Совенок-1942

Глава 7 – День Шестой – Даже так? – сказал «Толик». В его голосе не было ни любопытства, ни страха, какой можно было бы испытывать, находясь перед тремя вооруженными и недружелюбно настроенными людьми. Словно он давно ожидал этой встречи. У меня мерзко заныло под ложечкой – дурное предчувствие стало буквально осязаемым. – Вы слышали разговор, – между тем констатировал наш декан. – Вам говорили когда-нибудь, что подслушивать нехорошо? – Не заговаривай нам зубы, – голосом Ерохина можно было катать железо. – И не собирался, – Тихонов встал, заложив руки за спину, и с иронией посмотрел на нас. – Вы не будете дальше участвовать в эксперименте. Что дальше? – Как это «что дальше»?! Отправьте нас домой! Выпустите из этого долбаного симулятора! – Это невозможно. – А если подумать? – я поднял автомат, направив его в грудь Тихонову. На него это не произвело никакого впечатления. По крайней мере, внешне он оставался таким же спокойным. – Отключить кого-либо от симуляции можно только снаружи. Находясь в ней, выбраться самому из неё невозможно. Даже мне. А я, как видите, – декан развел руками, – здесь, с вами. Так что опустите ваше оружие, оно вам не поможет. – Врешь, – процедил Ванька-Смерть, не отводя глаз от прицела. – Ты перед этим с кем-то говорил. С кем-то, кто был вне симуляции! Ты сейчас прикажешь ей выпустить нас, и мы все уйдем отсюда. – И не подумаю, – невозмутимо ответил Тихонов. – Нравится вам или нет, но вы останетесь здесь на весь период прохождения практики. Сегодня заканчивается ваш пятый день. Осталось еще два. Так что, дети мои, вы их пройдете, а после уйдете отсюда с чистой совестью. – Мы тебе не дети! – рявкнул Ерохин. – А это уже не игра! Погиб наш друг! Ты ни черта не сказал нам, что это будет за практика, и теперь еще предлагаешь остаться в этом аду еще на пару дней?! Да если бы мы знали, мы бы в жизни на это не подписались! – Сбавьте тон, молодой человек, – от голоса декана повеяло холодом. – Да, вас запустили в виртуальную реальность, заранее не объяснив с чем вы здесь столкнетесь. Но это был единственный способ получить вас – таких изнеженных, самодовольных, эгоистичных, чтобы здесь, в «Совёнке», вы показали свой истинный потенциал. Вас намеренно поставили в такие условия, чтобы вам пришлось здесь выживать, каждый день встречаясь со смертью и напрягать свои извилины, мускулы и чувство долга, если таковое в вас вообще имеется, чтобы добраться до финала. И у вас есть выбор – либо драться и победить всем вместе, либо сдохнуть поодиночке. Кстати, о вашем друге – он жив, здоров, и в полной безопасности. Когда вы закончите практику, вы снова с ним встретитесь. – Но нахера всё это?! – закричал Иван. – Почему вы нам ничего не сказали?! – Потому что вы бы не согласились. Государство даровало вам право выбора, где получить образование; цивилизация сделала вас теми, кто вы есть, а демократия дала вам немыслимую раньше свободу. Если бы вам предложили ползать в грязи под пулями, терять товарищей, убивать или быть убитым – уверен, большинство из вас бы отказалось. Вы слишком привыкли сидеть в инстаграмме, плюсовать посты в русконтакте или тусить по клубам. Никто из вас несколько дней назад даже не представлял, что это значит – сражаться ради собственной страны. – А зачем нашей стране делать из нас убийц? – спросил я. – Затем, что скоро предстоят очень тяжелые времена. Будет война, и Родине понадобятся сотни тысяч солдат. Если вы следите за новостями в мире, то вы должны понимать, о чем речь. Вы, вернее те «вы», какими были несколько дней назад – сколько из вас бы сбежало за границу или вглубь страны, едва запахнет жареным? – Вы хотите сказать, что здесь мы все станем солдатами всего за неделю? – с сомнением в голосе спросила Славя. – Нет, девочка, – декан покачал лысой головой. – Ты путаешь курс патриотического воспитания с курсом молодого бойца. Из вас здесь не собираются делать супербойцов. Это будет иметь смысл, только если вы сами сделаете шаг к этому, осознанно, без промытых мозгов. Но всё же предпосылки к нему закладываются здесь. – Без промытых мозгов, говорите? – зло сощурился Ерохин. – А как тогда назвать то, что с нами было за эту неделю? Обязательно надо было сажать нас в секретную лабораторию и накачивать химией, стирать память? – Наши тесты показали, что наибольшую эффективность программа имеет, когда ее пользователи не помнят, как здесь оказались. – «Толик» пожал плечами. – Это было достаточно аккуратное воздействие. Препарат не имеет известных побочных эффектов, не влияет на психику. Это как если бы вы о чем-то глубоко задумались и пропустили что-то важное, не более того. – «Задумались»? «Пропустили»?! – ствол в руках Ивана задрожал. – Да меня чуть приступ не хватил, когда мне Семён рассказал про амнезию! И вы это называете аккуратным воздействием? До этого я считал что вы с Виолой оба куклы неживые, а когда узнал то чуть в обморок не свалился! Это тоже один из побочных эффектов? – Это… довольно бесчеловечно. – пробормотала Славя. – Ладно, – я шагнул вперед. – Это была очень занимательная беседа. А теперь сделайте то, о чем мы вас просим. Выводите нас отсюда! – Наверное, вы невнимательно слушали, – декан покачал головой. – Вы не сможете выйти из симуляции, пока не сработает таймер, либо пока вы все не умрете. Но в этом случае прохождение начнется заново. – …Что?! – хором воскликнули мы. – Прохождение начнется заново, – твердо повторил Тихонов. – Вы опять начнете с самого первого дня. Так что мой вам совет: соберитесь. Вас осталось десять человек. Вам нужно продержаться еще два дня. После этого сработает таймер программы и вы вернетесь в реальный мир. И помните – это командная игра. Зачёт будет коллективным. Если вы каждый будете сам за себя, или подведете своих товарищей, то завтра-послезавтра вас всех перебьют. Вам не будут ставить оценок, насколько хорошо вы играли. Будет лишь один критерий – сумели вы выполнить боевую задачу и выжить при этом. Или не сумели. – Вы не объяснили, зачем нам это. Мы студенты педвуза, а не военного училища. Наша профессия учить других людей, а не простреливать им головы! – Именно. И поэтому ваша задача неизмеримо сложнее. Как думаете, – декан выразительно посмотрел на нас, – просто ли научить ребенка любить свою Родину? – С таким подходом как у вас, этому не обучишь. – я с отвращением сплюнул на пол. – И вы решили, что симуляция поможет этому? – И между прочим, не без основания. – Тихонов подмигнул. – Но важнее всего то, что этому научитесь вы. Те, кто будет учить других детей. А уже насколько у вас получится передать это чувство, зависит от вас самих. Я покачал головой. В слова декана было тяжело поверить. В них не хотелось верить. С детства у меня было отвращение ко всей этой пропаганде, в том числе патриотической. И тем не менее, разум вынужден был признать что в кое-чём Анатолий Игнатьевич был всё же прав. Идея была благой. Разве что её исполнение подкачало. А вот сердце было несогласно. В душе ощущалось некое противоречие между идеей и методами её проведения. Почему патриотизм надо воспитывать вот так? Почему для этого надо загонять в бункер, подключать к виртуальной реальности, учить убивать? Почему надо прививать любовь к родной стране насильно? Много вопросов, на которые не нужен ответ. Точнее, нужен, но не такой. Так было неправильно. Даже из самых благих побуждений. И допустимо может быть лишь тогда, когда уже или так, или конец. Что же это, мы уже подошли к самой крайней черте? Я посмотрел в чёрные глаза стоящему передо мной страшилищу с лысой головой и ассиметричным лицом. И неожиданно прочёл в них понимание. – Простите меня, – сказал Тихонов. – Это не самый лучший метод. Но это лучшее, что у нас есть. И мы стараемся изо всех сил. Это не идеальный вариант, но так надо. А придумывать и реализовывать что-то более мягкое уже нет времени. По нашим прогнозам, война начнется уже в ближайшее десятилетие. Я люблю вас, и не хочу, чтобы вы все погибли на ней. Вам может показаться, что мы жестоки с вами, безжалостны, и запихнули вас сюда чтобы мучить, но пожалуйста, ребята, поверьте мне – это делается ради вас. Лучше мы не будем вас жалеть сейчас, чем если вы все погибнете из-за того что мы были слишком мягкосердечны. Прошу вас, скажите – вы верите мне? Я поверил. И опустил оружие. – Да. Ерохин растерянно посмотрел на меня. На задумчивую и оттого молчаливую Славю. И убрал автомат за спину. Декан глубоко вздохнул. – Спасибо, – сказал он глуховатым голосом. – Нет. – раздалось за моей спиной. Лена протиснулась между мной и Славей, слегка отстранив её. Лицо у моей девушки было абсолютно спокойным, разве что чуть бледнее, чем обычно. В остальном она ничуть не изменилась – глядя на неё сложно было сказать, будто она напугана, или в состоянии аффекта. – Ты можешь заговорить им зубы, рассказывая о долге и цели, – сказала Лена. – Что тебе жаль, что у тебя не было выхода, что такова твоя работа. Но я слышала это слишком долго. Ты говорил это моей маме так часто, что я привыкла. Прости, но со мной это не сработает. – Лена. Девочка моя. – Тихонов вздохнул. – Давай мы обсудим это позже. В ответ Лена лишь качнула головой. – Ты лжешь. Тебя не волнует, сколько таких, как мы сейчас страдает в симуляциях. Тебе наплевать, если Мику думает, что никогда больше не увидит своего Сашу. Тебе всё равно, сколько студентов сорвет себе нервы. Тебе важен лишь результат. Насколько будет эффективным твой проект, который ты готовил все эти годы. Только это для тебя имеет значение. – Доча… – произнес декан, но Лена перебила его, повысив голос: – Твоя работа! Она была для тебя важнее меня, мамы, друзей, всего остального! А если кто-то в результате сорвется, сойдет с ума, то это неважно. Главное, это сколько в результате твоего проекта страна получит молодых патриотов. И даже если я, или Семён, или кто-нибудь ещё пострадает, то это всего лишь издержки, незначительная потеря. Ты говоришь, что делаешь это ради нас, что любишь всех нас, но такая любовь, она хуже ненависти! Как ты можешь быть таким бессердечным, пап?! Декан стоял и молча смотрел на свою дочь. – Ты не веришь мне, – мрачно констатировал он. Лена стояла перед ним, сложив руки на груди, и глядела исподлобья. Неожиданно, глядя на её лицо, я заметил, что её веки мелко дрожат, словно их сводит тик. Неужели она сейчас заплачет? Я протянул руку, чтобы положить её на плечо девушки и успокоить, но Лена шагнула вперед, увернувшись от моих объятий. – Верю, – сказала она. – Я верю, что то, что ты делаешь, необходимо и важно. Тихонов непонимающе нахмурился. – Тогда к чему сейчас ты всё это наговорила? Вдруг девушка открыто и искренне рассмеялась. У меня по спине побежали мурашки. Декан тоже не ожидал этого – выражение спокойствия испарилось с его лица, и в глазах на миг промелькнула тревога. Он посмотрел в нашу сторону, словно надеясь что мы ему объясним эту непонятную веселость. Но мы молчали. Лена закончила смеяться, и сделала еще один шаг, одновременно вытаскивая что-то из-под мышки. В вытянутой руке тускло блеснул вороненый металл. – Да. Я верю, – готов был поклясться, что Лена улыбается, говоря это. – Но я тебя не прощу. Лицо Тихонова вытянулось. Он протянул руки к ней. – Доча… – начал он, но Лена качнула головой, встряхнув фиолетовыми хвостиками: – Нет. Выстрел в закрытом помещении был оглушительным. Я невольно зажмурился, закрывая руками уши от грохота. Когда я открыл глаза, «Толик» лежал на полу с неаккуратной дыркой в переносице. Лена стояла над ним, держа в трясущейся руке «парабеллум». Гильза с металлическим позвякиванием укатилась к стене и стукнувшись о плинтус, замерла. Против воли мой взгляд зацепился за неё, словно ничего важнее не было на целом свете. Преодолев ступор, я бросился вперед и выбил пистолет у Лены. Она не сопротивлялась. Даже когда я схватил её за плечи, ожидая что она будет вырываться, девушка лишь с легким вздохом осела на пол, едва не ударившись лицом. Она была без сознания. – Зови Виолу! – закричал я, обращаясь к Славяне. – Лена в обмороке! Славя кивнула и со всех ног помчалась наверх. Ерохин зачем-то подобрал гильзу, повертел ее в пальцах и засунул ее в карман. – Звиздец. Семён, как с ним быть? – он указал на Анатолия Игнатьевича. Я посмотрел в ту сторону. Декан лежал, таращась черными глазами в потолок. Под лысой головой расплывалась темная лужа. Пулевое отверстие в переносице было как третий глаз. Я поморщился и отвернулся. – Думаю, помощь ему не требуется.

* * *

Виола пришла минут через десять. Славя нашла её в медпункте и рассказала о случившемся, после чего та почти бегом направилась в наш бункер. Что она делала в своём домике, а не у нас, внизу, мне было непонятно. Ведь, если рассуждать здраво, она должна была находиться там, куда перенесли лазарет, то есть в бомбоубежище. Хотя, возможно, эта странность объяснялась тем, что она как-то связывается оттуда с лабораторией ученых в реальном мире. Кстати, надо будет взять на заметку – стоит порыться у неё в домике и всё проверить. Как будет время. Пока медсестра шла, мы с Ерохиным перенесли Лену на ту же кровать где до этого лежал я сам. Труп в коридоре завернули в тряпье и перетащили в кладовую, после чего Иван ушел в потайную комнату, а я – в лазарет, ждать Виолу и готовиться к объяснениям. Лена лежала, до груди накрытая одеялом. Медсестра, осмотрев её, заявила что здоровью девушки ничто не угрожает, посоветовав её ближайшее время не беспокоить. По правде, решиться пропустить Виолу к Лене стоило… определенных усилий – я помнил, что она на стороне если не плохих, то по меньшей мере недружелюбных. И не только я. Когда медсестра взяла свой саквояж с медициной и пошла к выходу из комнаты, в дверях стоял Ерохин с ППШ в руках. – Вы никуда не уйдете, пока не поможете нам. Виола вздохнула: – Убери оружие, пионер. – И не подумаю! – Иван зло ощерился, что, как он думал, должно было добавить его лицу свирепости. По правде, у него неплохо получилось. Вот только это не оказало на медсестру никакого эффекта. – Перед тем как вы вышибли Анатолию мозги, он вам сказал, что отсюда нельзя выбраться самостоятельно? – она закатила глаза. – Не показывай себя тупее, чем ты уже есть. Дай мне пройти. – Вань, это действительно глупо, – сказала Славя, сидя на табурете рядом со мной. Мы были возле кровати, на которой, укрытая одеялом, лежала Лена. – Нам нужен совет, что делать дальше, – мой голос как-то бледно прозвучал на фоне остальных. Впрочем, медсестра всё же расслышала. – Анатолий Игнатьевич наверняка дал вам их немало. Вы же в ответ пустили ему пулю в голову. Не вижу смысла о чем-то ещё с вами говорить. – Мы заставим тебя! – рявкнул Ерохин, выходя из себя. – Да неужели? – Виола сощурила разноцветные глаза. – Если ты собрался меня пытать, то я тебя разочарую. Мой виртуальный костюм запрограммирован на то, чтобы не передавать мне какой-либо ущерб. Так что можешь стараться хоть до посинения, я ничего не почувствую. Если ты меня застрелишь, то я всего лишь очнусь в лаборатории, а вы останетесь здесь сами по себе, безо всякой поддержки. Напоминаю, что вы уже убили одного из двух людей, кто мог вам помочь. Так что разумнее для тебя будет засунуть свои угрозы себе в задницу… пионер. Ерохин зло засопел, нервно постукивая пальцами по цевью своего оружия. Даже со своего места мне было видно, как сильно ему хочется нажать на спуск. Но в конце концов доводы разума достучались до него. Иван медленно опустил автомат и отступил в сторону. – Благодарю, – ровно произнесла Виола. Она прошла в проем и обернулась. – Несмотря на случившееся, я дам вам ещё один совет. Пройдите симуляцию. И когда это произойдет, вы будете свободны. Если что-то понадобится, я у себя в медпункте. До встречи. Медсестра ушла, цокая каблуками по полу. Ерохин проводил её хмурым взглядом, всё еще сжимая в руках оружие. Мы со Славей слушали, как звук её шагов удаляется от нас по коридору. Затем грохнула задвижка гермодвери – и снова стало тихо. – Надо было её все-таки допросить, – проворчал Иван. – Едва ли бы это хоть что-то дало. – отозвалась Славя. – Если Виола говорила нам правду… – Да, я слышал уже! – Ерохин чуть повысил тон. – Только не говори мне что сама веришь в эту чушь. Она сказала так для того, чтобы мы решили, что выхода и вправду нет! – Тише. – Славя указала глазами на лежащую в постели Лену. Иван покосился на неё, вздохнул и махнул нам рукой, выходя в коридор. Мы, стараясь не шуметь, последовали за ним. – Пока вы сидели тут, я искал то что могло бы нам помочь, – заявил Ерохин, когда я прикрыл дверь в лазарет. – Пока не знаю, важно это или нет, но в той комнате есть кое-что интересное. – Не тяни, – сказал я. – Что именно ты нашел? – Ну, я уже говорил тебе, что там есть компьютер. Как я и думал, он запаролен, просто так в него не залезть. Но в том же столе я нашел кучу всяких исписанных бумажек. Уверен, если их внимательно прочитать, то можно будет найти нужную комбинацию. – Ну а если пароля там нет? – Значит, будем пробовать по-другому. Подключу Электроника, будем хакать комп вручную. Это наш ключ чтобы сбежать отсюда, неужели вы не понимаете? Я вздохнул. В идее Ерохина было слишком много уязвимых мест. Не факт, что удастся взломать терминал Тихонова. И даже если удастся, вряд ли там будет что-то, что поможет нам выбраться из симуляции. Я был уверен что в том, что касается выхода из этого места декан не солгал. Так что, скорее всего нам придется играть в эту игру до конца. Разумеется, все эти мысли я высказывать не стал. Но Иван всё понял по моему лицу. – Да ну вас к чёрту, – он забросил ППШ за плечо и пошел к выходу. – Не хотите – как хотите. Оставайтесь… – и Ерохин нецензурно выругался вполголоса. Я смотрел на неестественно прямую спину уходящего приятеля, чувствуя в голове нарастающую боль. Пожалуй, слишком много всего было за этот день. Мозг устал, и уже не мог обрабатывать новую информацию. Больше всего мне хотелось лечь на что-нибудь мягкое и ровное, и спать, спать, спать… – Я тоже пойду. – Славя потерла кистью глаза и поморщилась. – Ты как, Семён? – Хреново, – честно ответил я. – Наверное, останусь здесь и присмотрю за Леной. – Хорошо. – девушка пожала плечами. – Если будут спрашивать, я скажу где тебя искать. – Ладно. Дверь в лазарет скрипнула и мы обернулись. На пороге стояла Лена. – Не надо оставаться. Я с тобой пойду. – Эм… – от неожиданности мне стало немного не по себе. – Как ты себя чувствуешь? – Ничего. Только устала. Я помедлил, глядя на Лену. Девушка выглядела грустной и утомленной. Однако при всём этом она была поразительно спокойной – ни слёз, ни истерики. Словно полчаса назад ничего и не случилось. Либо она скрыла свои переживания глубоко внутри себя… либо ей действительно было всё равно. – Ну… тогда пошли. – я не знал что еще сказать, и пожав плечами, протянул ей руку. Лена удивленно посмотрела мне в глаза, на мою кисть, и поколебавшись, взяла её. Вместе мы пошли из бункера наверх, на свежий воздух. Краем глаза я уловил тревожный взгляд Славяны. Она поминутно косилась на меня с беспокойством в глазах. Перехватив мой взгляд, девушка беззвучно шевельнула губами. «Что?» – едва не спросил я, но вовремя осекся. Если Славя не хочет говорить вслух при Лене, то не стоит это немедленно афишировать. «Лена!» – проартикулировала Славя. – «Береги её!» Я молча кивнул. Славя успокоено вздохнула, и продолжила идти, как если этого немого разговора не было. Снаружи было темно и тихо. Сверчки, до этого разрывавшие тишину своим пиликаньем, теперь молчали, словно перед грозой. Мы молча шли по аллее, а затем по узкой дорожке. Рядом с нами больше не было Ерохина, освещавшего нам путь, и в темноте я несколько раз спотыкался на узкой тропинке по дороге к старому корпусу. Славя ушла вперед, то ли за счет более острого зрения, то ли в силу природной способности ориентироваться в этих раскисших от дождя буераках, и мы с Леной остались наедине. Я пробирался впереди, машинально перебирая ногами и слыша как позади меня идет моя девушка. Автомат стучал по спине, ноги хлестала мокрая трава, а за поясом натирал живот отобранный у Лены «люгер». В моей голове непрерывно прокручивалась сцена гибели Тихонова. Вот Лена обвиняет своего отца. Затем она смеётся и достает из кобуры на портупее угловатый пистолет, сразу же наводя его на декана. Тот вытягивает руки, почти сразу же получает пулю в лоб и заваливается на спину. Я касаюсь Лены, и она тоже падает ко мне на руки. «Нет» – сказанное голосом холоднее льда и острее чем лезвие бритвы. Лена, как ты дошла до такого? Немногое, сказанное во время их «семейной» беседы позволило понять, в каких отношениях Лена была со своим папой. Но всё равно… Для меня это было чем-то немыслимым. Даже моего «батю», каким бы сварливым ворчуном, пьяницей и дураком он не был, я никогда не ненавидел настолько чтобы хотеть его убить. Позади меня раздался вскрик и всплеск воды. Я резко обернулся и увидел Лену, с трудом поднимающуюся из лужи. Подав ей руку, я помог ей встать. Девушка кивнула и собралась идти дальше. – Погоди-ка. Ты вся грязная. Дай вытру. – Да ничего, в корпусе обсохну. – Лена с досадой смотрела на испачканные руки и колени. Я снял с головы пилотку и начал оттирать мокрую жижу. Лена терпеливо стояла, дожидаясь конца процедуры. Наконец я закончил чистить руки, и прошелся по ногам, стирая остатки грязи. – Вот так, – я отряхнул и выжал мокрую пилотку, после чего убрал её в карман. – Спасибо, – бесцветно произнесла Лена. Я посмотрел ей в глаза. Несколько мгновений она смотрела на меня, а потом смущенно отвела взгляд. – Спасибо… что заботишься, – на ее губах появилась слабая улыбка. – Раз мы пара, то должны заботиться друг о друге, – мне хотелось сказать это легко, но невольно в мой голос вкралась грусть. Мы стояли под слабым моросящим дождем – парень и девушка в грязной гимнастерке. Лена обхватила мою ладонь пальцами и держала прижимая к груди. – Пойдем? – наконец тихо сказала она. – Угу. Мы медленно двинулись по тропинке, держась за руки. Идти было нелегко, потому что дорожка была узкой. Я постоянно шел то по траве, то по каким-то корягам, но зато это было лучше, чем идти одному. Но вместе с тем сцена убийства не выходила у меня из головы. Или не убийства… чёрт. Двойственность произошедшего выворачивала мозг наизнанку. Разумеется, Лена не убила отца по-настоящему, он сейчас находится в реальном мире… И в то же время я собственными глазами видел как от её выстрела из затылка Тихонова выплеснулся кровавый клубок мозгов. Забыть это было нельзя, и уверен, Лена это помнила так же хорошо, как и я. – Ты хочешь что-то сказать, – произнесла Лена. Я закусил губу, подбирая слова. Начинать этот разговор не хотелось, но раз она настаивает… – Зачем ты это сделала? Девушка ответила не сразу. На секунду мне захотелось сказать чтобы она забыла об этом вопросе… Но рано или поздно этот разговор всё равно бы случился. Лучше уж сейчас, наедине, чем потом, когда вокруг будут толпиться пионеры, а у Лены не будет ни одного защитника. Если у неё будет веский довод, возможно я сумею её оправдать перед одногруппниками. В том, что скоро все это узнают и будет разбирательство, я не сомневался – Славя и Ванька-Смерть расскажут что случилось в бункере. – Потому что это было… целесообразно, – наконец ответила Лена. Мой мозг попросился в декрет. Что? Почему? Какая, к дьяволу, целесообразность в этом?! Я непонимающе помотал головой: – Объясни. – Мой папа сказал правду. Отсюда выбраться самим нельзя. Я это знаю. Звонить наружу и просить нас выпустить он тоже не станет – это сорвёт его эксперимент, и повлияет на его авторитет среди ученых. Как он сможет руководить, если не доведёт дело до конца? Но находясь снаружи и не получая полной информации о ходе эксперимента, он… может занервничать. Это может повлиять на его решение. – Занервничать? – мой голос был полон скептицизма. – Да. Занервничать. Он всё же любит меня. После этого он обязательно задумается о случившемся и решит меня вытащить отсюда. Но ему не дадут сделать исключение для меня, и тогда он выведет из симуляции всех. – Тебя не накажут? Всё же это как-то… – Нет, конечно. Я же дочь ведущего ученого. Папа тоже ничего мне не сделает. Я задумался. Доводы были хорошими. Но Леночка, хладнокровно рассуждавшая о возможных плюсах от убийства своего отца выглядела очень неприятно. Если она всё это задумала и распланировала заранее, то… И вдруг до меня дошло, что пыталась мне сказать Славя. «Берегись её!» – Лен, – я сглотнул. – Еще скажи, только честно. Ты это всё придумала до того как выстрелила, или уже после? Она закрыла глаза и стиснула зубы так, что на щеках резко обозначились скулы. Мы остановились на тропинке. На этот раз пауза была гораздо дольше. – Нет… – прошептала девушка, когда молчание стало мучительным. – Тогда я ни о чём таком не думала. Только о том, чтобы убить его… за всё это… за Мику, за Шурика… За тебя!.. Лена заплакала, и шагнув вперед, уткнулась в мою рубашку. У меня же в этот миг скатился с души огромный камень. Я обнял её и крепко прижал к себе. – Я плохая… – Лена всхлипывала, и слова вместе с воздухом рывками выходили из её рта. – За что ты меня полюбил?.. Я плохая!.. Я убийца!.. – Нет, ты не плохая, – мой шепот коснулся её ушка. Ты сделала больно тому, кто делал больно всем нам. Даже если это был твой отец, он всё равно заслужил это. А еще ты это сделала по воле эмоций, а не холодно обдумав последствия, и значит, ты не потеряна. Пусть это было глупо и жестоко, но это не было злом – хотя и выглядело таким со стороны. Девушка всё еще плакала, но всё тише и тише, постепенно успокаиваясь. Моя гимнастерка стала мокрой от дождя и её слёз. Но мне было на это плевать – главным для меня была Лена. – Нас, наверное, потеряли, – сказала она, шмыгая носом. – Пойдем, пока не начали искать, – кивнул я. – Готовься. Сейчас наверняка будут вопросы, и возможно, упрёки. – Ты поможешь? – Лена посмотрела на меня с надеждой. – Конечно. Помнишь наш первый день? – Э… не совсем. А что там было? – Когда мы ехали в машине. И тебя стали спрашивать, что ты знаешь об этом месте. Была ли уже здесь, знаешь ли как сбежать отсюда. – А… Да. Вспомнила. – Лена нахмурилась. – И ты… – И я не стал тебя выдавать. Хотя перед погружением ты сказала, что уже была в симуляции. Помнишь? Вместо ответа Лена обхватила меня руками и стиснула так, что у меня на миг перехватило дыхание. На рубашку опять упало несколько теплых капель. – Почему ты не выдал меня? – прошептала она. Я улыбнулся. – Потому что ты мне тогда уже нравилась. И я был уверен, что у тебя есть серьезный повод не говорить правду. Так что я с тобой. Что бы ни случилось. – Спасибо… Мы постояли еще немного, обнимаясь под дождем. А потом пошли по дорожке в старый корпус.

* * *

– Почему вы покинули расположение взвода? Распекая меня, сержант не кричал. Он лишь чуть-чуть повышал голос, продолжая спокойно выговаривать слова. Но и этого было вполне достаточно, чтобы дать понять – я влип. – Товарищ сержант, я же говорю вам – мы вчетвером ходили в административный корпус. – Я это уже слышал. Я не услышал другое – почему вы самовольно ушли. Я давал вам разрешение на это? – Нет. – Верно. А дал бы? Как считаете, рядовой Сычев? – Нет, не дали бы. – Именно. Мы в окружении. А значит, на вражеской территории. В таких условиях ни я, ни командир полка, ни командующий армией не имеют права дать вам увольнительную! Вы понимаете, рядовой? – Да. – Очевидно, нет. Если бы вы ушли за границу лагеря, вы стали бы дезертирами и подлежали расстрелу. Вы этого тоже не понимаете? Я промолчал. – Так зачем вы всё-таки уходили, да еще и вчетвером? – прищурился сержант. На миг появилось искушение послать его подальше и посмотреть что будет. Но я задавил в душе этот порыв. Было бы глупо вляпаться еще больше из-за своего несдержанного языка. Вообще, этот разбор полётов выглядел всё более неуместным, и выяснять отношения с комвзвода после тяжелого вечера не хотелось. Жаль, что до него самого это не доходило, а правду я сказать не мог. Врать тоже не хотелось – неизвестно, что сказали до этого остальные ребята, Ерохин, Славя и Лена (меня допрашивали последним), и меня могли поймать на вранье. Поэтому я ответил так честно, как мог: – Я не могу сказать. Сержант несколько мгновений пожирал меня взглядом. Затем поднялся со своего стула, на котором сидел всё это время, и подошел ко мне. – При других обстоятельствах для вас бы это плохо закончилось. Но не сегодня. Однако в другой раз пощады не ждите. Два наряда вне очереди! – Гм… спасибо. – Отставить, – взводный поморщился. – Как отвечаешь, боец? Говори правильно! – Э-э… виноват. Есть два наряда вне очереди! – Свободны. Я с облегчением выдохнул и пошел к выходу из небольшой комнаты на втором этаже, в которой поселился сержант. Но тот окликнул меня в спину: – Скажи, чтобы все собрались внизу. Будет объявление. – Хорошо. Я вышел. Снаружи меня ждали Ерохин со Славяной, и Лена. – Ну, как? – шепотом спросил Иван. Я пожал плечами: – Влепил наряд, угрожал расстрелом. Но вроде обошлось. – Аналогично. – Ванька-Смерть состроил понимающую физиономию. – Что еще сказал? – Сказал, что будет какое-то объявление. Наверное, говорить что-то будет. – Не сказал, о чём именно? – присоединилась к разговору Славя. – Нет. – Ну ладно. Всё равно сейчас узнаем, – равнодушно хмыкнул Иван. – Пошли. Лена молча взяла меня за руку. Я легонько прижал её кисть пальцами. Она подмигнула и незаметно для других улыбнулась. Значит всё хорошо. Когда мы спустились вниз, большинство ребят уже спали. Неудивительно, ведь этот день уже давно успел закончиться. Да что говорить – от усталости и стресса у меня самого подгибались ноги. Но раз сержант сказал собраться – значит, будет что-то ещё. По идее, сейчас у меня должно было возникнуть некое дурное предчувствие, но сил бояться у меня уже не было. Я просто упал на ближайшую свободную койку. Мир немедленно закружился, медленно тускнея и теряя резкость, невнятные обрывки мыслей заполнили сознание, заволакивая его и увлекая всё дальше отсюда… – Взвод, подъем! Становись! Твою же мать. Едва соображая, я встал и прошел на заплетающихся ногах среди толпы таких же несчастных, едва не врезавшись по пути в Женю. Избежав столкновения с очкастой, я встал в неровную линию солдат и уставился на сержанта перед нами. Тот какое-то время наблюдал за тем как мы строимся, и дождавшись конца, рявкнул: – Равняйсь!.. Отставить. Равняйсь! Смирно! Вольно. Строй (если таковым можно было назвать частокол построившихся не по росту сонных людей) замер. Десяток солдат в дальнем конце шеренги выглядел посвежее, но тоже неважно. Впрочем, в тот момент моя голова была занята тем, как не дать упасть телу. – Взвод, слушай боевой приказ, – буднично начал сержант. – Сегодня ночью наш полк прорывается из окружения. Нашему подразделению дано важное поручение – остаться на занимаемых позициях и приковать к себе внимание вражеских мобильных частей на время, достаточное для успешного отступления полка. После этого мы покинем лагерь и отойдем в леса, после чего будем прорываться к своим пешим ходом. Вопросы имеются? Строй молчал около минуты. Потом кто-то (Алиса или Женя) произнес вслух: – Так нас что, бросают здесь умирать? – Нет. – сразу же возразил взводный, ждавший подобного вопроса, – Мы остаемся здесь, чтобы наши товарищи выжили. Если потребуется, ценой наших жизней. Но я надеюсь, до этого не дойдет. Мой мозг совершил кульбит и закатился под дальний шкафчик. Я оглянулся на своих соседей – те слушали это с одинаковым выражением непонимания и растерянности в глазах. До многих еще не доходило, что всё это было сказано всерьез. «Вы серьёзно?» – хотел возмутиться я. – «Вы действительно хотите чтобы мы все здесь полегли, и всерьез ожидаете что мы и слова поперек не скажем? Да какого…» Я уже было набрал воздуха чтобы высказать всё это… и осекся. Да, от нас ждут именно этого. Мы могли возмущаться сколько угодно до того как не имели над собой командира и занимались «партизанщиной», но теперь, являясь частью военной системы, мы были обязаны по условиям игры подчиниться приказу, как и в реальной жизни. Вне зависимости от того, насколько тот был глуп и грозил оборвать наши жизни в ближайшее время. Можно играть с формулировками, трактуя и выполняя его разными путями, но когда он настолько категоричен… – Да вы рехнулись! – громко заявила Ульяна. «У кого-то проблемы с оценкой ситуации». – Рядовая Ильичёва, выйти из строя. – процедил сержант. – Зачем? – с вызовом спросила девушка. – Выйти из строя! Ульяна вздрогнула от резкого окрика. Повернув голову, я заметил как она кусает губы. У стоявшей рядом с ней Алисы руки сжались в кулаки. Сержант это заметил. – Рядовая Двачевская, встать смирно. У Алисы сверкнули глаза. Она шевельнула губами, то ли готовясь сказать что-то едкое, то ли плюнуть в лицо взводному. Стоявшая справа от неё в строю Лена, увидев это, предупреждающе наступила ей на ногу. Двачевская вздрогнула, оглянулась на Лену, и сжав зубы, встала по стойке. Сержант молча кивнул, сказал: «Вольно», и повернулся к её соседке. – Ильичева, выйти из строя. Выполняй приказ! Ярко-рыжая прядь волос заслоняла от меня лицо Ульяны в тот момент. Но то, как она шагнула вперед, я видел хорошо. Рыжеволосая девочка остановилась перед сержантом, опустив глаза вниз. – Понимаю, что вы расстроены, – жестко отчеканил взводный. – Но теперь от наших действий зависит, сможет ли наш полк оторваться и сохранить себя как боевую единицу. Нам приказали прикрыть отступление наших товарищей, и мы это сделаем. Сделаем, и не умрем, вам ясно? Если кто-то думает, то нас тут бросили умирать ни за что, это не так! Мы здесь не для того, чтобы умирать, а для того, чтобы выжить и сделать свою работу. Поняли? Родина не требует, чтобы вы за неё все погибли. Нет, она требует, чтобы вы жили! Жили и выполнили свой долг! Поэтому приказываю – все панические настроения прекратить! Рядовая Ильичева, встать в строй! – Есть, – тихо сказала Ульяна и шагнула назад. Сержант оглядел шеренгу. Его взгляд задержался на нас. – Товарищи пионеры, останьтесь. Остальной взвод, разойтись. Солдаты в дальнем конце строя медленно вышли из шеренги. Мы остались стоять, ожидая продолжения. – Я не стал бы вам это говорить, будь вы обычными бойцами. – произнес командир, морщась как от зубной боли. – Но поскольку вы пионеры и поступили к нам из детского пионерлагеря, я должен вам сказать это. В завтрашнем бою погибнут многие. Вы можете остаться с нами и помочь нам держать оборону, либо… – Либо? – переспросил я. – Либо вы отступите вместе с полком. Как мне сообщили, операция по прорыву из окружения начнется ровно в три часа ночи. Если вы выступите прямо сейчас, то можете успеть дойти до наших частей до ее начала. Потом вы будете прорываться с боем к Волге до переправы – это сорок километров на восток. – А зачем нам делать это? – спросила Женя. Взгляд взводного стал мрачным. – Как я уже сказал, в завтрашнем бою погибнут многие. Другой вариант, он тоже не из простых. Но у вас есть шанс выжить. А здесь еще неизвестно, останется ли хоть кто-то в живых. – Почему вы это нам предлагаете? – сказала Славя. – Потому что вы еще дети, – ответил ей сержант. – Может быть, мы сможем выстоять и без вашей помощи… Может быть. В общем, я хочу чтобы вы все вместе подумали над этим пять минут и сказали мне что решите. Разойтись! Сержант развернулся и ушел по лестнице наверх. Мы сбились в кучку и принялись вполголоса бурно обсуждать его слова. Немного нервировало то что солдаты, при которых тот нам всё это высказал были в этой же комнате, но по видимому, их нисколько не волновало то, что возможно завтра они умрут, а кто-то избегнет этой участи. Обсуждение было коротким и эмоциональным. Больше всех вариант с уходом поддерживали Женя и Алиса с Ульяной. Остальные же, в их числе Славя, Мику и Сыроежкин были за то, чтобы остаться. Я и Лена не ввязывались в спор. Но точку в нем поставил Ерохин: – Здесь в лагере находится терминал, с помощью которого мы смогли бы самостоятельно вырваться в реальный мир. Уходить нам отсюда нельзя. А если вы нас тут кинете и уйдете, то вас порешат по дороге, а нас в лагере, и все мы опять в этой ж… останемся! На этом дискурсия увяла – только Сыроежкин еще спросил о терминале. Иван обещал ему показать его и попросил помочь со взломом. Какое-то время мы еще поговорили, после чего Ерохин пошел наверх, объявлять наше решение. А мы разбрелись спать. К счастью, никто не стал спрашивать, что случилось с нами в бункере и зачем мы туда ходили. Парабеллум Лены я зашвырнул в тумбочку у кровати и заклинил гвоздем петлю дверцы, чтобы она не смогла её открыть. Положив там же рядом автомат и раздевшись, я лег в кровать и закрыл глаза.

* * *

Всю ночь мне снились кошмары. Вообще-то, обычно я не запоминаю свои сны и сплю очень крепко. Максимум, что вспоминается наутро – это смутные образы и обрывки сюжета. Но на этот раз всё было до ужаса реалистичным. Весь сон так или иначе был связан с этим дурацким пионерлагерем, только мое подсознание, и без того запуганное событиями предыдущего дня, решило его таким образом сублимировать. На выходе получилось что-то невообразимое. Сначала мне снилась Лена. Мы познакомились в лагере, словно видели друг друга впервые. У нас была любовь, и она даже переросла в нечто большее (подсознание, прекрати! Хотя не скрою, это было очень приятно). А потом мы почему-то поругались. И Лена вскрыла себе вены. После чего взяла тесак и гонялась с ним за мной по каким-то катакомбам. А еще мы с Шуриком и Сыроежкиным там снимали фильм. И в нём была Мику. Правда, их всех звали иначе. И Ульяна в образе зомби. И… да ещё много кто там был. Одной фразой мой сон можно было описать как «эротико-психоделический триллер». Уверен, если бы какой-нибудь сценарист положил бы мой сон в сценарий игры, его бы все назвали чокнутым. Или сумасшедшим гением. Или, может быть, алкоголиком, не знаю. Да и какая разница? Тем более что я бы и не вспомнил этот сон. Запомнить его мне помогло только одно обстоятельство. Грубое пробуждение. Меня растолкали, стащив одеяло и тряся за плечи. Поначалу я отбрыкивался как мог, но потом понял, что всё серьезно. Случились две неприятные вещи. Во-первых, утреннее построение. В шесть утра. А во-вторых, пропала Ульяна. И все её вещи. Осталась лишь записка. – «…Так будет лучше. Оставаться здесь не могу, простите. Ульяна». – я еще раз перечитал листок бумаги, вырванный из какой-то тетради, и покосился на шагавшую рядом Алису. – Это она после вчерашнего так психанула? – Наверное, – Двачевская шла, поджав губы в мрачной гримасе. – Она не говорила с тобой, перед тем как уйти? Вы подруги, как-никак. – Нет. – Честно? – Нет, говорю! – огрызнулась Алиса. – Можешь не верить, но я стала бы отговаривать её от такой дурости. Идти одной, когда вокруг враги – это глупо даже по моим меркам! – Ты ведь тоже хотела уйти, помнишь? – Хотела. Но не одна, а со всеми! Уходить можно только группой, потому что так проще прорываться, это даже я понимаю. А Ульяна не понимает, вот она и ушла одна! – Согласен, – я пожал плечами и поправил висевший на груди ППШ. – Странно только что она не продумала последствия такого решения. – Мне кажется, она вообще не думала, – рыжеволосая девушка покачала головой. – Вспомни, ей всего девятнадцать. Обиделась на всех, решила уйти. А что потом будет, еще не решила. – Между прочим, её могут расстрелять. И нас тоже. – За то, что мы ушли? – За то, что мы по сути дезертировали. Алиса на мгновение обернулась за плечо и посмотрела назад, куда тянулась дорога к воротам пионерлагеря. Фыркнула: – Если мы вернем Ульянку, то не расстреляют. – С чего ты вдруг так решила? – поинтересовался я. – Да так… И мы вроде как в игре, нет? Главных персонажей не убивают просто так. – На случай, если ты вдруг не заметила! – медленно и зло сказал я, закипая внутри. – Уже минимум со вчерашнего дня всё идет по-взрослому. А кое-кто, вроде Шурика, уже не сможет загрузить сохранение и начать играть дальше. И тебе стоило бы это учесть перед тем, как утром отзывать меня в сторону и требовать помочь, шантажируя историей с Леной! Поняла?! Алиса резко изменилась в лице и отшагнула от меня, невольно схватившись за ремень висевшего за плечами немецкого автомата. Я пристально смотрел на неё. Наконец Двачевская вздохнула и, опустив руки, подошла ближе. – Прости, – сказала она, не глядя в глаза. – Я виновата. – Ну-ну, – я закатил глаза. – Как узнала про эту историю, кстати? – Догадалась по лицу Слави, что у вас там в бункере что-то случилось. Пристала с вопросами. Наша отличница мялась пять минут, но затем раскололась, попросив только никому не рассказывать. Вот так, Семён. – И когда только успела… – я недовольно покосился. – Ладно, неважно. – Угу. И Семён… не надо про Шурика. Я еще после вчерашнего не совсем отошла. Не напоминай… пожалуйста. – А тебе не стоит никому заикаться про Ленин вчерашний бзик, – я вздохнул. – Ладно. Не буду напоминать. – Спасибо. Мы шли по просёлку уже почти час. Алиса с хмурым видом смотрела на дорогу и кусты у обочины, а я любовался окрестностями. Вернее пытался. Сонливость и раздражение от сегодняшнего внезапного похода не способствовали хорошему настроению, которое не могло поднять даже солнечное утро. Между тем солнце поднималось всё выше. Остатки завтрака в виде холодного компота и ржаного бутерброда с сыром давно переварились, и поэтому жутко хотелось есть и пить. Фляга на поясе завлекающе плескала, но открывать её я не спешил – неизвестно ещё, когда нам встретится родник. Интересно, а сколько ещё нам так предстоит идти? Как далеко успела убежать Ульяна? Если мы её так и не найдем, что будем делать дальше? Как будем оправдываться по возвращении? Мелькнула мысль обсудить это. Но вместо этого я сказал: – Стой, Алис. Отдохнуть надо. Двачевская, к тому моменту сама еле передвигавшая ногами, с готовностью кивнула. Мы встали под тень огромного тополя. Я снял с шеи ремень ППШ и от души потянулся, распрямляя уставшую спину. Алиса же, сняв оружие, села и прислонилась к дереву спиной. Было крайне заманчиво последовать её примеру, но увы, рассиживаться было некогда – нам еще идти искать Ульяну. В своём нынешнем состоянии я боялся задремать едва сев на землю, и потому остался стоять, опираясь рукой о дерево. – Как думаешь, сколько нам еще придется её искать? – Не знаю. – Алиса недоумевающе посмотрела на меня. – А что? – Понимаешь… – осторожно начал я. – Тут огромные расстояния. Мы не знаем, как далеко успела уйти Ульяна, и где она теперь. Возможно, она шла всю ночь, и теперь мы её не догоним. – И поэтому ты предлагаешь бросить её? – у Алисы нехорошо блеснули глаза. – Я предлагаю поразмыслить логически. – как ни в чем не бывало продолжил я, игнорируя ее грозный взгляд. – Представь себя на месте Ульяны. Ты идёшь, злая, растерянная, обиженная на весь мир, в темноте. Идешь час, другой. Без света тебе идти тяжело, ты устаешь, задумываешься, правильно ли было уходить, винтовка шею натирает… Кстати, не помнишь, что у неё было из вещей? Алиса закусила губу, раздумывая. – Свой сотовый, автомат такой же как у меня, рюкзак со шмотьём разным… Взяла она много. Считаешь, что она решит вернуться обратно? – Именно! – я обрадовался тому, что Алиса понимает ход моей мысли. – Кроме того, подумай, возможно она свернула с дороги и сейчас где-то спит. Она сейчас может быть где угодно. Вряд ли мы её встретим, даже если будем прочесывать со всеми вместе, на это слишком мало шансов. Разумнее будет вернуться и ждать её в лагере. Рано или поздно она вернётся. – А если не вернется? – Алиса рывком поднялась на ноги и подобрала своё оружие. – Нет, Семён, я её тут не оставлю. – Да я и сам не хочу. Просто идём мы днём, по открытому месту, и сами не знаем куда. И что в посёлке будет, тоже неизвестно. А вдруг там уже немцы? Глупо лезть на рожон, Алис. – Может и глупо. Но я обязана её найти и вернуть, понимаешь? По любому! – Ну ладно, ладно. Понял, – я сонно зевнул. – А что ты сделаешь, когда найдешь Ульяну? – Уши надеру. – Алиса ухмыльнулась. – Или, по крайней мере, популярно объясню что не стоило этого делать, не обсудив со мной. А потом… возможны варианты. – Какие? – я снова зевнул и отлепился от дерева. Мир тотчас качнулся, заставив меня вздрогнуть и часто-часто заморгать, стараясь сохранить равновесие. Блин, надо наверное было выпить чашку кофе или чего-нибудь еще крепче на завтрак, прежде чем тащиться искать Ульяну. В таком состоянии боец из меня никудышный. – Хмм… – Двачевская приложила палец ко рту, пристально глядя на меня. – Смотри, когда мы найдем Ульянку, нас уже будет трое. У нас есть оружие, мы знаем куда идти, и нас уже набирается группа. Вполне достаточно условий для прорыва, как считаешь? – Алис, меня подняли спозаранку и я сплю на ходу, – я с огромным трудом удержался от очередного зевка. – Лучше скажи прямо, что ты предлагаешь. – Как что? Рвать отсюда когти! – девушка подошла ближе и встала передо мной. – Если это и есть возможность вырваться из виртуалки, то для этого сейчас самый подходящий момент! Стоп, что? – Не понял. – я ошалело уставился на Алису. – Ты предлагаешь сбежать? – Да, именно это и предлагаю, Семён! Я сердилась на Ульяну из-за того что она сбежала одна, но если мы убежим втроем, у нас будет больше шансов на то что всё получится! – А как же остальные? – Что остальные? – на лице Двачевской промелькнуло раздражение. – Ты предлагаешь их здесь всех бросить? – сон уходил, прогоняемый всплеском адреналина. Голова наконец-то прочистилась, и я теперь мог мыслить ясно. Затея Алисы мне определенно не нравилась. – Да какой там бросить! – воскликнула между тем Алиса. – Мы же вернемся за ними и вытащим из виртуалки, когда будем вне её. Не тупи, Семён! – А если у нас не получится? Вдруг эта «возможность уйти» всего лишь липа? С чего ты вообще взяла, что это приведёт к выходу из симуляции?! – Но сержант же сказал… – Сержант мог сказать всё что угодно! И он ничего не говорил про выход. Ты обманываешь сама себя! – Семён, это ты так действительно думаешь, или лишь придумал отговорку, чтобы не уходить из лагеря? – рыжая девушка сощурилась. – Что? – я запнулся – Что за глупости, Алиса! – Да брось. – Двачевская ухмыльнулась. – Ты не хочешь уходить из-за Лены. – … – Видишь? – Алиса хихикнула. – Я угадала. – Допустим, – мне показалось, или мой голос стал низким и глухим? – Но я не хочу уходить не только из-за Лены. Я не брошу здесь никого, и тебе не позволю. – Да неужели? – спросила Алиса с сарказмом. – Мы находим Ульяну и возвращаемся в лагерь к остальным. Конец истории. – Тебе-то какое дело до остальных? – Двачевская повысила голос. – Ты до сих пор не обращал ни на кого внимания! Неделю назад тебе вообще было на всех наплевать! Что изменилось с тех пор, что ты теперь сделался их общим защитником? – А тебе, значит, плевать на всех? – Да! Мне есть дело только до Ульяны, остальные мне до… – Алиса демонстративно сложила кукиш и повертела им перед моим носом. – …одного места! Мне в этом безумном лагере дорога только Ульяна, я даже сюда поехала ради неё, чтобы она не была тут одной. А на остальных мне плевать! Особенно на твою… Алиса осеклась, закусив палец. А у меня по жилам прокатился огонь. Я понял, о ком говорит Алиса. – Ты о Лене? Девушка вздрогнула, словно произнесённое мной имя ударило её как кнутом. Что лишь подтверждало мою догадку. – Ты ревнуешь, – мои губы раздвинулись в улыбке. Наверное, такой же острой и жесткой, как и мои слова. Голову давило изнутри и жгло – то ли от пекущего голову солнца, то ли от злости. Алиса покраснела и с жаром выпалила: – Чушь!!! – Не ври, – хладнокровно посоветовал я. – Я не… – Двачевская сжала губы и прервалась на секунду, придумывая контрприём. – Ты… ты кретин полный, вот ты кто! – Ага. – кивнул я. – Может расскажешь, что за уговор у вас был с Леной? Ну, на тему того, кто кому должен в лицо плюнуть? Разительная перемена – только что Алиса была красной как рак. От моих слов она стала смертельно бледной и отшагнула назад. – Ты… – прошептала она. – Откуда ты… – Откуда знаю? Напряги голову и догадайся сама. Впрочем, раз я уже в курсе, то это уже неважно. На Алису было жалко смотреть. Глаза её были полны готовых брызнуть по щекам слёз, губы дрожали, цвет лица из просто бледного стал каким-то нездорово-зеленоватым. Мне на секунду стало её жаль. По сути, она ведь была неплохой девчонкой, вот только для выражения своей любви выбрала совсем неверный путь. И очень сильно выбесила меня своей идеей всех бросить. – Понимаешь, Алиса, – помедлив, сказал я, – Привязанность и симпатия, они ведь не так работают. Ты хоть раз бы попросила проводить тебя после пар. Сходить в кафе, на крышу универа, поучаствовать в твоих проказах. Хоть что-то, чтобы обратить на себя внимание, показать себя, «вот она я»! Может, у нас бы и получилось что-нибудь, а может, и нет. Но то, как ты решила это проделать, вышло очень некрасиво. – Заткнись… – прошептали её губы. – И про Лену тебе тоже не стоило говорить, – заметил я. – Хотя, с какого-то момента ваше соперничество стало очевидным. Мне следовало догадаться раньше, но увы, порой я жутко туплю в таких вещах. Так что, Алиса… – Заткнись! – закричала Алиса, сверкая заплаканными глазами. – Я её ненавижу! Я тебя ненавижу! Я… Я… Я убью её! Очень хотелось дать ей пощечину. Возможно, это стало бы лучшим выходом. Но вместо этого я схватил её за галстук, развернул и толкнул к дереву, прижав к нему спиной. Алиса ойкнула и ошарашено уставилась на меня с открытым ртом – она явно не ожидала от меня такой прыти. – Теперь слушай сюда! – я держал её за плечи, не давая пошевелиться. – Лена мне как-то говорила, что ты была её подругой. Честно, после твоих слов о ней верится с трудом. Но даже если это так, я хочу тебя предупредить. Если ты сделаешь что-нибудь, что ей не понравится, обещаю, что ты об этом пожалеешь. Я не собираюсь лезть в ваши склоки, но если ты попытаешься сделать ей больно… Ты поняла? Алиса сглотнула и медленно кивнула несколько раз. Её щеки наливались румянцем. А я внезапно обратил внимание на то, что мы стоим уж как-то очень близко, и что держу я Алису не так уж жестко как следует в такой ситуации, а девушка упирается своим вторым размером прямо мне в грудь. …Блин. Я разжал руки и отошел. Алиса осталась стоять у дерева, не сводя с меня глаз. Румянец сполз с щек на шею и даже частично на ключицы, уходя под гимнастерку. Всё-таки правду говорят про рыжих, что те мгновенно краснеют. – Пошли? – деловито спросил я, пытаясь сгладить неловкость. Хотя, куда уже больше… – Подожди, – с хрипотцой пробормотала Алиса. – Отдышусь… Прошло несколько минут, прежде чем мы смогли двинуться дальше. Алиса молчала, однако за следующие полчаса я пару раз ловил на себе её взгляд. Девушка смотрела на меня со смесью грусти и какого-то странного восхищения, что было для меня непонятным – ведь вроде как я только что разрушил все её надежды на отношения. Но как только я замечал это, она отводила глаза в сторону. Еще через час мы дошли до въезда в посёлок. На обочине грунтовки всё так же чернели подбитые танки. Из людей никого не было. За упирающимися в небо тополями поднимались клубы чёрного дыма – что-то горело. Красноармейский пост на окраине отсутствовал. Я и Алиса не сговариваясь сошли с дороги и пошли к посёлку в обход, через поле. Рыхлая и сырая от дождя земля липла к обуви, ноги увязали в пашне, и идти было тяжело. Однако входить в деревню со стороны просёлка было рискованно – противник вполне мог установить там пост, если деревня уже была занята. Или всё-таки не занята? Я внимательно прислушивался, но пока не мог услышать ничего подозрительного, что однозначно указывало бы на врага – ни рокота моторов, ни гулкого шага солдатских сапог, ни чужой речи. Тем временем мы подошли к крайним домам. Я до сих пор ничего не заметил, и это меня тревожило – неизвестность была гораздо хуже, чем знание. Непонятно было чего ожидать: то ли в поселке никого нет и прятаться не от кого, или мы рискуем нарваться где-нибудь в упор на одинокого фашиста или на целую группу. Если начнется перестрелка, поселок быстро превратится в ловушку. – Что будем делать? – тихонько спросила Алиса. Девушка вроде бы отошла после недавней сцены на дороге, но её надменный тон пропал. Во всяком случае, она спокойно приняла моё руководство. – Не будем спешить, – так же тихо ответил я. – Пройдемся по посёлку, убедимся что в нём нет немцев, обыщем дома один за другим, и так же уйдем. И никакой стрельбы, а то окружат и сцапают. Выйдет как в одном фильме про войну. – Это в каком же? – полюбопытствовала девушка. – Да так… Там один мальчик-партизан пошел в деревню без оружия, а там немцы. Те с ним бесплатную фотосессию устроили с пистолетом у виска, и чуть не убили. А деревню сожгли. – Не смотрела… – лицо Алисы приняло озадаченное выражение. – Ужасное кино, наверное. – Да… Ладно, к делу. Начнем с этой избушки, потом дальше по улице к центру поселка. Иди тихо и смотри по сторонам и в окна. По очереди прикрываем друг друга. Вперед! По правде, ни на что особо я не надеялся. Слишком мало шансов было на то, что мы встретим Ульяну в поселке. По правде, я с Алисой пошел только затем, чтобы она не привела в исполнение свою угрозу – а в том, что в случае моего отказа она бы это сделала, не было никаких сомнений. Поэтому с самого начала мне казалось, что мы убьём полдня только затем чтобы безуспешно поискать непутёвую подружку Дваче, а потом вернемся в лагерь. Угрозы сержанта расстрелом мне утром казались не столь существенными, но сейчас я всё чаще думал об этом. Конечно, может они и останутся угрозами, но разбирательство в том случае, если заметят наше исчезновение, будет жёстким… Нервировала и тишина. Я напряженно вспоминал военно-приключенческую литературу, которой успел прочитать немало за свою жизнь, и пытался определить признаки, которые могли бы прояснить обстановку. Но как назло, никаких доказательств присутствия фашистов определить не мог. Машины не шумят, не слышно грубоватых слов немецкой речи. Часовых не видно, да и вообще кого-либо. И тишина… Проверили один дом. Второй, третий, четвертый. Везде тлен, беспорядок, и ни души. Алиса приободрилась – похоже она решила что нам здесь некого опасаться. Да и мне как-то чуть-чуть полегчало. Постоянно быть на взводе было слишком тяжело. С другой стороны, моя уверенность что Ульяну мы здесь не найдём, становилась только крепче. И представьте моё удивление, когда мы зашли за угол очередного дома и увидели… … Нет, не Ульяну. Немецкого солдата. Менее чем в пяти шагах. Белобрысый парень с винтовкой за плечами курил, стоя к нам спиной. Я вышел первым и мгновенно замер в потрясении. Алиса, шагавшая следом за мной, тюкнулась мне в спину стволом автомата. Я проглотил смачное ругательство, в то время как мой мозг с безумной скоростью анализировал ситуацию. Он один, спиной ко мне, оружие за плечами. Я могу его легко убить, достаточно лишь приподнять ППШ и нажать на спуск. Но этот одинокий с виду солдат вряд ли тут один – где-то рядом должны быть его товарищи. Если начнется бой, нам вдвоём его вряд ли удастся выиграть. Стрелять нельзя! А если его попытаться тихо вырубить, то у меня это едва ли получится. Всё же никто меня не учил рукопашному бою, да и трава кругом – бесшумно не напасть. Если я на него наброшусь, то он услышит шорох, обернется, и начнёт драку, в которой я вряд ли его одолею. К тому же он может позвать на помощь – а как далеко находятся его дружки, неизвестно. Лучше отойти. Всё это я успел продумать за те секунды, пока Алиса обходила меня, желая понять чего я встал на месте. Увидев немца, она широко раскрыла рот, собираясь ахнуть от испуга. Увидев это, я почувствовал, как у меня по коже промчалось стадо мурашек – и заткнул ей рот ладонью. Алиса выпучила глаза, дико глядя на меня. Вместе мы сделали шаг назад за угол дома, и развернувшись, тихо побежали прочь. Обежав избу, мы перескочили через забор и оказались в следующем дворе. Убедившись что за нами никто не бежит, я выглянул на главную улицу, и заметил то, чего не мог увидеть раньше – возле здания сельсовета, полускрытый густой кроной яблони, стоит приземистый «ганомаг» с торчащим над смотровыми щелями пулеметным стволом. Подальше за домом стоял военный грузовик. Над крыльцом развевалось красно-чёрно-белое знамя с крестом. Было ясно, что у деревни сменились хозяева. – Нам пора валить отсюда! – заявил я, вернувшись. – Немцы в поселке! Алиса грустно посмотрела на меня и закусила губу. Конечно, после того как мы чуть не нарвались на немца ей тоже хотелось быть подальше отсюда. Но и уйти без подруги она не могла. Даже если бы сам я ушел, она бы всё равно осталась здесь и продолжила ее искать. Всё это я прочёл на ее лице так же ясно, как если бы она сказала это вслух. Вдобавок к этому Алиса крепче сжала руки на своём автомате и отрицательно помотала головой. Я, не удержавшись, выматерился. – Ну пошли, – отдышавшись, я перехватил ППШ. – Будем искать дальше. После этого сразу возвращаемся в лагерь. Если что-то пойдёт не так, то действуем по плану «Б». – Какой ещё план «Б»? – нахмурилась Двачевская. Я невольно усмехнулся: – План «Б» – это как правило «больно», Алиса… – А я вхожу в ваш план? – вдруг раздалось откуда-то сверху. Кажется, мы вздрогнули одновременно. И развернулись в сторону небольшого слухового окна в одноэтажном доме. Оттуда торчало окруженное ярко-рыжими волосами юное веснушчатое лицо и хитро улыбалось нам. – Ульяна. – я закусил вместе с губой рвущееся наружу нецензурное продолжение фразы. – Что ты тут делаешь? – За фашистами шпионю! – жизнерадостно заявила об этом рыжеволосая девушка. – Ты еще громче крикни, а то фашисты не в курсе. И слазь давай. – Да без проблем! – ухмыльнулась Ульяна и выбралась из окна, вытащив следом рюкзак и своё оружие – МР-40. Свесив ноги с края крыши, она пару секунд примеривалась, а затем ловко спрыгнула сверху в траву. – Привет Уля. – негромко сказала Двачевская. – Алиска! – воскликнула рыжеволосая непоседа. Подбежав к Алисе, она чмокнула её в щеку. – Привет! А что вы тут делаете? – Тебя ищем. – Сами? Или послал кто? – Сами, – вмешался я в беседу. – И кстати говоря, здорово рискуем. Какого чёрта ты вообще сбежала? Героиней себя почувствовала? – Захотела и сбежала! – Ульяна задрала нос. – И вас просила сделать так же, но никто из вас меня не поддержал! Все послушались этого тупого альфача Ерохина! – Молодец, – сухо произнес я, не разжимая зубов. – А теперь возвращаемся в лагерь. Ульяна посмотрела на свою подругу в поисках поддержки. Но Алиса с хмурым видом изучала облака на небе. Помогать ей убеждать меня она не собиралась. Но рыжую проказницу сломить было не так просто. – А ты уверен, что нам стоит возвращаться? – Уверен. Ты хочешь топать пешком сорок километров, с этим грузом на плечах, прячась от немецких патрулей? – А ты хочешь прийти в лагерь, чтобы тебя наказали? – парировала Ульяна. – Не спорь со мной, пошли! – я добавил металла в голос. – Иди сам, если хочешь. А мы с Алисой будем прорываться! – Никто никуда прорываться не будет. Мы идем в лагерь. Все вместе. Ульяна возмущенно посмотрела на меня. И в этот момент Алиса тихо сказала: – Уля, Семён прав. Мы должны вернуться. У девушки на лице промелькнула смесь гнева и растерянности. Она уставилась на Алису. – Почему?! Алис… ты же вчера была за то чтобы уйти! – Потому что если мы не вернемся втроём, Семёна могут расстрелять за то, что дал нам сбежать. А с нами он не пойдёт. Верно? – она неожиданно впилась в меня злым и горьким взглядом. – Верно, – согласился я. – Не пойду. – Семён! – Ульяна сердито топнула ногой. – Почему ты всё усложняешь? – Потому что у меня есть на это причины. Как бы в подкрепление моих слов с юга и с запада донесся отдаленный орудийный гул. Он был очень тихим, почти на грани слышимости, но всё же был отчетливо различим. Этот звук мне был очень хорошо знаком. Как и Алисе. Мы переглянулись и вместе посмотрели на Ульяну. Той уже стало ясно, что её план побега не сработает, но ничего сделать с этим она уже не могла. – Хорошо, – наконец сказала Ульяна. – Я пойду с вами в лагерь. Я облегченно вздохнул. Зря – потому что рыжая бестия не закончила свою мысль. – Но мы сейчас сделаем кое-что перед уходом! Пока вас не было, я пыталась подслушать разговоры главного среди фашистов. И нашла место, где нас никто не увидит, а мы будем слышать всё. Разговоров было очень много, но мне сложно их понять, ведь всё говорят на немецком! А вы мне поможете разобрать, о чём речь! – Ты дура, что ли? – едко спросил я. – Подкрадываться к штабу немцев только чтобы подслушивать, это еще глупее чем идти одной на восток! – Сам дурак! Да еще и трус! Я сердито засопел. Ульянка заухмылялась, видя что слова достигли цели. – На себя посмотри. Ведёшь себя как малолетка. Тебе ствол даже по возрасту не положен! – Трус-трус-трус! – пропела Ульяна. – Тише оба! – шикнула на нас Алиса. – Пошли, посмотрим что ты там такое нашла. – …!!! – Вот так бы сразу! – улыбнулась Ульяна. Я в ответ не смог сказать ничего – на язык при виде столь явной глупости лезла одна матерщина. Алиса впрочем заметила выражение моего лица и приблизившись, тихонько шепнула: – Прости. Иначе она не отвяжется. Иногда она действительно дура. …Ульяна нашла укромное местечко, спрятанное в густых кустах ежевики у задней стены сельсовета. Здесь не было окон, так что мы смогли подобраться вплотную незамеченными. Надо признать, девчонка была разведчиком что надо – даже с мешком и автоматом от неё было меньше шума, чем от нас двоих. Пока мы шуршали травой и путались в колючих зарослях, она скользила словно бестелесный дух. Правда, её затея всё равно мне не нравилась. Мы притаились за задней стеной, замерев и стараясь даже дышать через раз. Как сообщила Ульяна, стенка была очень тонкой, и сквозь неё всё было слышно. Поэтому мы сквозь кусты пробирались, наверное, минут десять, поминутно замирая от каждого шороха. Свой вещмешок Ульяна кинула в неприметную яму, сказав что заберет на обратном пути. Никто вслух возражать не стал – правда, про себя я подумал что в случае чрезвычайных обстоятельств за мешком мы можем и не вернуться. Ну да ладно, пусть об этом голова болит у Ульяны, вряд ли она умрет от утери смены нижнего белья. Между тем, слышно было действительно очень хорошо. На первом этаже кто-то ходил. Потом был слышен скрип стула, и снова шаги. В дом никто не заходил. А стоять было тяжело. Страшно было даже почесаться. Из-за этого тело вскоре стало зудеть сначала в одном месте, потом в другом, а минут через десять – уже в дюжине мест. Ныли ноги, руки, шея, и вскоре я уже проклинал тот момент, когда согласился на эту авантюру. А в дом по-прежнему никто не заходил. Кто бы ни был внутри, выбалтывать секреты он не собирался. – И долго нам тут торчать? – очень тихо осведомился я. – Пока не услышим что-нибудь! – так же тихо шепнула Ульяна, не меняя позы. Она стояла, распластавшись по стене и приложив ухо, чтобы лучше слышать происходящее внутри. Прошло пять минут. Или около того – для меня секунды тянулись часами. В затекших ногах бегали полчища мурашек, как будто я стоял в муравейнике. – По-моему мы тут зря тратим время! – прошептал я когда стоять стало невмоготу. – Замолчи! – сердито шикнула Ульяна, и вдруг обратилась в слух: – Слышите? Кто-то едет. На улице и впрямь было слышно негромкое порыкивание мотоцикла. Оно приблизилось к дому, стихло, и вскоре хлопнула входная дверь. – Sieg Heil, Herr Hauptmann! – за стеной воскликнули молодым голосом. – Heil, Stabsfeldwebel! Wo ist Leutnant Finke? – вошедший, судя по голосу, был намного старше и курил – его голос был низким и слегка дребезжал. – Leutnant Finke starb den Heldentod im Angriff an diesem Morgen! Ich vertritt ihm zeitweilig, Herr Hauptmann. Небольшая пауза. Скрипнул стул. – Sag mir. Wie kam es dazu? Warum muss ich mich über das jetzt? – Entschuldigen Sie, Herr Hauptmann. An diesem Morgen unser Zug beendet Schwung des Dorfes. Der Leutnant und seine Männer zogen in ein Haus und kam da draußen lauert im Keller auf dem russischen. Sie beging Selbstmord, aber einer der Banditen gelungen, eine Granate zu werfen. Lieutenant Finke und Schütze Kurtz und Laube haben dort starb. – Scheiße! – что-то звякнуло, как при ударе кулаком об стол со стаканами. – Melden Sie den Verlust, Karl. – Zwölf Soldaten, Herr Hauptmann! Die Russen kämpften verzweifelt. – Finke tut mir leid. Aber wir müssen weiterkämpfen. Sie sollen an seiner Stelle ernnant, bis die Regimentsstab ein Ersatz nicht gesendet werden. – Zu Befehl, Herr Hauptman! – Stabsfeldwebel, jetzt die Gefechtsbefehl hören. В комнате за спиной послышался сдвоенный звук, словно кто-то стукнул каблуками. – Deinen Zug muß aus Nesterovo bewegen und die Straße zum ehemaligen Pionerlager blockieren. Sie verteidigt eine kleine Gruppe von russischen Soldaten, von ihren Einheiten getrennt. – Entschuldigen Sie, Herr Hauptmann, aber wie ist das möglich? – в голове говорившего проскользнуло удивление. – Sie haben vielleicht das Signal nicht empfangen. vielleicht haben sie dort gelassen wurden, also konnten sie unsere Aufmerksamkeit ablenken. Sowieso, wir werden sie zerstören. Es gibt höchstens zwei Kompanien. Sie versprechen, einem Panzerzug in der Nacht senden, um unser Bataillon zu unterstützen. Bevor am Abend haben wir sie zu blockieren, um bei Tagesanbruch anzugreifen. Bis dahin, Karl, bereits ihre Menschen heben und schließen Sie die Straße, wenn sie plötzlich beschlossen, ihn zu durchbrechen. – Jawohl, Herr Hauptmann! По дощатому полу простучали ноги в сапогах, затем хлопнула дверь и раздался звук заводимого мотоцикла. Я отнял ухо от стены. – Ну и что дальше? – шепотом спросила Алиса. – Думаю, мы тут уже ничего не услышим, – сказал я. – Пора уходить. Школьный курс немецкого я практически не помнил. Моим пределом изъяснений на нём была фраза «Ich bin Semyon, und das ist mein Lieblingsthread im Krautchan», но я сильно сомневался что это мне поможет. Почти всё, о чем говорили немцы в доме, для меня звучало как тарабарщина. По лицу Алисы тоже было заметно что она ничего не поняла. Обидно, что нельзя включить интернет-переводчик и узнать, о чём шла речь… Впрочем, кое-что я всё же понимал. Отдельные слова, названия, заимствованные слова. Кто-то из фашистов упомянул пионерлагерь, это было чётко слышно. А немного погодя раздалось слово «уничтожить». …Может всё же стоило уговорить всех бежать из лагеря? Мы выбрались из кустарника. Ульяна набросила себе на спину рюкзак, и мы тихо ушли в заросли кустарника на окраине посёлка. За этими зарослями лежало широкое пространство, отделявшее нас от леса, где нам уже были бы не страшны немцы. Посмотрев на поле впереди, я покосился на девушек, и подавая пример, лег на землю. Троих идущих в униформе могли легко заметить из деревни, поэтому нужно было ползти. Очень далеко. Ульянка, конечно, заартачилась. Земля была мокрой и грязной. Но после того как я объяснил что будет если мы вернемся в поселок и попытаемся пробираться по нему снова, она всё же подчинилась, нехорошо кося на меня своими голубыми глазами. Ползли мы около часа. Слушая позади тихую ругань Алисы и злое сопение её рыжей подруги, я воображал, какой казни они меня подвергнут, когда это поле закончится. Это мотивировало меня усерднее работать локтями и коленями, потому что другие стимулы уже не действовали. Руки и ноги жутко ломило, а голова раскалывалась от усталости и недосыпа. К тому моменту, когда мы доползли до черты за которой начинались деревья, я был грязный до самых глаз, мокрый, замерзший, и едва мог оторвать себя от земли. Мои спутницы чувствовали себя не лучше. После того как Алиса и Ульяна с моей помощью встали, их сил не хватало даже на то чтобы обматерить меня. – Молодцы девчонки, – я заставил себя выдавить слабую улыбку. – А теперь мы пойдем в лагерь. Отсюда нам до него идти пять километров, так что отдохнем, и… Алиса с Ульяной хором выдали стон изнеможения.

* * *

После обеда погода начала портиться. Откуда-то наползли серые тучи, затянувшие всё небо. Когда мы уже подходили к пионерлагерю, пошел слабый дождик, прибивший пыль на дороге. Дышать стало легче. У ворот нас остановил патруль красноармейцев. Ульяну и Алису разоружили, не обращая внимание на их протесты. Я тоже отдал свой автомат, и нас повели под конвоем через весь лагерь к старому корпусу. Поначалу девчонки громко пререкались со старшим конвоя, но потом затихли, виновато посматривая на меня. Мне же кто тому времени было всё равно – из-за раздиравшей голову мигрени я был уже не в состоянии о чем-то думать. Сержанта в корпусе не оказалось, как и всего личного состава. Пока мы ждали внизу разводящего, мне хотелось заглянуть в свою тумбочку и забрать оттуда пистолет Лены. Но с солдатами которые караулили каждое наше движение этого сделать было невозможно. Поэтому я просто стоял прислонившись к стенке и мучаясь головной болью. Потом мы пошли на позиции в поле. Все были там. И сержант, устроивший разнос в том числе. Разнос я не запомнил в деталях. Кажется, сержант был очень раздражен и распекал нас усерднее обычного. Прозвучало уже приевшееся напоминание о дезертирстве и наказании за него. Но услышав рассказ о наших похождениях в деревне, он несколько смягчился. В конце концов нас отпустили и вернули нам оружие. Сержант даже объявил мне лично «благодарность за возвращение «пропавшего» бойца» и снял с меня наряд, разрешив отдохнуть. Девчонок же он отправил копать траншеи возле ворот в пионерлагерь. Выглядело это крайне несправедливо, ведь мы шли вдвоем с Алисой, и ее тоже следовало отпустить. Но мне уже было настолько плохо, что я не мог думать ни о чем другом кроме сна. Поэтому я просто кивнул, сказал слова благодарности и ушел, оставив Алису и Ульяну спорить с сержантом. С утра все наши ребята были рассредоточены на поле и ждали атаку фашистов, но её до сих пор всё не было и не было. Периодически территорию лагеря обстреливала артиллерия немцев. Перекинувшись парой слов с Ерохиным, я узнал что авиация противника за весь день так и не появлялась, и мысленно поздравил себя за то что так хорошо «вычистил» аэродром позапрошлой ночью. Никаких происшествий со времени нашего с Алисой отсутствия не случилось. Немцы атаковать по-прежнему не спешили, поэтому я решил заняться собой. Во взводе не было принадлежностей для стирки, но зато в столовой пионерлагеря были кастрюли, вода и мыло. Недолго думая я тихо сбежал с позиций в лагерь, пробрался в столовую, набрал воды и положил в неё с мылом мою грязную гимнастерку, пилотку и штаны с носками. Стирать всё это пришлось довольно долго, и еще дольше – полоскать и отжимать руками от воды. Еще сырую униформу я одел на себя досушиваться – смены всё равно не было, после чего слил воду и поплелся назад к полю, уже буквально падая от усталости. Добравшись до траншей никем не замеченный, я забрался в первую же попавшуюся стрелковую ячейку, развалился на ящике с гранатами и моментально отрубился. …Было холодно и темно. Ветер освежал лицо, но телу почему-то наоборот было тепло, словно я лежал под одеялом. Головная боль прошла. В небе над головой не было видно звезд, и только в одном месте небосвода сквозь тучи пробивался тусклый серебристый свет – то была Луна. Под ветром тихо шуршала трава. Издалека до меня доносилось эхо разговоров – источник звука был на большом расстоянии, и поэтому нельзя было разобрать даже отдельных слов. Я некоторое время лежал, смотря на ночное небо. Потом пошевелил рукой и почувствовал что на мне что-то лежит. Мои пальцы коснулись шероховатой поверхности сукна. Кто-то укрыл меня шинелью во время сна, чтобы я не замерз на холоде. Кто это мог быть? – Лена?.. – позвал я хриплым со сна голосом. Никто не отозвался. Откинув воротник импровизированного одеяла, я осмотрелся. Моя форма высохла. Мой ППШ всё так же стоял у изголовья. Ветерок донес запахи дыма и готовящейся еды – где-то неподалеку был костер. Не спеша поднявшись с ящиков, я одел шинель (она оказалась впору), перекинул через плечо ремень автомата и пошел на запах и голоса. Путь оказался довольно длинным. Передвигаясь в темноте я постоянно спотыкался о невидимые преграды, вроде выступавших досок, внезапных изгибов траншеи и выступов. Пару раз ход сообщения разветвлялся, и мне приходилось гадать, каким образом мне всё же добраться до цели. На второй раз, когда я уже дважды прошел оба пути и думал, что окончательно заблудился, на минуту выскользнувшая из-за облака Луна осветила третий ход. Он был прикрыт загородкой и вел в сторону густо заросшего кустами участка позиций. Неудивительно, что я его пропустил в темноте. На листве кустарника мелькали слабые отсветы пламени. Вкусно запахло едой. Похоже, цель была уже близко. Открыв «калитку», я подошел по траншее ближе и прислушался. Несколько голосов спорили между собой. Среди прочих отчетливо выделялся низкий голос Ваньки-Смерти, что-то ожесточенно пояснявшего. Ему в ответ наперебой откликались два голоса – один визгливый девчачий, и другой немного ломкий мужской, который мог принадлежать только Сыроежкину. – Да тебе просто голову промыли! – заявил голос Ерохина. – Тебе и всем остальным. Ты ведь даже не можешь внятно пояснить, почему ты не согласен, ты только повторяешь штампы! – Почему это штампы? – возмутился Сергей. – Или тебе существующих примеров недостаточно? – Ну, хотя бы насчет того, что национализм это всегда плохо. Ты же не знаешь что это такое! Ну-ка, приведи мне общее определение того что есть национализм, а что – фашизм! Давай! – Э-э… – Вот тебе и «э-э». Народ, вопрос ко всем кто в теме – объясните, что такое национализм, и чем он отличается от фашизма! – Ну… фашизм это когда одна нация считает что она вроде как лучше всех остальных… и на этой почве воспринимает другие народы как неполноценные?.. – «Национализм это идеология, политика, а также психологический подход к национальному вопросу, противоположный так называемому интернационализму», – холодным тоном произнес голос Лены, словно зачитывая справку из энциклопедии. – «Основа национализма, это идея национального превосходства и национальной исключительности, а также трактовка нации как высшей формы общности». Я нигде не ошиблась, Иван? – Так считает большинство, которому привили идею: «национализм это фашизм». Но в основе национализма лежит идея защиты интересов своей нации, проявления к ней любви и уважения. Никто надеюсь не будет спорить, что чувствовать духовную близость с людьми своей нации нормально? – Но разве возвеличивать одну свою только нацию не означает автоматически принижать все остальные? – спросил кто-то. – Представь себе, нет! Это можно описать так: я люблю своего брата больше чем его невесту, а её саму больше чем её мать, но это не значит что я ее ненавижу. Так и здесь. – По-моему, как-то притянуто за уши. – хмыкнул Сыроежкин. – Во все времена обострение национализма вело к конфликту, неважно с какой стороны оно было. Мне кажется, это не может быть позитивным чувством, как его не оправдывай. – Это потому, что по сути существует два вида национализма. Первый, так называемый белый, он формируется как сознательное действие, к которому приходят народы в ответ на внешнюю агрессию. Другой, «черный», проявляется бессознательно, на интуитивном уровне. То есть первый осознан, и может поддаваться контролю, а второй бессознателен, и у него нет никаких моральных ограничителей. Черным он назван как раз потому что встречается как правило у малых народностей, лишь недавно вышедшими из родо-племенного строя – типа чеченцев, дагов, турков, арабов, негров. – Значит, «белый» национализм – только у истинно «арийских» народов? – с иронией произнес голос Сыроежкина. – Не всегда. Но да, как правило, только у белой расы. И если он, когда речь идет о защите своей земли, своего народа, позитивно влияет на народ, то именно «черный» национализм почти всегда скатывается в геноцид, беспредел и этнические чистки. Как в Чечне и Таджикистане в девяностых. – А откуда ты всё это знаешь? – спросил голос Жени. – Меня специально учили разбираться в таких вещах. – помолчав, сказал Ерохин. – А Украина в десятых годах? К какому типу национализма можно отнести это? – после короткой паузы тот же голос продолжил: – Я один вижу тут противоречие? Как это соотносится с твоей теорией про «плохой» и «хороший» национализм? – Я не называл их «плохим» и «хорошим» национализмом, не передергивай! – рявкнул Иван. – Он просто есть! И это вынужденная мера, чтобы наш народ, русских, не сожрали те кто хочет его уничтожить с самого начала возникновения – американцы и чуркобесы, которых СССР выпестовал себе на голову! Ссора русских с украинцами, это как раз следствие этого! Обсуждение на время затихло. Решив воспользоваться этой паузой чтобы присоединиться к обсуждению, я полез через кустарник. Вышло немного шумно, так что когда у меня получилось выбраться на открытое место, мне в лицо смотрело шесть стволов. – Семён! – чертыхнулся Ерохин, опуская ППШ. – Твою за ногу, я тебя чуть не пристрелил! Не мог предупредить что идешь? Мы всё-таки на войне! – Извини, не подумал, – я примиряюще поднял руки и посмотрел вокруг. Здесь были почти все мои одногруппники. Сыроежкин, Женя, Славя, Мику… Перехватив мой взгляд, со своего места улыбнулась Лена. Я улыбнулся и подмигнул в ответ. Поодаль с дымящейся кружкой на коленях сидела Ольга Дмитриевна. Не хватало только Алисы и Ульяны – наверное, взводный за очередной поступок поставил их в наряд. И не хватало Шурика… Пройдя вперед, я сел на свободное место рядом с Леной. Посередине небольшой заглубленной площадки, обложенной бревнами и мешками с землей, горел костер с кипящим над ним котелком. Наверное, тут устроили позицию минометной батареи – у стенки окопа стояли разобранная станина и опорная плита, а рядом штабель ящиков-укладок, завернутых в брезент. – Так о чем у вас тут разговор? – я посмотрел на Ерохина. Тот как раз наклонился чтобы помешать длинной ложкой кашу в котелке. – Что? – обернулся он. – Я говорю, о чем вы тут спорите? – Он пытается нас убедить что национализм это правильно, – усмехнулся Электроник. – На самом деле, – сердито фыркнул Иван, – разговор начался с того, готова ли наша страна к войне. И мы пришли к выводу, что нынешний строй для ведения полноценной борьбы не подходит. – И ты начал нас агитировать за создание национал-социалистического государства по типу Третьего Рейха, – с сарказмом бросил Сергей. – Ты заткнешься когда-нибудь? – Ерохин уронил ложку обратно в котел и выпрямился во весь рост. – Эй-эй, тихо! – я поднялся с места и положил руку ему на плечо, удивляясь собственной смелости. – Успокойся. А чем тебе нынешний строй не угодил? – Да всем, – процедил Иван, движением плеча стряхнув мою руку. Пройдя к лежавшему на земле гладкому бревну, он опустился на него и принялся рассеянно вертеть в руках гильзу от патрона. Я тоже сел. – Нынешний строй недееспособен. – уже более спокойно сказал Ерохин. – Фактически, страной правит олигархат, интересы которого вообще не стыкуются с народом. Политики насквозь коррумпированы, а в творческой и интеллектуальной элите сидят предатели, которые ненавидят русских как нацию. Большой войны со всем миром может и не быть, потому что наше государство боится защищать наши интересы! Если так будет идти и дальше, война даже не понадобится. Россию просто задушат, а мы будем мыть полы и рубить уголь для новых хозяев, если выживем к тому времени. – И что же ты предлагаешь? – я с интересом посмотрел на Ивана. – Только государство, заботящееся о стержневой нации может позаботиться о своем выживании. Идеологией страны должен стать светский национализм, не ущемляющий прав других народностей, но и не позволяющий им вмешиваться в культуру, политику, унижать и ослаблять русский народ. Само собой, все крупные производящие и энергетические предприятия должны быть национализированы, а коррупция упразднена. Главной целью этого государства должна быть последовательная защита интересов русских как в стране, так и за ее пределами. Геноцид русских в национальных государствах бывшего СНГ не должен повториться. Как и катастрофа на Донбассе в десятых! – Идеология национализма никогда не даст построить то государство что ты описал, – возразил Сыроежкин. – Рано или поздно градус напряжения будет возрастать, как и агрессия. От национализма до национал-шовинизма всего лишь шаг, как бы ты его не называл, черным или белым, потому что деления на самом деле нет. Не бывает черного и белого национализма, он всегда один и тот же! А когда потом государство с такой идеологией становится нацистским, оно рано или поздно разрушится, потому что национализм по своей природе деструктивен, в его основе лежит не любовь к своему этносу, а презрение либо зависть к другим народам! – Зато коммунизм у тебя белый и пушистый. Особенно если не думать об истреблении сначала патриотов России, потом всех тех, кто хоть что-то имел, введении номенклатуры и тотальной слежки, а позже постоянной грызне за пост генсека, начиная со Сталина и заканчивая Брежневым. – Ерохин осклабился, но в глазах у него горели злые огоньки. – Между прочим, путь к коммунизму был не так плох как ты считаешь, – насупился Сыроежкин. – И в отличие от национализма, коммунизм давал малым народам право на самоопределение. Для него нет деления на такие условности как народ или этнос – есть угнетатели, и угнетенные. И коммунизм был как раз за угнетенных, чтобы люди во всем мире по настоящему стали свободны – от расовых и религиозных предрассудков, от жажды наживы, культурной ограниченности! Это был уникальнейший эксперимент, которого еще не было за всю историю! Да, он не удался, но лишь потому что его загубили извне, и вина за это лежит на тех кто сознательно привел Советский Союз к перестройке! – Парни, остыньте, – я поднял руку. Сейчас эти двое могут запросто подраться, а этого мне вовсе не хотелось, они все же приходились мне друзьями. – Сейчас не время для споров о преимуществах того или иного строя. Суть в том, что нынешний вас обоих не устраивает, так? Нужно найти для Ваньки с Элом такую точку, где бы они согласились друг с другом. – Угу, – буркнул Ерохин. Сыроежкин же просто молча кивнул. – Мне тоже этот вариант не кажется подходящим, – пока я проговаривал слова, мой взгляд шарил по сторонам в поисках аргумента, который мог бы погасить начинавшийся конфликт. Неожиданно он остановился на нашей кураторше, которая невозмутимо сидела в сторонке и дула на свой чай в кружке. «Вообще-то это ей нужно заниматься такими вещами. Почему она не вмешалась сразу?» – Но сначала я хочу спросить кого-нибудь постарше. Ольга Дмитриевна, как вы думаете, сможет ли нынешнее правительство вытащить нашу страну, если начнется война? Кураторшу мой вопрос врасплох не застал. Она оставила в сторону кружку, взглянула на нас и бесстрастно заметила: – Вообще-то такие вещи не стоит обсуждать там, где наши разговоры могут записываться. У меня в желудке упал камень. А ведь и верно – я совершенно не подумал о том, что наш милейший диспут о политике может потом всплыть в органах, а по его итогам нас могут прикрыть как «неблагонадежных». Почему мне не пришло в голову сразу остановить этот спор? Наверное, все эти мысли были не только у меня, потому что Электроник посмотрел на меня внезапно округлившимися глазами. Видя наше замешательство, Ольга Дмитриевна улыбнулась: – Не волнуйтесь, пока мы тут сидим, вы не успели наговорить ничего, за что вас могли бы наказать. Но впредь будьте осторожны. Что же до вопроса Семёна… то здесь сложно сделать однозначный вывод. Многие действия нашего правительства сложно оценить сейчас, как и их последствия. Только со временем, как история показывает, можно понять, было то или иное решение верным или нет. – Ольга Дмитриевна, я знаю софистику, – осторожно произнес Сыроежкин. – Мне неудобно говорить это… но вы еще не ответили на вопрос Семёна. Смогла бы наша страна победить в серьезной войне, случись она? Наш куратор вздохнула и провела рукой по голове, машинальным жестом поправляя волосы: – Ребята, я бы очень хотела верить в это. Вы умные парни и девчата, и надеюсь поймете что я имею в виду. Я не хочу чтобы мы с кем-то воевали, чтобы гибли люди, но если по-другому уже нельзя… я бы очень хотела сказать «да». – Ольга сильно выделила слово «хотела», и замолчала, выразительно глядя на нас. Я понял намек. Она тоже считает, что нашу страну надо менять. Но если она это скажет открыто, то может пострадать. Нам за наши разговоры официально ничего не грозит, но ей это может стоить потери работы. Поэтому лучше не раскрывать эту тему – тем более и так всё понятно. – Но я хочу сказать вам, – Ольга Дмитриевна просяще посмотрела на нас. – Неважно, какой будет строй, демократия или диктатура, неважно кто будет при власти – вы должны быть патриотами своей страны. Никто от вас не требует любить наше правительство, да вы и не обязаны, пока не принесли ему присягу. Но страну мы должны любить, потому что какая бы она не была, плохая или хорошая… она это всё что у нас есть. И еще кое-что хочу вам сказать. Родина, ребята, это не наше правительство, не наш президент, и даже не место где мы родились. Родина – это мы с вами. И когда вам придется воевать, вы будете сражаться не за президента, который очень далеко, и не за свой родной город – вы будете воевать за себя, за своих товарищей по оружию, за ваших родителей, за тех кого вы любите и не хотите терять. Родина – это мы, и мы должны суметь защитить её от захватчиков, когда придет время. Я хочу, чтобы вы это хорошо запомнили, ребята… Никто не ответил ей. Но хотя речь Ольги была немного сумбурной и штампованной, в ней была некоторая «искра», вызвавшая отклик где-то внутри меня. Несмотря на свою наивность, всё же ее речь была правильной… Костер догорал. Ерохин подозвал Сыроежкина, и они вдвоем занялись организацией ужина, снимая котелок с огня и разливая суп по мискам. Остальные молча сидели и смотрели на угасающее пламя. Почти никто не разговаривал, многие откровенно клевали носом. Лена обхватила мою руку и положила голову на плечо, закрыв глаза. Я же благодаря дневному сну чувствовал себя сносно. Однако мне сильно не нравилась темнота за пределами освещенного круга. Аккуратно, чтобы не побеспокоить спящую девушку на моем плече, я дотянулся до плеча Ерохина: – Иван! – Чего? – с набитым ртом отозвался мой приятель. У него на коленях примостилась миска с похлебкой, а в руке была зажата ложка. – Кто-нибудь стоит на посту? Я имею в виду, нас тут не застукают пока мы тут жрем? – Конечно стоят, – хмыкнул Иван. – Алиса с Ульяной. Сержант их определил на караул до трех ночи, потом их я с Серегой сменю. – А… хорошо. – Ты бы тоже поел, кстати. – Ерохин указал на котел, где еще оставалось немного жижи. – Завтра еще неизвестно, удастся ли. Возможно, даже времени не будет. – Спасибо за совет. Слушай, можешь подать посудину? А то… – я покосился на прижавшуюся ко мне Лену. – На, держи. – Иван поднял котелок и поставил мне под ноги. – Только извини, мисок больше нет. – Да не проблема. Суп оказался неожиданно вкусным. Впрочем, это возможно был от того, что последний раз ел я только утром. Тем не менее, еда мне понравилась – приятная, пахнущая дымом и в меру жирная. На дне оставалось еще где-то на одну-две порции, когда меня вдруг осенило: – Иван, а ведь девчонки наши на посту, они ведь ничего не ели. Как думаешь, может отнести им? – Да ладно, захотят есть так сами придут. – Ерохин равнодушно пожал плечами. – Не, всё равно непорядок. Да и как они придут, если им с поста уходить нельзя? – Хм… – Ерохин задумался. – Давай отнесем? – предложил я. – Не… что-то лень. Давай потом, когда я уже на пост пойду с Элом, тогда и отнесу. – Остынет уже всё нахрен, невкусно будет. Представь, если бы ты там сидел на посту голодный. Они наши товарищи или нет? – Если бы да кабы… Ты-то что так о них беспокоишься? – Ерохин сонно зевнул. – Тебе легко говорить, весь день спал, а мы баррикады в пионерлагере строили, ноги уже отваливаются. Тебе надо, ты и неси! Я махнул рукой. У Ерохина сейчас понимания было не добиться. Хотя и правда, чего мне так переживать, да еще из-за тех, кто и так устроил мне днем столько хлопот? Это было настолько не похоже на прежнего меня, что я невольно изумился. Это точно мое собственное желание, а не навязанное извне? Может какой-то хитрый препарат в крови искусственно вызывает эмпатию и желание помогать всем вокруг? Да не, чушь какая. Просто мне действительно неприятно, что Алиса с Ульяной сидят на посту голодные. И от этого чувства пятая точка зудела, требуя встать с пригретого места и сделать хоть что-нибудь. Тяжело вздохнув, я бережно уложил задремавшую Лену на самодельную скамью где мы сидели, и подумав, укрыл ее сверху шинелью. Девушка пошевелилась, и открыв глаза, недоумевающе посмотрела на меня. – Куда ты? – сонно спросила она. – Сейчас вернусь, – улыбнулся я и поцеловал в щеку. Лена нежно посмотрела на меня, улыбнулась в ответ и закрыла глаза. Я взял котелок с остатками супа и пошел к ходу сообщения. Подул холодный ветер, и кожа под гимнастеркой покрылась мурашками. «Чёрт, а куда идти-то?» – Иван, а где пост находится? – Да в ту сторону, – Ерохин неопределенно махнул рукой в направлении передовой. – Как выйдешь, топай прямо вдоль траншеи, и не сворачивай никуда. Не пропустишь! «Ну окей… Надеюсь я не заплутаю из-за этого сусанина» Запоздало я пожалел, что не взял шинель. Но делать было нечего, не забирать же ее у Лены. Лучше побыстрее отнести еду, выслушать «спасибо» и пойти ночевать в домик. В кармане форменных брюк до сих пор лежал невостребованный со вчерашнего дня плеер. Хотелось лечь, заткнуть уши, отгородиться от остального мира музыкой и на время забыть события этой недели. Или хотя бы только что имевший место быть идеологический спор. Хотя порой бывало забавно зайти на политические ветки имиджборды и наблюдать как активисты разных течений перекидываются дерьмом, но постоянно видеть это в телевизоре и в интернете было противно. Тем более в реальной жизни. Сколько раз я сам был свидетелем тому как из-за политики ссорятся вроде бы нормальные люди. А о ненормальных и говорить нечего, достаточно послушать моего батю после второго стакана. Или вспомнить как Электроника с Ванькой чуть разнимать не пришлось. Никогда не любил фанатично верящих во что-то людей, будь то политика или религия. Пока у меня в голове крутились эти мысли, навстречу мне по ходу сообщения двигался смутно различимый в лунном свете силуэт. Я, поглощенный раздумьями, не заметил его, равно как и он меня. Мы шли навстречу друг другу, в темноте по извилистой траншее… неудивительно что наша встреча стала полной неожиданностью для нас обоих. Бум! – Ай! – силуэт отпрянул, взвизгнул голосом Алисы, и оттолкнул меня обеими руками, чуть не выбив из рук чёртов котелок. – Семён, ты? Я потер ноющее после удара плечо. – Ну да, я. – Ты меня напугал! – девушка несколько раз шумно вздохнула, переводя дух. – Смотри куда прешь, Семён! – Извини. – хмуро отозвался я. – Ладно, – Двачевская оглядела меня. – Далеко идешь? – Ну… вообще-то к вам. – Зачем? – Кгм. Ну… вообще-то… – я вдруг смутился. – У меня тут для вас еда. Для тебя и Ульянки. – М-м! Спасибо! – в темноте не было видно улыбку, но зато она чувствовалась в голосе. – А я как раз шла за этим. Думала, про нас уже забыли. – Забудешь про вас, – я хмыкнул. – Держи, тут суп. – Ага. – Алиса взяла котелок. Я про себя облегченно вздохнул и собрался идти обратно. – М… Семён? Нерешительность в голосе Двачевской заставила меня остановиться. Я обернулся. – Что, Алис? – Может, к нам пойдешь? Там просто скучно так… – Вообще-то я собирался делами заняться, – почему-то я смутился еще больше. – Да куда они денутся! Пойдем! Я подумал. А что изменится, если я задержусь на несколько минут? Ничего страшного не случится, если вернусь к костру чуть позже. – Ладно. Но учти, я не собираюсь сидеть у вас там всю ночь. – И не надейся. Поболтаем за жизнь и можешь валить куда хочешь, – немного нервно произнесла Алиса, и махнула рукой, предлагая следовать за ней. Я, покачав головой, пошел следом. Мы шли довольно долго. Наконец, когда по моим расчетам мы должны были дойти до переднего края, девушка свернула к небольшой перекрытой щели и вошла внутрь. Внутри было пусто, и наружу вели три выхода, один из которых шел к стрелковой ячейке. Там, закутавшись в шинель, спала Ульяна. – Устала, – прошептала Алиса, указав на неё. – Набегалась за ночь и за день. Решила ее не будить. Пусть отдыхает. – Зря, – так же шепотом отозвался я. – А если бы сейчас на нас напали? Её бы в первую очередь убили! Нужно было ее разбудить перед уходом, Алиса. – Да я всего на пару минут отлучилась. Ничего же не случилось. – Всё равно зря. Случиться может всё что угодно, думай в следующий раз. – Хорошо, Семён, я поняла уже. Хватит нотации читать. – Ладно, – я махнул рукой. – Так о чем ты поговорить хотела? – Сейчас, – Алиса положила котелок с едой на скамью и поманила пальцем. – Давай пройдёмся. Не здесь. Мы вышли наружу. Небо всё так же было затянуто тучами. Было так тихо, что наши шаги, казалось, слышно за километр. Даже слабый ветерок, который был до этого, куда-то пропал. Алиса отошла вдоль окопа подальше от землянки с Ульяной, дождалась пока я подойду и заговорила немного напряженным голосом: – Семён, я хочу извиниться. За всю эту ситуацию. Мне очень неловко что ты это узнал… и еще больше из-за того что я начала всё это. – Гм. – я закусил губу. – Ты про ситуацию между тобой, мной и Леной? – Да. – Алиса опустила голову, не желая смотреть мне в глаза. – Она ведь тебе уже всё рассказала обо мне, да? – Не совсем, – я решил ограничиться пока только темой самого конфликта, избегая личного. – Я знаю только то, что между вами был спор, и ты заключила с ней пари. Кстати, это так? Вовсе необязательно показывать Двачевской, что я знаю о ее детдомовском прошлом. – Так. – тихо, но твердо сказала Алиса. – Зачем? – спросил я. Ответ мне был уже известен, но если она действительно хочет объясниться, то пусть скажет. Иначе это будет гнить, отравляя ее душу изнутри. – Я устала, – после долгой паузы пробормотала девушка. – Устала от того, что всем наплевать, какая я. Что никому не интересна как личность, что отпугиваю всех. Что те парни которых я встречала, видят во мне только хулиганку… или тупо хотят переспать со мной. Я так больше не могу, Семён… Алиса шмыгнула носом и шумно выдохнула. Я терпеливо ждал, не нарушая тишину. Переведя дух, девушка продолжила говорить, поминутно сглатывая набегающие слезы: – Когда я тебя увидела… ты мне понравился. Не сразу, но понравился. Несколько раз я с тобой разговаривала… ты тогда еще жутко тупил и меня это раздражало… но в тебе что-то было… то, чего не было в других парнях, и это привлекало меня. Но у нас не получилось подружиться, ты тогда был тормозом, а я из-за этого злилась и срывалась на тебе… помнишь? Я кивнул. Это было правдой. – А потом… я заметила что Лена краснеет каждый раз когда ты к ней обращаешься… и что она смотрит на тебя, когда ты этого не замечаешь. Она влюбилась в тебя с самого начала… а я знала, что просто так она тебя не отпустит… так уже было несколько раз… и еще она красивая… скромная и умная, мальчишки это любят… так уже было несколько раз, когда мне кто-то нравился, а вместо меня выбирали Лену… я… не могла… Алиса обхватила себя руками и затряслась, с трудом сдерживаясь чтобы не разрыдаться. Я шагнул к ней и осторожно взял за плечи. – Эй, эй. Тише, успокойся. – мне пришлось сказать это как можно ласковей. – Я понял. А как давно ты знаешь Лену? – С детства, – всхлипнула Алиса. – Мы выросли в одном районе, учились в одной школе… Даже в вуз пошли вместе, были лучшими подружками… А сейчас я ненавижу её… и она меня наверное тоже. Девушка замолчала, по-прежнему дрожа у меня в руках и шмыгая носом. Я не знал, что делать дальше. Ничего утешительного на ум не приходило, говорить «не переживай, найдется твой единственный» было глупо, а «всё будет хорошо» было чересчур оптимистично. Да и говорить всё это, когда сам тоже являешься причиной этих слёз… Словом, от всего этого я уже не знал куда деться и как закончить этот разговор. – А почему у тебя не получается знакомиться с парнями? – спросил я, только чтобы не молчать. – Не знаю! – всхлипнула Алиса. – Мне все говорят, что я слишком резкая, постоянно иду на конфликт, что я не умею нормально общаться… Лена, та вообще однажды сказала что у меня повышенные требования к окружающим! Разве это так? Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое те, кто мне противен! На каждого нормального парня приходится десяток озабоченных имбецилов! Вот только нормальным наплевать на меня!! – Алиса, послушай. У тебя на самом деле масса достоинств, просто ты не умеешь ими распорядиться. Ну, к примеру… – Кому нужны мои достоинства, когда рядом есть Лена? – воскликнула Двачевская, и отшагнула от меня. – Ты сам с самого начала был с ней, а на меня и глядеть не хотел! – Неправда, – я посмотрел ей в глаза. – Ты тоже была мне симпатична. И будь ты чуть менее резкой, неизвестно что было потом. Почему бы тебе не попробовать быть мягче с людьми? – Тебе легко говорить. – Алиса отвернулась. – У тебя уже есть Лена. Как бы я не изощрялась, ты же её не бросишь ради меня, верно? – Верно, – согласился я. – Не брошу. – Ну и всё тогда! Зачем тогда вообще говорить об этом? – она взмахнула рукой. – Прости, что вообще затеяла этот разговор. Пойду уже. – Стой! Алиса, подожди, – я встал перед собравшейся сбежать Двачевской. – Ты права, я не оставлю Лену только чтобы быть с тобой. Но мне не всё равно, что будет с тобой потом. И я хочу тебе помочь. Да и ты сама не стала бы уважать человека, который меняет подруг как перчатки, разве нет? Девушка замялась, глядя на меня. Руками она теребила галстук, повязанный на рукав поверх гимнастерки. Видно, мои слова всё же задели какие-то струны внутри неё. – Тебе не всё равно? – задумчиво произнесла она. – Хочешь сказать… я тебе небезразлична? – Я бы хотел быть твоим другом, Алиса. – твердо сказал я. – Только не подкалывай на тему «дружбы с противоположным полом»… я хочу помочь, правда. И если я хочу быть твоим другом, то да, это значит что ты мне небезразлична. – Думаешь, мы сможем дружить? После всего что было? – в голосе Алисы сквозила горечь. – Не знаю, – признался я. – Но после всего что было, мы точно не сможем делать вид будто ничего не случилось. Тут уже либо становиться врагами, либо друзьями… а врагом для тебя я быть не хочу. Алиса всхлипнула и подняв голову, посмотрела на меня. В слабом свете луны стали видны ее щеки с блестящими мокрыми дорожками. В светло-карих глазах была боль, и в то же время благодарность: – Спасибо… Семён. Ты хороший… – она вздохнула и убрала челку с лица. – Я бы хотела… быть твоей девушкой. Прости, что я была такой дурой… – Не за что, Алис, – я устало потёр лоб. – Ты тоже прости. – Семён… – Алиса вдруг нерешительно шагнула ближе и оказалась совсем рядом, кусая губы. – Можно… я тебя поцелую? – Гм! – потратив некоторое усилие чтобы преодолеть ступор, я уставился на Двачевскую. – Ты уверена? У Алисы задрожали губы – это было заметно даже в полумраке. Она торопливо отвернулась, скрыв лицо в тени. – Ладно. Забудь, – ее голос стал глухим. «Хотя какой вред может быть от одного поцелуя? Она же не после полбутылки водки ко мне трахаться лезет, в конце концов. Возможно, это будет последним ее хорошим воспоминанием за долгое время, к чему ее лишать этого?» – В смысле… Если ты обещаешь что не будешь давить на меня и напоминать об этом позже… то можно. – Правда? Я молча кивнул. Алиса судорожно сглотнула, медленно положила руки мне на плечи и прижалась своими губами к моим. Я не стал обнимать её и шевелиться, лишь позволил себе ответить на ее движение губами. Алиса слегка царапнула ногтем мне по шее, опалила щеку горячим дыханием – и наконец оторвалась от меня. – Спасибо… – прошептала она. Ветерок пронесся над полем, заставив нас обоих поёжиться. Где-то позади нас с шорохом осыпалась земля, очевидно сдутая ветром. Алиса подняла руки и утерла слезы с лица. – Спасибо, Семён. – повторила она. – Я, пожалуй, вернусь к Ульяне. Спасибо еще раз, что ты… Алиса вдруг прервалась на полуслове. Её глаза расширились, и она застыла на месте, с ужасом смотря куда-то мне за спину. – Алиса? Она ничего не ответила, с отвисшей челюстью уставившись на нечто позади меня. На душе заскребли кошки сильнейшего дурного предчувствия, и я стал медленно разворачиваться, заранее испугавшись того что я увижу и готовясь к самому худшему. Но как выяснилось, к самому худшему нельзя быть готовым. В проходе позади меня стояла Лена. С пистолетом в вытянутой руке. Она ведь только что спала на скамейке возле костра! Как она сумела подобраться так тихо, что мы ничего не услышали? Откуда, чёрт возьми, у неё взялся пистолет? Я ведь забрал ее «парабеллум» и закрыл в тумбочке! Что она будет делать? Выстрелит в Алису? Или в нас обоих? И что делать мне? Все эти вопросы пронеслись в голове, пока я в ступоре смотрел на Лену. Сколько это заняло времени, сказать было сложно. Но к тому, что произошло дальше, я не был готов, и не успел ничего сделать. Лена рванулась вперед, в один прыжок преодолев разделявшее нас расстояние. Меня очень ловко ткнули под колени, в результате чего я растянулся на дне окопа. Лена перескочила через меня, что-то прошипела (я не успел увидеть этот момент, поскольку лежал носом вниз), а затем до меня донесся удаляющийся топот двух пар ног – вторая шаркала и ступала не в лад. Моя подруга уволокла за руку ошеломленную Двачевскую, и обе девушки скрылись в темноте прежде чем я успел опомниться. «Вот это поворот!» – выдал мой мозг в режиме робоцыпа, после чего перестал откликаться на все попытки его завести. Я тупо сидел на земле и смотрел в одну точку. В голове было то отвратительное чувство, когда находишься в жутко неприятной ситуации, и нужно что-то делать чтобы она не стала еще хуже, но что именно делать – ты не знаешь. Как это выглядело со стороны Лены? Семён уходит к Алисе отнести еду, пропадает, а через некоторое время уже целуется с ней? Содержимое желудка подкатило к горлу. Ясное дело, я не был влюблен в Двачевскую и даже не хотел её. Но как это объяснить любимой, особенно если всё это произошло на ее глазах? Ладно. Попытаться стоит в любом случае. Желательно до того как Лена сделает что-нибудь с Алисой в припадке ревности. А для этого их обеих нужно найти. Вот только где они? Вокруг темнота, а я пытался собрать мысли в кучу слишком долго… Я встал, приложил руки ко рту и громко закричал: – Лена! Алиса! Где вы?! Тишина была мне ответом – хотя наверняка меня было слышно очень хорошо. Почему-то мысленно представилась картина, как Лена прижимает ствол к шее Алисы и шепотом говорит, что застрелит её едва та попробует пикнуть. Я набрал воздуха побольше и закричал изо всех сил: – Лена!!! Ответь!!! И снова мне никто не ответил. Похоже, мне придется искать самому. И лучше бы мне поспешить. Я побежал по траншее. Вокруг не было ни души, хотя по идее вокруг должны были стоять посты красноармейцев. Проклятье, где они все, когда так нужны? Мне нужно найти Лену с Алисой! Они не могли далеко убежать, они точно не могли, ведь Алиса уже должна была опомниться и начать сопротивляться. Лене придется остановиться и найти более укромное место чтобы выяснить отношения с ДваЧе. И вот это место я не должен пропустить. …Но я пробежал наверное уже метров пятьсот, и всё ещё не мог их найти. Гимнастерка на спине намокла, дыхание сбилось. Мне пришлось замедлить свой бег, а потом и вовсе пойти медленным шагом. Я уже начал отчаиваться, когда услышал впереди слабый шум. Он исходил от небольшого блиндажа, которым, как мне помнилось, заканчивался левый фланг нашей позиции. Внутри были слышны женские голоса. Я с колотящимся сердцем подошел ближе, стараясь не шуметь, и прислушался. – …маешь, я тебе поверю? – холодно произнес голос Лены. – Я правду говорю! – донесся голос Алисы. – Я всего лишь хотела извиниться перед ним! Лен, прошу тебя, верь мне, я больше не собираюсь лезть к нему, клянусь! Эти игры кончились! – Игры действительно кончились, – оборвала её Лена. Разговор на время прервался. Но воздух, казалось, трещал от напряжения. Я шагнул ближе, следя за тем чтобы не нашуметь. Внутри было слышно частое дыхание обеих девушек. Наконец Алиса напряженно спросила: – Что ты будешь делать? Раздался щелчок – как будто из оружия вынули и вставили обратно магазин. Лена ничего не ответила. – Скажи хоть что-нибудь! – воскликнула Двачевская. – Если хочешь, плюнь мне в рожу, как мы договаривались. Я ведь проиграла! – Плюну, – голос Лены стал низким, и в нем появились угрожающие нотки. – Пулей. Только вот еще не определилась, в какую часть тела. – Подожди, ты что, серьёзно? – Алиса же наоборот испугалась. – Нет, я шучу. – с сарказмом произнесла Лена. Воспользовавшись тем, что девушки пока были заняты разговором, я смог приблизиться вплотную к блиндажу. Он представлял собой обычную щель в земле, только углубленную и расширенную – там внутри было места максимум для трех человек. Никаких дверей не было. Если я ворвусь внутрь, скорее всего Лена не успеет среагировать… если не услышит топот ног. Тогда шансы нарваться на случайную пулю многократно возрастают. Может, ну его тогда? Зачем отыгрывать Рэмбо, когда можно просто поговорить, не будет же она в конце концов удерживать Алису как заложницу? Тем временем разговор внутри продолжался. – Так что ты задумала? – сказала Алиса. – Хочешь мстить? Но ведь мы сейчас в компьютерной программе, как ты это собираешься проделать? – Хо-хо, – насмешливо протянула Лена. – Это как раз было бы мне на руку. Представь – не останется следов, синяков, порезов, подбитых глаз. И в то же время я могу тебя так отделать, что ты это надолго запомнишь. – А ты уверена, что получится? – на миг в голосе Алисы проснулась прежняя уверенность. – Я ведь тоже ходила на бокс. Еще вопрос, кто кому врезать сможет. – Не забывай, дура – у меня пистолет. – То есть… ты просто застрелишь меня? Но… – Нет. Не надейся так просто отделаться. Если я тебя застрелю, ты проснешься. А если я тебя только раню – допустим в ногу… или обе… Боль, она ведь в голове. Как думаешь, насколько сильно тебе может сделать больно симуляция если я прострелю тебе коленные чашечки? Давай-ка проверим! – Стой!.. – закричала Алиса. – Пожалуйста, не надо! – Почему не надо? Сначала ты отшивала его, потом увидела что он мне понравился и заключила это идиотское пари! – голос Лены становился всё выше. – Потом ты сама начала увиваться за ним, но у тебя не получилось, и ты стала говорить мне, что у нас с ним ничего не получится, что ему всё равно! А теперь, когда ты уже поняла, что тебе он не достанется, ты решила напоследок засосаться с ним? Может еще и сиськи свои хотела ему показать? – Т-ты с ума сошла! Лена, я никогда бы… – Заткнись. Раздался резкий звук – как будто кому-то дали пощечину. Алиса вскрикнула и замолчала. – Заткнись, – тяжело дыша прорычала Лена. – Просто молчи. Вообще ни слова, а не то я сорвусь и застрелю тебя. Алиса вновь заплакала. Я вновь медленно двинулся вперед, подбираясь к входу. Под ногой с легким хрустом рассыпался ком земли, и во мне всё застыло. – Сёма, можешь не прятаться. Я знаю, что ты здесь, – после длительной паузы устало произнес голос Лены. – Тебя было слышно, как только ты пришел. – Кгм… Ну ладно. – я откашлялся. – Ты не могла бы отпустить Алису? – Зачем? – помедлив, спросила Лена. – Ну… – я замялся. – Потому что это не совсем правильно: простреливать колени за такое. К слову, можно мне войти? Лена не ответила. Я стиснул зубы и медленно вошел в проем входа, держа руки на виду. Внутри было темно – единственным источником света было узкое окошко-амбразура. Впотьмах я столкнулся с Двачевской. Девушка стояла на коленях, скорчившись у стены. – Вот так достаточно. Стой. Лена стояла у окна, держась в тени. Выражения её лица я не видел. Слабый лунный свет падал в отверстие, и в его сиянии кисть со сжатым в ней пистолетом казалась белой. Я остановился. – Лена… зачем тебе всё это? – Ты не знаешь её. – девушка в тени покачала головой, всё так же целясь в сторону Алисы. – А я знаю. Она будет пытаться получить своё любыми методами. Разве ты сам не понял этого сегодня днем? – О чем ты? – я недоумевающе покосился на Алису. – Разве она не сказала тебе, зачем взяла с собой? Я догадалась с самого начала, что это попытка перетянуть тебя к себе. Но ты был уже далеко… А потом ты вернулся таким измученным, что я решила отложить разговор об этом. Вот и отложила, – со стороны Лены послышался грустный смешок. – Но думаю ты уже кое-что узнал о ней, иначе она бы не стала извиняться. Верно, Алиса? Двачевская ничего не ответила, продолжая шмыгать носом в моих ногах. – Да, она пыталась убедить меня сбежать с ней и Ульяной. – сказал я. – Естественно, я отказался. – А сейчас ты решил ее пожалеть. – пальцы на рукояти «парабеллума» с хрустом сжались. – Ты добрый, Сёма… но она заслужила другое. – Что же? Пулю в голову? – я шагнул вперед. – Вы были подругами! – Стой! Пистолет дернулся, нацелившись мне в грудь. Я замер. – Дай мне договорить. – прежним холодным тоном продолжила Лена. – Даже если она сказала что хочет извиниться, я не верю ей. Слышишь, ты! – вдруг закричала она, обращаясь к Алисе: – Я не верю тебе! Ты снова попытаешься отнять его у меня! Ты завидуешь мне, хотя я до сих пор старалась относиться к тебе хорошо! Ты мне больше не подруга, ты просто… – и девушка прошипела смачное ругательство. – Лена. – я поднял руки ладонями вверх. – Пожалуйста, успокойся. Мы все втроем знаем, что Алиса поступила дурно. Но… разве ты сама не чувствуешь что это безумие? Она ничего не ответила. Пистолет всё еще был направлен на меня. Лица Лены я до сих пор не мог разглядеть, и это не прибавляло оптимистичности. Тем не менее, мне ничего не оставалось кроме как продолжать говорить, надеясь что у ней в голове еще осталось немного благоразумия: – Тебе не обязательно делать то, что ты делаешь. Попробуй представить, как это выглядит со стороны! Это ничем не лучше того что делала Алиса! У тебя есть причины злиться на неё, как и у меня, но это не значит, что ты должна в ответ её мучить! Пистолет в вытянутой руке задрожал. – Почему? «В смысле почему? Я ведь только что тебе сказал!» – Потому что… – я задумался, подбирая аргумент. – Потому что это не идёт тебе. – Нет… Почему ты защищаешь её, Семён? «А… понятно» – Потому что я люблю тебя. И знаю что ты любишь меня. И не хочу, чтобы ты ради этой любви делала больно другим. Лена шумно вздохнула и шагнула вперед. Наконец я смог увидеть ее лицо – она плакала. Пистолет качнулся, опускаясь в сторону всё так же сидевшей на полу Алисы позади меня. – Отойди, Семён… – прошептала Лена. – Нет. – Отойди в сторону, я должна сделать это… – Я не дам тебе. – грудь сковал неприятный холодок. Я медленно шагнул вперед, загораживая собой Двачевскую. Лена задрожала, тяжело дыша. «Парабеллум» плясал в руке, выписывая стволом восьмерки. Если сейчас я схлопочу пулю в грудь, это будет достойное завершение сегодняшнего идиотского дня. Секунда. Другая. Третья. Выстрела всё ещё не было. Позади меня зашевелилась Двачевская. Лена посмотрела в ту сторону, закрыла глаза… и опустила пистолет. – Ладно… Я шагнул еще ближе и коснулся её плеча. И тут словно прорвало плотину – Лена буквально упала мне в объятья, повиснув на плечах, и разрыдалась. Я прижался лицом к ее мокрой щеке, гладя спину и шепча успокоительные слова. «Что ж, хорошо что обошлось». – Скажи ей… пусть уходит… – шептала Лена в промежутках между всхлипами. – Пока я… не передумала… Всё еще обнимая девушку, я обернулся. Алиса стояла у стенки, со странным выражением облегчения и печали на лице глядя на нас. – Ты слышала? Уходи! – сказал я. Алиса медленно повернулась и пошла к выходу. Перед тем как уйти, она бросила на меня взгляд. В ее глазах была грусть. – Пойдем и мы, – сказал я, когда шаги Двачевской стихли в ночи. – Ты как, в порядке? – Не знаю… наверное, – пробормотала Лена. Непонимающе взглянув на пистолет, который до сих пор был в её руке, она спрятала его в кобуру под мышкой. Я взял её за руку и мы медленным шагом вышли из блиндажа и направились по траншее обратно к костру. Проходя мимо поста, мы услышали встревоженный голос Ульяны, и тихий плач. Лена покосилась на меня. Я не стал останавливаться, под руку с девушкой пройдя мимо. Костер едва тлел. Возле него, укрытая шинелью, дремала Мику, баюкая в руках тяжелый ствол противотанкового ружья. Больше никого рядом не было. При нашем приближении она открыла глаза. – С возвращением. – произнесла она. – Лена, всё хорошо? – Да, – вяло отозвалась моя подруга. – А где все? – спросил я. – Спать ушли. Пришел сержант и сказал, чтобы все шли ночевать в землянку. Я там не стала оставаться – темно и тесно, совсем места нет. Лучше на свежем воздухе где-нибудь полежу и посмотрю на звезды. Они здесь такие яркие… И воздух приятный, а в землянке землей и сыростью пахнет. А вы где будете спать? – Не решили еще, – я покачал головой. – Ложитесь здесь! – предложила Мику. – Я там на ящиках постелила, места как раз на двоих хватит. Вам ведь можно, да? – и она улыбнулась, впервые с момента гибели Шурика. – А ты? – удивился я. – А я себе еще одно место присмотрела. – хихикнула японка и встала, держа свою огромную пушку. – Лена, Семён, спокойной ночи! – Спокойной… – растерянно пробормотал я. – Спасибо, Мику. – Не за что! – Мику на ходу чмокнула Лену в щеку. – Пока! Когда кусты с шуршанием скрыли девушку от нас, Лена взяла меня за руки и потянувшись на носочках, поцеловала в губы. – Ты хороший, Сёма! – произнесла она. – Пойдем спать? – Давай! – улыбнулся я. Она лукаво подмигнула и отпустив меня пошла к тому месту, где на досках был раскатан валик простенького матраса и лежала скатка вместо подушки. Я проводил взглядом её изящную спину в гимнастерке, и на минуту задумался над тем, как быстро она отошла от стресса. Или её тараканы сейчас отпустили разум, уйдя на время глубже в подсознание? Неважно. Главное что я знал – сейчас Лена снова является собой и может контролировать себя. В тот раз я наверное впервые по серьёзному задумался, какой может стать жизнь с девушкой которая имеет не до конца устойчивую психику. Наверняка многие мои сверстники, те же самые аноны с борд начали бы шутить про характер яндере-тян, считать что я связался с поехавшей, и всячески насмехаться над фактом этого. Хорошо, когда твоя девушка эмоционально стабильна и готова помочь, как Славяна. Или всегда общительна и жизнерадостна, как Мику. Или на худой конец просто не закомплексована, как Ульяна. Гораздо сложней, когда твой любимый человек имеет тучу скрытых уязвимых мест, и ему больше не на кого положиться, кроме как на тебя. Разве можно отступить, сдаться, бросить, когда это означает страдания и возможно смерть того, кто тебе доверился? Я сделал свой выбор. И не стану его менять. Тем временем Лена откинула шинели, служившие на этой постели одеялами, и принялась снимать с плеч лямки кобуры. Глядя на неё, я вдруг вспомнил традицию, принятую в вооруженных силах Израиля, когда каждый солдат никогда не должен расставаться с личным оружием даже в увольнительной. С учётом того что служат все, даже девушки, зрелище молодой пары, прогуливающейся по бульвару с винтовками за плечами в тех краях – обыденная реальность. Мимоходом я пожалел что наши законы этого не допускают. Лена в гимнастерке с обтягивающими ремнями портупеи выглядела очень волнующе, почти эротично. Закончив с оружием, Лена обернулась ко мне. В красном отсвете костра я увидел её улыбку, и как блестят ее глаза. Она поманила меня рукой. – Иди ко мне, Семён. Я подошел, чувствуя как внутри всё дрожит от предчувствия чего-то важного. Лена сняла с меня ремень автомата, и уложила его на крышку ящика рядом. – А мы тут не замерзнем? – мне пришлось откашляться, чтобы произнести это внезапно пересохшим ртом. – Не замерзнем. – Лена поцеловала меня в щеку. – Ложись. Скинув с ног ботинки, я забрался на постель. Лена разулась и поднялась надо мной. Взяв шинель, она накинула её себе на плечи. – Закрой глаза… я хочу сделать тебе сюрприз. – Хороший? – Очень! – девушка жарко сверкнула глазами, отчего у меня сердце забилось быстрей. Закрыв глаза, я слышал шорох ткани, как Лена щелкает пуговицами гимнастерки, а потом наклоняется ко мне и расстегивает ворот. Мои руки потянулись вверх, и гимнастерка с шелестом сорвалась с меня, снятая сильными пальцами. Грудь овеял холодный ночной воздух, и по коже забегали мурашки. Потом ко мне прижалось горячее девичье тело, а к губам приникли настойчивые и жаждущие поцелуев губы. Тонкие женские пальцы торопливо, даже резко рванули пряжку ремня. Моя рука скользнула по теплому и гладкому боку, прикоснулась к груди, ощущая её нежность и упругость. Девушка в моих объятьях ахнула и еще теснее прижалась ко мне, тяжело дыша и ритмично выгибаясь в такт ласкам. Окружающая действительность растворилась в огне страсти и наслаждения, сузившись до крохотного мира, полного счастья и радости единения. Мира, где были только я и любимая. Лена оказалась права. Нам было тепло и уютно под шинелями в эту безумную ночь. И когда мы, уставшие и опустошенные наконец заснули, я почувствовал как падают последние барьеры, отделявшие нас друг от друга. Неважно, что случится потом – этой ночи у нас уже никто и никогда не сможет отнять. Впереди был последний день практики.