, Исмэл не выдержал: — Нет, но он может существовать очень долго, потому что наши предки строили не просто город — они строили Новый Эдем. Система жизнеобеспечения Амвелеха не похожа на Сеть, это организм с автономными и взаимосвязанными функциональными единствами — вентиляцией, канализацией, системой электрификации, пищевым производством и прочим — и каждое из них предполагает централизованное управление. Я, как и все, считал, что контроль осуществляется людьми, думал, что стоит мне получить доступ к Театру, Амвелех станет моим, но суеверный страх архонтов подтолкнул меня к другой мысли. И я хочу, чтобы ты сказал мне, прав я или ошибаюсь. — Я не вхожу в круг Семи, — остановил его Терапевт, — у меня нет доступа к Театру. — Возможно. Но, тем не менее, ты знаешь о чём идет речь, — он посмотрел на старика, и тот после небольшого, несколько наигранного, колебания, кивнул. — Я думаю, что контроль осуществляют системные дулосы. Люди заняты только видимостью работы — переписыванием и подсчетами, которые не имеют никакого смысла. Перед каждым инженером-периэком стоит незначительная и очень узкая задача, которая предполагает наличие человеческого контроля над Системой, но в действительности контроль осуществляют сами машины. Система создает искусственную занятость и досуг для населения в той же мере, что и обеспечение его продуктами питания. Исмэл замолчал. На лице Терапевта почти не отражалось никаких чувств, разве что вежливый интерес. Он ждал продолжения. — Я думаю, что секрет Театра, погребенный под ворохом суеверий жрецов, на самом деле предельно прост: городом управляют машины, а не человек. Разве не об этом ты хотел сказать, называя их «богами»? Даже если все люди вымрут, Город будет существовать. Жить — как жили растения и звери в природе, корректируя программу воспроизведения и жизнедеятельности согласно закону самоорганизации. Вполне логично предположить, что Театр — это всего лишь супер-компьютер, осуществляющий общение дулосов между собой, иначе говоря: мозг Амвелеха, который, вполне возможно, вообще не подвластен никому из людей. Исмэл перевел взгляд на работающих дулосов, на пульсирующие трубы и капсулы. — Если я прав, то в перезагрузке Театра нет необходимости. Но всё же мне хотелось бы в этом убедиться. Терапевт, слушавший Исмэла с большим вниманием, трижды похлопал ему, выражая свое одобрение. Губы его снова еле заметно дернулись в нервном тике. — В общем и целом ты рассуждаешь верно, хоть и весьма непоследователен в своем идеализме, — сказал он. Скрестил запястья за спиной, так что кисти не касались друг друга, и, сгорбившись, двинулся по узкому коридору, который образовывали тесные ряды капсул. Исмэлу пришлось пойти за ним. — Ты прав настолько, насколько может быть прав человек, не привыкший иметь дело с грубой материей и недолюбливающий жрецов. — Терапевт издал неприятный скрипучий смешок. — Некоторые «суеверия», как ты изволил выразиться, имеют куда большее значение, чем ты думаешь. По крайней мере теперь, после того, как мы сильно постарались, чтобы сделать их правдой. Другими словами ты упускаешь из виду главное — аргон-хюлэ и пророчество. Для меня, — в голосе Терапевта появились нотки, будто он намекал на какую-то постыдную интимную тайну, — важен только аргон-хюлэ и некоторые его свойства, всем остальным, кто не понимает его истинной природы, нужен контроль над ним. Или иллюзия контроля. Ты называешь вещи другими именами, но вряд ли отличаешься от этой второй категории. Не расцепляя рук, он повернулся к Исмэлу, будто ожидая увидеть недоверие и протест на его лице. Исмэл промолчал. Удовлетворенный увиденным, Терапевт кивнул: — Поверь старому наркоману, юноша. Аргон-хюлэ необходим тебе, ничуть не меньше чем другим. Аргон-хюлэ — это кровь и плоть Амвелеха, в той или иной степени и концентрации он есть в крови каждого из нас. Он порождает пророческие видения жрецов и возможность контроля над снами — то, что вы называете Сетью. Для таких, как я — это возможность вернуться в блаженное безмыслие и побыть растением. Я говорил отнюдь не о машинах, наш Господин — аргон-хюлэ. Терапевт захихикал, повернулся и пошел дальше по коридору. — «Генезис» был выбран не из-за перспективы клонирования, разработки в этой области — малая и не самая значительная его часть. «Генезис» — это физическая реализация пророчества о Новом Эдеме. Исмэл усмехнулся и покачала головой.  — Мне стоило догадаться. Ты еще больший фанатик, чем верховный жрец. Терапевт опустился перед одной из камер и засунул руку под ее днище, что-то там нащупывая. Торчащие внизу трубки ритмично пульсировали и шевелились под давлением подаваемой через них жидкости. Исмэл никак не мог избавиться от биологических ассоциаций. Ему показалось, что Терапевт производит операцию над плотью прямо у него на глазах. Жидкость внутри капсулы заметно посветлела, а через несколько секунд стала совсем прозрачной, так что стало видно, что внутри. — Раньше камеры стояли горизонтально, но из-за нехватки места пришлось их поднять, — сказал Терапевт, вставая и вытирая испачканные руки о спецодежду. — Боги… это что ещё за дерьмо? — несмотря на чувство гадливости, Исмэл шагнул к капсуле. В ней был человек, оплывший и безжизненный, с водянистой, полупрозрачной кожей, которая почти не скрывала того, что находилось под ней. Он был подвешен на большой ребристой трубке, подсоединенной к затылку. Она вкачивала что-то в тело. Слабые, атрофированные конечности вздрагивали, синели и набухали каждый раз когда препарат поступал в тело, и истончались, когда она выходила через другие трубки наружу. Отводы тонкие и членистые, торчали по разные стороны вдоль позвоночника. — «Перегонные многоножки», — сказал Терапевт. — Жрецы называют это место «Садом» или «Фондом». Терапевт захихикал. Во рту Исмэла пересохло, как при приступе картезианского синдрома. Он хотел было скользнуть в Сеть, но заставил себя остановиться. — Это… Театр? — Не совсем. Театр — то, что на поверхности, рафинированная игра символов и значений, «каналы общения», как ты изволил выразиться, это же — его плоть. Анатомический механизм, спрятанный за кулисами. Думающая мышца. — Терапевт поднял руку в перчатке, на которой остались черные маслянистые разводы. — Театр — это игра актёров, а не их мочевой пузырь или кишечник. Есть устроители представления, есть актеры и зрители, и есть я — техник, передвигающий машины, когда необходимо вмешательство богов. Мне нет дела до зрелищ, я имею дело с фактами и плотью. А факт всего один: аргон-хюлэ. Аргон-хюлэ создает все взаимосвязи и зависимости, Систему жизнеобеспечения и производства, экономический рост и политический кризис, развлечения и услуги, наслаждение и синдром отмены, управляемые сны виртов и провидческие галлюцинации священников. Всё есть Театр. Каждый человек в Амвелехе — перегонный куб, членистоногая трубчатая многоножка, является он частью «Фонда» или нет, но при этом каждый уверен, что играет какую-то роль. «Фонд», который ты видишь, который вызывает у тебя отвращение, — это анатомическая истина Амвелеха. Исмэлу стало казаться, что он попался на удочку безумца, но Терапевт вдруг изменил тон. Забравшись правой рукой под капсулу, чтобы включить подачу аргона-хюлэ, он заговорил более внятно. — Чтобы ты понял, придется тебе рассказать кое-что. Конец света заключался не в том, что целый мир исчез в одночасье, а в замаячившей на горизонте угрозе исчерпания ресурсов. Колодцы, которыми наши народы пользовались тысячелетиями, стали пустеть. Первым знаком бедствия стало пересыхание колодца в горах Хар а-Мóриа, тогда идея близости конца света впервые завладела умами и апокрифический текст Пророчества обрел небывалую популярность. Когда объем добычи стал сокращаться, было решено сократить потребление, но по многим причинам это оказалось невозможно. Никакого заговора, о котором ты сейчас наверняка подумал, не было. Истребление большей части населения планеты, как и биологический отказ от произведения потомства, произошли сами собой. Я склонен видеть в этом ответ популяции на сокращение ресурсов, жрецы усматривают в обрушившихся на человечество катаклизмах знаки грядущего конца света. Плюс сыграло свою роль нежелание делиться — теперь это уже не важно. Важно то, что наши предки повели себя на удивление деятельно. Пророчество о Новом Эдеме было воспринято, как руководство к действию, тогда же и родился проект «Генезис». Он всегда был своего рода еретическим течением внутри официальной религии, которую представляет Верховный жрец, но, тем не менее, даже ярые догматики и ортодоксы не препятствовали его развитию и продвижению. Чем выше чины в иерархии, тем меньше в них истинной веры. За небольшим исключением, среди который, между прочим, твой отец. — И как всё это, — Исмэл кивнул в сторону капсул, — связано с Пророчеством? — Амвелех был задуман, как Новый Эдем, и стал первым успешным проектом «Генезиса». Ты прав относительно Системы — она автономна и будет работать веками, при условии постоянного доступа к ресурсам. Фонд — прототип фабрики по производству аргона-хюлэ. Сейчас он работает на… гм. людях. В основном, это илоты, с детства подсаженные на аргон-хюлэ. Если тебя волнует этическая сторона вопроса, можешь быть спокоен, они получают ни с чем несравнимое удовольствие. Я бы поменялся с любым из них, если бы не нужен был здесь. Вы, вирты, похожи на них. Разница между тобой и любым из «многоножек» только в концентрации аргона-хюлэ, которая поступает в твой мозг. Исмэл покачал головой в громоздком шлеме вирт-гоплита, но ничего не ответил. То, что говорил Терапевт походило на правду. Старик подождал возможных возражений, и не дождавшись, продолжил: — Одна такая «перегонная многоножка» дает на выходе более высокий концентрат аргона-хюлэ, что позволяет нам увеличить срок эксплуатации одного колодца на долгие годы, но этого, как ты можешь догадаться, мало. — Где пребывает их сознание? — перебил Исмэл, что-то жуткое шевелилось у него в груди. — Кто знает? — пожал плечами Терапевт. — При такой дозе оно едва ли активно. Это место неслучайно называют Садом — их состояние близко к вегетативному, именно это состояние безмыслия вызывает ни с чем не сравнимое блаженство. Терапевт замолчал, о чем-то задумавшись. Губы шевельнулись, но он по-стариковски поджал их и качнул головой. Исмэл посмотрел на капсулы. Охватившее его тревожное чувство не прошло, но ответ Терапевта, как ни странно, его успокоил. То, что творил «Генезис» было отвратительно, но к счастью это мало касалось виртов. Все эти сравнения не шли дальше удачных метафор. Вирты были не такими, как эти несчастные, они были активны и деятельны, они были людьми, а не растениями или «многоножками», как их называл Терапевт. — Но этого мало, — повторил старик. Он снова смотрел на Исмэла. — В Пророчестве говорилось о пришествии богочеловека — Тэкноса. Именно он должен повернуть мир к Закону, после чего на долгое время воцарится Новый Эдем. Избранные народы вернутся к своей изначальной чистоте, то есть станут полубогами. Посему истинной целью программы «Адам-Кадмон» является не клонирование человека, как сказано в официальных документах, а, скорее, теургия — создание бога. Или богов. На дне высохших колодцев были обнаружены древние существа, которые, согласно моей гипотезе, каким-то образом производили аргон-хюлэ. Наша задача их воссоздать. Первые эксперименты программы по пересадке генома тех существ в человека, как правило, в младенцев, начались еще до твоего рождения. То, что выдавали за клонов человека, на самом деле гибриды богочеловека. Почти все выведенные особи были нежизнеспособны, единственное поколение, пережившее период младенчества, было потеряно. Но и оно не проявляло «божественных» качеств. У Исмэла начала болеть голова. Он получил больше, чем рассчитывал. — Секта сумасшедших фанатиков. Терапевт захихикал. Он повернулся и сложив руки за спиной, как в начале разговора, пошел к выходу. — Возможно, ты прав. Мы хотели если не предотвратить конец света, то хотя бы устроить его по-своему. Разве это не привлекательная идея? В этом есть нечто демоническое, беспредельно порочное. За гранью зла. «Теургия» — разве одно это слово не заставляет тебя трепетать от восторга? — Верховный жрец знает об этом? — прервал его Исмэл. Излияния Терапевта и дрожащий от страсти голос, которым тот всё это говорил, заставили его внутренне содрогнуться. Не было никаких сомнений, что старик безумен, но мысль о том, что таковы все жрецы, вызывала ужас. — Разумеется. В силу своей должности он не одобряет радикальное вмешательство в ход истории и предпочел бы, чтобы Господин снизошел до нас Сам, но, к сожалению, с тех пор, как «конец света» перестал быть метафорой, ортодоксы оказались в меньшинстве. Все мы заложники последних времен, — развел руками Терапевт и издал крякающий смешок. — Это причина, почему я тебя позвал. Из-за твоего выступления на Агоре возникло недопонимание. Своевременное отбытие первого архонта из Амвелеха сразу после получения Завета вызвало подозрения. Очень многие, если не сказать все, решили, что верховных жрец вместе с сыновьями затеял какую-то свою игру. Так это или нет, меня не интересует, но ты должен знать, что ему и его спутникам грозит опасность. — Ты думаешь, что мне есть до него дело? Исмэл чувствовал дурноту. Он старался не придавать большого значения словам Терапевта, но реагировал на сказанное помимо своей воли. Он с тоской посмотрел на ряды тошнотворных сосудов. — Есть, — Терапевт даже не повернулся к Исмэлу. — Так думает Ева. Исмэл забыл о женщине, которая говорила с ним через дулоса, и, внезапно вспомнив о ней, испугался. Противоречивая информация, которой с ним щедро поделился Терапевт, словно отвлекала от чего-то важного. Это походило на ловушку. — Кто она? — спросил он, пытаясь собраться и вспомнить, что мог упустить. — Приемная дочь Ликократа, прежнего эфора илотов, ставленника Амвелеха. С илотами нас связывают давние деловые отношения, — Терапевт остановился у двери и стянул с рук перчатки. — Второе похищенное дитя. Ликократ воспитал из нее демона, но не скажу, чтобы мне это было не по душе. Терапевт глядел на него с прежним безразличным выражением. Лицо было неподвижным и древним. — Вирты… — сказал он. Губы задергались, но он так и не улыбнулся. — Ступай, помоги своему отцу, как она простит, взамен я подарю тебе Еву-2. Она мне уже надоела. — Но почему?.. Зачем ты мне всё это рассказал? Терапевт молча смотрел на Исмэла, скорее, ища в вирт-шлеме свое отражение, чем пытаясь прочесть нечто на его лице, затем пожал плечами. — Кто знает? За вами будущее.