Глава 6
19 сентября 2015 г., 10:53
Глава 6 – День Пятый
Сознание возвращалось медленно и болезненно. Ощущения были странными. Тело было словно изрублено на кусочки мясницким топором и пропитано концентрированной болью, будто соусом для маринада. Одновременно оно было словно чужим, принадлежащим кому-то другому, кого ты хорошо знаешь, но не им не являешься. Тяжесть, зажатая в тиски невидимыми путами – и отдельно плавающий в переливающейся всеми цветами радуги мгле мозг, в окружении теней, отзвуков и расплывающихся образов. Это было похоже на пробуждение из глубины кошмара, который ты смутно осознаешь, но не имеешь достаточно сил ни на то чтобы вырваться, ни даже на то чтобы по-настоящему испугаться. На то, чтобы пошевелиться, сил тем более не было – к тому же было ощущение, что едва вернется чувствительность, вернется и боль.
«Кажется, он просыпается».
В окружающем меня клубящемся мареве что-то изменилось. Нет, перед глазами всё так же танцевала разноцветная хмарь, сквозь которую ничего не было видно. Просто я вдруг почувствовал, что моё тело изменило своё положение. Видимо, до этого я лежал; теперь меня усадили, придерживая в вертикальном положении.
«Осторожней! Ваня, держи его крепче, он всё еще без сознания».
«Да успокойся, держу я его!»
«Надо дать ему попить. Медсестра сказала, что его надо постоянно поить водой».
«А он не захлебнётся в таком состоянии?»
«Давай это лучше у него спроси, когда он будет в состоянии ответить. И вообще, пора бы ему уже проснуться – двенадцать часов лежит!»
«Иван!» – говорившая была явно раздражена. – «Вообще-то его ранили сегодня ночью!»
«Расслабься, ничего с твоим парнем не случится».
«Семён! Сёма! Просыпайся!» – девичий голос совсем рядом прикоснулся к моим ушам, лаская их.
Такой знакомый голос…
Я попытался открыть глаза. Веки были такими тяжелыми, будто к ним было привязано по кирпичу, но со второй или третьей попытки мне это удалось. Сначала перед взором замаячила жёлтая пелена с яркой звездой в самом центре. Потом четкость зрения улучшилась, и жёлтое пятно превратилось в потемневший от времени потолок с расползающимися по нему подтеками воды и трещинами на штукатурке, а яркая звезда – в лампу с поржавевшим плафоном. Похоже, меня принесли в бомбоубежище под административным корпусом пионерлагеря. В серьёзной же я был отключке, раз не помню как сюда попал после того злосчастного полета.
Сразу заныла лопатка, в которую попала пуля. Чёрт, а что же было потом? Лена довела самолёт до аэродрома впотьмах, без карты, и сама посадила самолёт? Если так, она молодец…
Перед глазами появилось светлое пятно с обрамляющим его фиолетовым ореолом. Нечто теплое коснулось моих губ, и я, догадавшись что это, потянулся в ответ. Горячие руки схватили меня, и девичья голова зарылась между моей головой и плечом, рассыпав волосы по груди.
– Ого, очнулся наконец! – с другой стороны в поле зрения вплыла ухмыляющаяся физиономия Ерохина. Было немного непривычно видеть на этом некрасивом лице смесь облегчения и искренней радости.
Обнимая прильнувшую ко мне Лену, я обвел глазами комнату. Кроме нас с Леной тут был ещё Ванька-Смерть и Славя. Больше никого. Я лежал на старой пружинной кровати. Моя грудь была туго замотана в какую-то повязку. Под лопаткой была ноющая боль, голова кружилась, и мне было очень нехорошо.
– Здорово, братан! – Ерохин по своей привычке слегка ткнул кулаком в плечо в знак приветствия. – Ну и заставил же ты нас поволноваться! Честно сказать, я тебя в таком хреновом виде никогда еще не видел.
– Постеснялся бы, Ваня. Здесь девушки есть, – раздалась негромкая реплика Слави.
– А чего такого? Я же не… – Ерохин осекся. – Понял, не дурак. Молчу.
– Кххх… Какого… – мой язык отказывался повиноваться, и произнести сколько-нибудь длинную фразу было проблемой. Поэтому мой вопрос: «Какого чёрта я делаю в пионерлагере в бункере?» пропал втуне.
Но, как ни странно, Лена поняла, о чем я спрашиваю.
– Ты долго был без сознания. – сказала она, гладя меня по голове. – Когда мы… когда я привезла тебя, на аэродроме сказали, что не смогут тебе помочь. Их командир выделил машину, чтобы отвезти тебя сюда. Я помогла тебя погрузить, и сидела с тобой, потом мальчики перенесли тебя сюда, и я ждала, пока ты не очнёшься. Тебя осмотрела медсестра, и сказала, что тебе ничего не грозит, и посоветовала поить почаще.
– Ага… А как ты тогда… самолёт…
– Я разбила его при посадке. – Лена потупилась. – Прости.
Молча протянув руку, я погладил девушку по щеке. Она подняла на меня взгляд посветлевших глаз и увидела, как я улыбаюсь ей.
– Славя, передай мне стакан с той тумбочки, – сказал Иван. – Ага, спасибо. Пей, Семён.
В мое горло полилась свежая холодная вода, от которой сводило зубы – должно быть вода из петлянки. Сделав несколько глотков, я закрыл рот, и стакан тотчас убрали.
– Спасибо, – я с радостью отметил, что говорить стало легче. – А почему в бомбоубежище?
– Теперь наш лазарет находится здесь. Виолетта Церновна распорядилась, чтобы его сюда перенесли. Так что мы вчера полдня перетаскивали вниз все эти коробки и упаковки с лекарствами.
– Понятно, – я помолчал, собираясь с мыслями. Голова была всё еще словно закутанной в вату. Было тяжело сосредоточиться на какой-то одной мысли, и я боялся снова заснуть, упустив что-то важное.
– Как тут вообще дела?
– Нормально, – Ерохин пожал плечами. – Нам всем наконец выдали красноармейские книжки, подкинули оружия. Только теперь от казармы не продохнуть. Сержант этот, с пополнением прибывший, достал уже: туда нельзя, это нельзя, это не по уставу, то не положено… Задрал уже, козёл. Мы у него насилу допросились, чтобы тебя проведать, как ты тут после ранения оклемываешься.
– Спасибо, – я вздохнул и выпрямившись на своей койке, протянул Ивану руку. – Действительно спасибо. Вы классные друзья.
– Не за что, – хмыкнул Ванька, пожимая мне руку. – Но за тобой косяк, Семён.
– В смысле?
– В том, что книжки, стволы, паёк и прочее – это благодаря Алиске. Она молодец, обо всём договорилась. В отличие от тебя. Тебя ведь за этим посылали, разве нет?
– Не понял, – я исподлобья уставился на Ивана. – Хочешь сказать, мы с Леной там дурью маялись, а не делом занимались? Так, что ли?
– Со слов Алисы: пока она не пришла и не поговорила, ничего не сделали. Так она сказала. – Ерохин пожал плечами. – Такие вот выводы.
– Она так сказала? – я резко дернул рукой и скривился от боли. – Мы вообще-то подходили с этим к их интенданту! Так что мы вместе договаривались, а не она одна сама по себе! Кстати, где она? Я её тут не вижу.
– Без понятия.
– К слову, где ты был утром? – я решил прояснить сразу все интересующие меня вопросы. Ерохин же только загадочно ухмыльнулся.
– Потом расскажу. А пока давай, отдыхай. Нас отпустили только на полчаса. Тебе Лена книжек из библиотеки принесла и твой плеер. Шурик его передал. Жратва на тумбочке лежит, там яблоки и прочая хрень. А еще мы твои документы, форму и автомат притащили. Цени, друган!
– Благодарю, – устало откликнулся я. – Спасибо, друг.
– Ладно, поправляйся. Пока!
Иван стукнул кулаком в подставленную пятерню и пошел к двери. Следом к выходу направилась и Славя. Лена осталась сидеть рядом с моей кроватью, прикасаясь ко мне руками.
– Лена, пойдём! – позвал Ерохин.
– Я с ним остаюсь, – сказала Лена, не шелохнувшись.
– Ты чего, Лен? – стоя у выхода Иван развернулся к нам. – Серж нас с дерьмом сожрёт, если мы не все придем. Помнишь?
– Мне всё равно, – девушка поджала губы. – Я остаюсь с Семеном, можешь так и передать.
– У нас у всех проблемы начнутся, ты понимаешь? – Ерохин повысил голос.
– Тише, Вань. – Славя коснулась его плеча, и подошла к нам. – Лена, не бойся. С Семёном всё будет в порядке. Нам ведь сказала это медсестра!
– Я знаю, – голос Лены дрогнул, но она, сглотнув, вернула себе обычный тон. – Но я не хочу его оставлять.
– Сейчас придет Мику, она присмотрит за ним. Не волнуйся.
– Мне это всё равно не нравится, – рука, сжимавшая моё предплечье, предательски задрожала.
– Лена, – тихо проговорил я, чувствуя что девушку надо срочно успокоить. – Со мной всё будет хорошо. Не переживай так.
Она вздохнула и с силой стиснула меня руками, изо всех сил прижавшись ко мне. И отпустила.
– Пока… – прошептала девушка.
Я молча взял её руку и поднял в воздух оттопыренный мизинец. Полузабытый жест из далекого детства, когда дети в песочнице заключают пари.
«Держись! Всё будет хорошо! Ты веришь мне?»
Лена несколько секунд смотрела на меня, затем на её губах мелькнула улыбка, а глаза сверкнули радостью. Она зацепилась своим мизинцем за мой и крепко пожала его.
– Бывай, Семён! Поправляйся скорее! – донесся из коридора возглас Ерохина. – Лена, ты с нами?
– Сейчас она идёт, – вместо Лены отозвалась Славя, ставшая невольной свидетельницей нашего прощания. Обернувшись ко мне, она помахала рукой. – Пока, Семён.
Лена чмокнула меня в щеку и вместе со старостой вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Стало очень тихо. Я лежал и смотрел в потолок, слыша как звенят лампы освещения. В комнате пахло сыростью. Через некоторое время до меня стали доноситься звуки на грани слышимости: «кап-кап-кап» – в туалете в конце коридора из незакрытого крана подтекала вода.
Неожиданно стало очень тоскливо. Я почувствовал себя больным, до которого никому нет дела – настолько мне стало одиноко. Странное дело. До этой минуты то время, когда я мог побыть один, никогда не тяготило меня. Даже во время какой-нибудь особо зловредной болезни вроде острого гриппа и мне приходилось лежать в постели, это не было так тяжело – всегда находилось дело, которым можно было отвлечься. Можно было почитать интересную книжку, порисовать, послушать музыку с плеера. Может, потому что за окном пели птицы, ездили машины, и не было такой угнетающей тишины?
Одиночество и безделье становились невыносимыми. Решив хоть чем-нибудь занять себя, я вялым движением отбросил одеяло. Кожу начало покалывать ледяными иглами – на мне ничего не было кроме нижнего белья, а в комнате было довольно прохладно. На груди белела марлевая повязка, обматывавшая тело, тугая и шершавая на ощупь.
С большим трудом я согнулся и сел на кровати. Мои движения были медлительными и неточными. Руки и ноги, казалось, были из бесчувственного свинца. И ещё очень сильно хотелось спать. Картинка перед глазами кружилась, то становясь размытой, то снова обретая чёткость. Было сложно сфокусироваться на каком-то одном предмете.
Я подпёр себя руками и уставился на стоящую в ногах кровати тумбочку. О чем вообще думали, когда её туда ставили? Чтобы до неё добраться, нужно будет перевернуться, доползти до конца кровати, нагнуться и тогда только можно будет дотянуться рукой. Или встать с кровати и дойти своим ходом. В моём нынешнем состоянии я не был уверен, что смогу сделать подобный подвиг.
Тем не менее, я сполз с кровати и, придерживаясь за неё рукой, сделал первый шаг. В босые ступни впился шероховатый бетонный пол. Голова тотчас закружилась, и, чтобы не упасть, я вцепился обеими руками в кровать. В каждой ноге как будто было по двадцать килограмм, и двигались они как чугунные тумбы. Однако делать нечего – надо закончить то что начал.
В несколько приемов добравшись до тумбочки, я уперся ладонями в шершавую деревянную поверхность. Ерохин не соврал: сверху лежала моя аккуратно свёрнутая форма, а на ней пакет с едой. Рядом стоял стакан и бутылка с водой, к которой я тотчас присосался. Утолив жажду, я продолжил осмотр.
Моё оружие стояло прислоненным к тумбочке, и я обрадовался, что оно никуда не пропало за время моего отсутствия. С книгами же всё было интересней. Открывая тумбочку, я ожидал увидеть там кучу пыльных томов, однако вместо них на полке лежал букридер, поблескивавший серебристыми боками.
Спасибо тебе, Леночка.
Взяв планшет, я было собрался лечь обратно в кровать, но ударивший в голову дурман закружил меня и едва не опрокинул на пол. В себя я пришёл с хрипом хватая ртом воздух, стоя на коленях возле тумбочки и уткнувшись лицом в матрас. В теле была чудовищная слабость, и я понял, что обратно на кровать сам залезть не смогу. Чёрт возьми. Как же меня развезло-то, блин…
В коридоре раздался стук каблучков, и скрипнула открывающаяся дверь. В следующий миг раздался растерянный девичий голос:
– Ой! Семён, что ты делаешь! Тебе еще нельзя вставать!
– Я уже понял…
– Сейчас, погоди секундочку! Я тебе помогу! – цокот каблучков приблизился ко мне, рядом с шуршанием на пол опустился пакет, а меня под мышки подхватили тонкие, но удивительно сильные руки. Затем я плавно перенесся по воздуху и упал на скрипнувший под моим весом матрас.
Уф. Но это лучше чем валяться без чувств на холодном каменном полу.
– Мику, ты? – спросил я.
– Ага. Ложись поудобней. Да, вот так! Хорошо. О чем ты думал, когда поднимался, ведь тебе это ещё пока вредно! Разве Лена и остальные не говорили тебе? Ты ведь ещё такой слабый!
– Я не слабый! – попытался возмутиться я, пока меня укладывали спиной на кровать и укрывали одеялом. – Я, эм… просто чего-то раскис.
– Раскис, раскис, – охотно согласилась девушка с бирюзовыми косами. Удобно лежать? Дать воды? Тут тебе девочки должны были принести бутылку!
– Спасибо, не надо. Я уже…
– А, тебя уже напоили? Это очень хорошо! Я и Лена разговаривали с доктором, и она сказала, что тебя надо поить обычной водой – понемногу, но часто! Это вроде бы для того чтобы вывести все вредные вещества из организма, которые заставляют так плохо себя чувствовать. Правда я не понимаю, зачем это, ведь тебя ранили в спину, а не отравили. Но ведь доктору виднее, не так ли? Если хочешь, я могу заварить для тебя чай, здесь где-то лежали пакетики, а на кухне есть чайник и плита. Ты полежи пока, я сейчас всё принесу.
Мику сорвалась с места и упорхнула за дверь. Я облегченно вздохнул и откинулся на подушке. С непривычки было трудно снова привыкнуть к потоку красноречия одногруппницы. Хотя, как ни удивительно, это теперь не вызывало такого резкого отторжения, как если бы я слушал её трескотню в перемену между парами. Может, потому что слушать говор Мику было приятнее, чем эту глухую ватную тишину подземного бункера?
Наверное. Я не знаю.
Вскоре девушка вернулась с чайником в одной руке и коробкой в другой. Разложив это на тумбочке, Мику взяла мой стакан, кинула в него заварной пакетик чая, и залила до половины кипятком. Всё это она сопровождала комментариями в своем обычном стиле: «Говори обо всем, что взбредет в голову».
– Сахар положить?
– М? Ах, да, конечно!
– Ага, сейчас. Там на кухне была сахарница, и в ней валялся рафинад. И кто додумался его туда класть, ведь все знают, что сахарница для сахарного песка! Одну минутку.
Надо ли говорить, что Мику обернулась туда и обратно быстрее минуты?
– Приятного чаепития! – с улыбкой она протянула мне разбавленный чай.
– Спасибо, – я осторожно пригубил. Впрочем, мои опасения были напрасны – советский чай из бомбоубежища оказался не так уж и плох. Мику примостилась рядом на стуле, дуя на дымящуюся кружку в руках.
– Как себя чувствуешь? – спросила она.
– Нормально. Только голова кружится. И в сон тянет.
– Ничего, бывает и хуже, – улыбнулась девушка. – Ты поправишься, Семён.
Я молча кивнул и приложился к кружке. Где-то с минуту мы молчали, думая о своём.
– А как вообще это было? – спросила вдруг Мику.
– О чем ты?
– Ну, я про то что было ночью. Как это случилось? Я спрашивала Лену, но она не хотела объяснять. Расскажешь?
Я начал рассказ, не вдаваясь впрочем в подробности. Мику ахала, прикладывая ладони к щекам и поминутно перебивая меня вопросами. Незаметно для себя я увлекся и рассказал всю историю наших с Леной похождений за вчерашний день. Впечатления еще не выветрились из памяти, и были еще столь яркими, что стоило чуть напрячься – и в уме всплывали грохот артиллерийского огня, навалившаяся земля, вспыхивающие перед глазами масляные языки пламени и сверкающие вспышки пулеметов. Поначалу я пытался сдерживаться, но ближе к концу из меня лилось как из неисправного крана – я вывалил на Мику свои переживания и чувства в тот момент, пытаясь выговориться.
– Да… – протянула синеволосая девушка, когда наконец я замолчал и присосался к стакану с чаем. – Теперь я понимаю, почему Лене не хотелось говорить на эту тему.
– Угум. – я проглотил чай. – Извини, что всё это тебе рассказываю.
– Ничего. Тебе ведь нужно было с кем-то поговорить на эту тему. А я всегда готова оказать психологическую помощь! – Мику засмеялась и подмигнула.
– Это разве смешно?
– Нет. Но если всё время хмуриться и быть букой, то в конце концов можно разучиться радоваться жизни! Ведь что случилось? Ты и Лена живы, вернулись почти целыми, и ты скоро поправишься! Эта странная доктор, Виола, сказала что уже к концу дня ты будешь полностью здоров.
– Правда? – удивился я.
– Ну, если доктора говорят, что пациент жив и идет на поправку, то надо им верить, не так ли? Если конечно это хорошие доктора. – Мику кокетливо хихикнула, прикрывая рот ладошкой.
С ней легко было шутить. И смеяться. И разговаривать ни о чём. Через час, находясь в ее обществе, я уже забыл о своём предубеждении против неё. Мику Хацунова, «бака-бака», как ее за глаза называли недоброжелатели, оказалась вполне приятной и общительной девушкой, с которой не в напряг было говорить о самых неожиданных вещах. А еще она была очень умной и при этом не подавляла своим интеллектом, умея поддержать разговор на любую тему. За то время, пока она сидела со мной, мы успели обсудить мои увлечения видеоиграми, наших общих знакомых, и чем Zoom 505 лучше других процессоров для начинающих музыкантов. При этом Мику с таким юмором и знанием дела описывала предмет обсуждения, что я невольно ухахатывался.
«Ей бы в психологи пойти. Или в педагоги. Пожалуй, из всей нашей группы только у нее есть реальный талант к преподаванию. Не то, что у нас».
– А ты всегда такая весёлая? – после очередной шутки от Мику мне вдруг стало интересно, как она сохраняет свою жизнерадостность. – Ну, в смысле… Я никогда не видел, чтобы ты грустила.
– Нет, конечно, – удивилась девушка. – Всему есть своё время. И чтобы повеселиться, и чтобы погрустить – на всё есть свой час. Мне это чуть проще, чем другим.
– Почему?
– Не знаю. – Мику пожала плечиками. – Само получается. За плохой погодой следует хорошая, а после бури всегда восходит солнце. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее только на грусть и переживания. Ведь в ней хватает и других вещей, которым стоит радоваться! Тебе так не кажется, Семён?
– Может быть. Но у меня так не получается. А если, допустим, что-то совсем плохое, или что-то еще? Горе?
– Ну… – чело Мику омрачилось. – Горе есть горе. Тут уже ничего не поделаешь. Помню, в шестнадцатом году у меня умерла бабушка. От рака. Я раньше жила у неё в Киото. Это уже потом меня в Россию забрали родители. Я тогда несколько дней проплакала, никого не могла видеть. Ничего не замечала.
– Извини, – я прикусил губу. – Я тоже терял близких.
– Ничего, – Мику пропустила между пальцев прядь бирюзовых волос и улыбнулась. – Это было давно. Но она была хорошей. И когда я вспоминаю о ней, то тоже только хорошее. В такие минуты мне кажется, что она до сих пор со мной.
Помолчали. Я пил свой чай. Потом Мику отставила пустую кружку.
– Ещё что-нибудь хочешь спросить, Семён?
– Ну… – я поскрёб затылок, собираясь с решимостью. – Если позволишь.
– Что-нибудь неприличное? – хихикнула девушка.
– Да не… скорее бестактное.
– Дай угадаю! Это про мою болтовню?
– А… – только и сказал я. Дело в том, что мой вопрос был как раз об этом.
– Неужели угадала? – Мику прыснула в кулачок. – Если честно, я уже давно его жду. Ты гораздо тактичнее других парней. Меня об этом постоянно спрашивают: «Ты затыкаешься когда-нибудь?» «Почему ты столько болтаешь?» «Тебе не надоедает трепаться о всякой чепухе?» И прочее в подобном роде.
Я промолчал, сгорая от стыда.
– Что ж, отвечу. Никогда! – и Мику расхохоталась в голос.
– На самом деле, не всегда, – отсмеявшись, договорила девушка. – Но в таком случае, должно произойти нечто ужасное – или конец света, или у меня отрежут язык.
– Действительно ужасно, – с глубокомысленным видом заметил я. – А потом из-за туч выглянет солнце?
– Да!!! – теперь мы рассмеялись оба.
Мику взглянула на часики, что были у нее на левой руке.
– Ой. Уже четыре часа дня. А меня отпустили из части только до четырёх, – она виновато посмотрела на меня. – Прости меня, Семён, но мне нужно бежать, иначе сделают выговор.
– Да никаких проблем, беги, – я улыбнулся. – Мне нетрудно и одному полежать.
– Только не сочти, что я тебя бросаю. – Мику погрозила пальчиком. – Как только освобожусь, я прибегу. Или попрошу, чтобы к тебе отправили Лену.
– Хорошо. Спасибо.
– Пока, Семён! – Мику встала со стула, и подскочив, чмокнула в щеку. – Пойду донимать всякими глупостями Шурика. Он, поди, тоже обо мне соскучился! До встречи!
Дверь захлопнулась за девушкой. Я некоторое время слушал цокот каблучков, пока тот не стих.
Было странно и одновременно неловко ощущать заботу со стороны Мику. При том, что девушка это делала совершенно бескорыстно, не рассчитывая ни на какой-то профит, ни желая привлечь внимание. Было очевидно, что она просто не может не делиться теплотой внутри себя с окружающими.
Почти идеальная ламповая тян…
Я зарылся глубже в одеяло и закрыл глаза. Читать не хотелось, делать что-либо ещё – тоже. Пожалуй, лучшим занятием на ближайшие часы будет сон. Надо дать телу и психике отдохнуть, уж очень много всего навалилось за вчерашний день. Надо быть в форме. Надо…
Мозг не успел додумать мысль, отключившись как выдернутый из сети комп.
* * *
– Так что всё-таки с вами случилось? – спросил Ерохин сразу же, как только они втроём вышли из подвала. – О чём ты? – быстро взглянула на него Лена. – Ну, я слышал от Алисы, что ты с Семеном ночью куда-то летала, вы что-то бомбили и Семена ранило. А еще, будто вы кого-то там сбили. – Может, потом? – В смысле потом? Я хочу подробностей! А то походу как обычно пропустил всё интересное. Эх, надо было мне в деревню с Семёном ехать, мы бы там всю фашню на ножи подняли! – Это было не так весело, как ты себе представляешь. – Ну и что? – ухмыльнулся Иван и почесал щеку. – Война – это моё. И всё-таки, как всё прошло? – Давай лучше в другой раз. Я не могу сейчас говорить об этом. Прости. – Ну, вот опять, – Ерохин зевнул и скривил унылую мину. – Ты из этого делаешь такую трагедию, как будто вас там убить могли. Лена ничего не ответила, лишь метнув из-под челки неприязненный взгляд. – Ваня, тебе лучше оставить Лену в покое, – неожиданно резким голосом сказала Славяна. – Славь, ты чего? – удивился Ерохин. – Я просто интересуюсь. В этом есть какая-то проблема? – Иван. Пожалуйста. Ерохин покосился на шагавшую рядом с ним девушку с пшеничными косами, пожал плечами и отвернулся, любуясь деревьями. Славя посмотрела на Лену и кивнула. Девушка благодарно прикрыла глаза в ответ. Она была рада, что Славя оборвала неприятный разговор. Начиная с того момента как стало ясно, что жизни Семёна ничто не угрожает, Лену не отпускала злость. Когда во время вылета в ночь Семён ахнул и завалился лицом вниз, фонтанируя кровью из пробитой пулей спины, ей стало очень страшно. Не за себя – о себе Лена в тот момент не думала. Но тому, кого она любила, было больно, и всё вокруг заставляло его поверить в то, что он умирает от потери крови. И он действительно мог умереть. «Система ещё не отработана, Света. Откат к базовым настройкам вызовет сброс калибровки всего отрегулированного комплекса устройств обратной связи. Амплитуда воздействий на тело и сознание пользователя будут превышать предельно допустимые, в результате этого могут последовать нервный шок, различные шизофренические расстройства и даже гибель мозга». «Вас поняла, Анатолий Игнатьевич». Краем уха слушая болтовню однокурсников, Лена до боли сжимала кулаки, чувствуя как далеко-далеко, в секретном бункере сквозь резинополимер виртуального костюма её ногти впиваются в кожу ладоней, и изо всех сил пыталась не заплакать от бессильной ярости. Ей симулятор виртуальной реальности был знаком очень хорошо. Наверное, ей приходилось одновременно и легче, и тяжелее всех в этом лагере, расположенном на серверах лаборатории. Легче, потому что она знала, что здесь реальны только человеческие чувства и переживания. Тяжелее – потому что, как она знала, из этого мира, когда всё станет очень плохо, некуда будет бежать. Мирка, к созданию которого руку приложил её отец. Лена глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Но у неё не получалось. Она была зла на весь мир. На себя, на придурка Ерохина, на Славю (которая этого никак не заслуживала), на болтунью-Алису, на Семёна, который так глупо подставился под виртуальную пулю и теперь лежал внизу, накаченный снотворным по самые ноздри. Но больше всего на Анатолия Игнатьевича Тихонова, кандидата педагогических наук, совмещавшего должность в спецслужбах и деятельность под грифом «секретно» с работой в университете, и в самую последнюю очередь – бывшего её папой. В последнюю, потому что работа на благо страны для него была важнее воспитания дочери. Когда Лена узнала, что она попадет в виртуальную реальность на целую неделю вместе с Семёном, она очень обрадовалась. Немного странноватый, в целом симпатичный и чем-то напоминавший её саму парень ей очень нравился. Много раз она хотела предложить ему погулять вместе, или сходить в кафе после пар, но никак не могла набраться решимости, а сам он её словно не замечал. Погружение в симуляцию казалось Лене последней надеждой расшевелить его, найти с ним общий язык, и возможно, если получится… И вот теперь, когда Семён наконец начал отвечать ей взаимностью, ночное происшествие словно ударило под дых, мешая дышать полной грудью и нормально мыслить. – …А где Ольга Дмитриевна? – донесся до неё обрывок реплики Ерохина. – Вместе со всеми, на поле. Ей ведь швы уже сняли. Теперь она обычными делами занимается. – В смысле, в деканат докладные отправляет и прочей фигней? – хохотнул Ерохин. – Иван. – с укоризной посмотрела на него Славя. – В какой деканат она может докладные писать, его тут нет! Она всякие интересные вещи рассказывает. Ты помнишь, что она историк по образованию? – Нет, – короткое молчание. – Не знал. И что такого она рассказывает? – Ну, к примеру, утром она рассказывала про начало Великой Отечественной Войны. Про то, как Сталину приходили сигналы о том, что война вот-вот начнется, а он на них не реагировал. – Я бы на его месте тоже засомневался, – фыркнул Ванька-Смерть. – Почему? – Лезть на СССР в тот момент, это был жутко идиотский поступок. У Гитлера даже армия была не готова для долгой войны. Она планировалась на 44-46 год, и не с Советским Союзом, а с Англией. – Но Гитлер всё-таки полез, – Славя пожала плечиком и отвернулась от Ерохина. – Его заставили, – возразил Иван. – Те же Англия с Америкой, на чьи деньги он флот и армию после Первой Мировой восстанавливал. Если бы он не согласился, его бы убили, а на его место посадили другого фюрера. Девушка неопределенно покивала, впрочем, не проронив ни слова. – Глупо это всё вышло, – вздохнул Ванька-Смерть и поскреб бритый затылок. – Гитлеру со Сталиным надо было мир заключить, чтобы весь остальной мир к ногтю прижать, всех этих заокеанских буржуа-капиталистов. У них ведь уже договор был, только его похерили. – Вань, у меня вообще-то прадед воевал, – отозвалась Славя. – У меня тоже, и что? – не понял Ерохин. Девушка, ничего не ответив, аккуратно выдернула пальцы из ручищи Ивана и пошла вперед. – Славя, ты чего? Я не хотел тебя обидеть! Подожди! – тот бросился за Славей, догнал её и принялся что-то с жаром говорить. Лена намеренно отстала, чтобы не мешать им. Какой же всё-таки Ерохин бывает кретин. У Лены возникло желание устроить ему урок налаживания отношений со Славяной. Объяснить так, чтобы тот проникся и поклялся что больше никогда и ни за что. А для пущей доходчивости невзначай поигрывать ножом для резки картона. Потому что если тот еще раз ляпнет про Гитлера со Сталиным, то его девушка скорее всего не будет говорить укоризненные слова или со слезами ругать. Она его просто оставит и навсегда уйдет. Ну хоть бы он сам подумал, почитал мемуары участников войны или хотя бы посмотрел по сторонам, на то что происходило с ними за последнюю неделю. Разве мог быть в истории мир советского государства с фашистами? Временный союз, возможно перемирие, но мир – никогда! Впрочем, кажется, до Ивана уже дошло. Когда она догнала их, Ерохин осторожно держался обеими руками за тонкую кисть Слави и робко смотрел на неё. Девушка же недовольно косилась, однако руку не убирала. Мысли Лены вновь обратились к лежащему в бомбоубежище Семёну. Если Мику не появится, то она еще раз попросит разрешения у нового сержанта и отпросится у него до конца дня, чтобы быть с Семёном вместе. Оставлять его наедине с Мику Лена не боялась – она просто не хотела, чтобы тот лежал один. Они с Хацуновой дружили давно. Некоторых удивляло, что тараторящая без умолку «девочка-вокалоид» общается с самой тихой девушкой группы, но Лена знала, что за личиной вечно позитивной и энергичной Мику скрывается одинокая, и оттого очень похожая на неё саму девушка. Болтливость Мику была лишь следствием её желания контактировать с окружающими и делиться позитивом, которая наоборот отпугивала всех вокруг. Из-за этого у девушки-японки почти не было друзей, кроме Лены. Лена не беспокоилась за Семёна и Мику ещё по одной причине, которую звали Шурик. Хацуновой очень нравился высокий блондин в очках. Настолько, что позавчера она даже пригласила его на медленный танец – к крайнему огорчению Сыроежкина, который втайне любил Мику. Когда она вызвалась быть сиделкой у Семёна, Лена была уверена, что она искренне переживает за него как товарищ, и при этом оказывает услугу ей, как подруге. Мику присутствовала при том разговоре с сержантом, когда тот отказал Лене сидеть с ним. Лена доверяла Мику. И могла доверить ей Семёна. – Ну вот, мы пришли, – Ерохин с сарказмом выбросил вперед правую руку и провозгласил, указывая вперед: – Добро пожаловать снова! Тропинка заканчивалась у границы пионерлагеря. Дальше был небольшой пояс деревьев и густых кустов, среди которых утопал ветхий от старости двухэтажный деревянный дом. Похоже, это был старый жилой корпус – на огороженном забором пространстве стояли качели и ржавая детская карусель. Именно тут теперь квартировали защитники пионерлагеря. Дальше за перелеском было поле с паутиной окопов, отстроенных заново блиндажей и десятком сгоревших в предыдущих атаках немецких танков. – Нашли же место, где жить, – с досадой сказал Иван. – Эту халупу продувает насквозь. И за каким чертом нужно было уходить из тех домиков? Никто ему не ответил. – Ладно, пошли, – так и не дождавшись реакции на свой риторический вопрос продолжил Ерохин. – Чую, опять сейчас копать заставят… Они подошли к крыльцу и поднялись по ступенькам. В дверях Иван повернулся к девушкам. – Я пойду, посмотрю что там парни на поле делают, – он посмотрел на Славю. – А ты куда сейчас? – Ольга Дмитриевна просила ей помочь с уборкой. – ответила Славя. – А я пойду и узнаю, где Мику, – сказала Лена. – Хорошо, – кивнул Ерохин. – Тогда до скорой встречи. – Пока, Вань. Смотри, не пропадай больше, как вчера утром! Славя со смешком прикоснулась губами к щеке Ивана и ушла. Ванька-смерть посмотрел, как она идет, легко касаясь ногами поскрипывающих досок, и с облегчением вздохнул. – Мда… Пока, Лена. – Пока, – она помахала рукой. Ерохин направился через двор к кустам, за которыми было поле. Лена смотрела ему вслед. – Иван! Тот обернулся. – А где ты был вчера, когда мы с Семёном вместе уезжали? Ерохин хитро улыбнулся и шагнул ближе. – О, совсем забыл рассказать. Передай Семёну, ему наверняка будет интересно. Вчера утром я пытался открыть ту запертую дверь в бомбоубежище. Помнишь? – Да. – Так вот – она была открыта. А знаешь, что было там внутри? – Что?* * *
Я отложил планшет и лёг, закинув руки за голову. Мику давно ушла, и с тех пор никто не заходил. Сколько времени прошло, мне было неизвестно, наверное пара часов. Набор занятий был невелик – я спал урывками, а в перерывах читал и ел. На что-то большее моих всё еще закутанных дурманом мозгов пока не хватало. Тело по-прежнему отказывалось повиноваться в полной мере, и один раз я из-за этого облился горячим чаем. Было не столько больно, сколько обидно. Но всё это было пустяками по сравнению с попыткой сходить в туалет. Сама попытка не запомнилась (кажется, мне стало дурно в процессе), но её последствия были налицо. Пришлось потратить почти час, чтобы на ватных ногах доковылять до кладовой, взять там тряпку и оттереть всё, что осталось после меня. Отмывшись, я продолжил есть и читать книги. В букридере оказалась обширная подборка различной беллетристики, как отечественной, так и зарубежной. Всё же, хорошая у них в лагере библиотека. Хотя, возможно, это просто те книги, что читает Лена. Ради интереса я зашел в «Избранное», нашел там «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл, и не читая вышел: не моё. Особенно интересным был раздел с современной отечественной фантастикой. Но после десятка прочитанных по диагонали томов надоел и он. Многие книги я читал раньше, особенно из раздела про всевозможные «войны будущего». Большинство из них так или иначе повторялись в идеях, штампах, особенностях сюжета. Если отвлечься от частного и взглянуть на картину в общем, то вид был не из лучших – авторы были откровенно скучны, а творчество их - заурядным. Хуже того, все они в той или иной степени поднимали тему «Русских людей обижают», в особых случаях «Медведь снова зол». Или даже – «Как нам обустроить Россию». Русская фантастика деградировала. А ведь когда-то я любил читать такие книги. Хотелось верить, что мы по-прежнему впереди планеты всей и можем от души вломить кому угодно. И не хотелось выходить из этого уютного мира, где мы всех побеждаем, выходить в реальный – с обвалившимся рублём, экономической блокадой и новостями про локальные конфликты на границах. Впрочем, и эту фантастику уже тогда было не сравнить с произведениями Стругацких, Ефремова, Булычёва, Толстого. Ощущение чего-то светлого, бесконечно далекой мечты, в которую верили советские писатели, было не сравнить с угрюмым посылом: «Вот убьем всех ворогов, и вот тогда-то заживем» нынешнего поколения фантастов. Наверное, всё дело в желании реванша. Фантастика всегда отображала проблемы реального мира, если и не в основной идее, то в декорациях. За последние два десятилетия нам успели нанести ряд чувствительных поражений. Сейчас очень многие желали возрождения Могучей (с большой буквы) и Независимой России, а не плетущейся в хвосте мировой политики державы. Варианты этого возрождения описывались самые разные, начиная от «инопланетяне всё сделают за нас», и до «всех в труху, а сами из пепла». Желание вполне естественное, и в чем-то даже логичное, но занятие в очередной раз читать про возрождающих Империю монархистов или про стирание Вашингтона мегатоннами уже набило оскомину. Случаев, когда патриотические идеи подавались не в таком открыто-истеричном виде, а в прикладном, не вызывающем отторжения, были единицы. К сожалению. И этих книг не было на букридере. Поглощать и далее ударные дозы футуристического ура-патриотизма я уже не мог. Это занятие навевало слишком грустные мысли. От одной я никак не мог избавиться. Реваншизм. «Германия никогда не примирится с унижением». Цитата из «Гиперболоида инженера Гарина» заставила меня еще больше приуныть. Высказанный за каких-то пятнадцать лет до начала Второй Мировой войны, этот лозунг с незначительными поправками вполне подходил и к нынешней России. К чему он мог привести в моей стране, где озлобленное население много раз убедилось в продажности элиты, в лживости политиков, где уже вовсю гремели призывы свергнуть правительство и установить подлинно «народную» власть, после чего начать войну? История уже показывала много раз, что может из этого выйти. Слабый шум в коридоре отвлек меня от размышлений. Дверь была открыта, и в тишине явственно слышались тихие шаги. Кто-то шёл, негромко постукивая ботинками по бетонному полу – такой характерный звук ни с чем не спутаешь. Заинтересовавшись, я повернул голову к двери. Кто бы это мог быть? Судя по ритму шагов, шёл мужчина. Но что бы ему здесь делать? Кто-то из однокурсников пришел меня навестить? Да не, вряд ли. Ерохин (да и остальные) не стал бы приходить повторно, тем более по словам Ваньки, у них там режим и всё такое. Не отпустили бы, даже к больному другу. Тогда кто же это? Шаги приближались. У меня промелькнула мысль, что визитёр мог явиться и с недружелюбными намерениями. Что ж, раз так… Мои кулаки сжались под одеялом. Я закрыл глаза, и сделал вид что сплю. Даже стал посапывать носом для пущего впечатления. Но за дверным проемом сквозь ресницы всё же наблюдал. Кто бы ни прошел в коридоре, я его увижу. В тёмном прямоугольнике промелькнул силуэт. К моему удивлению, это был Толик. Уродливый «пионер» остановился возле двери и посмотрел в мою сторону. Возможно, это была лишь игра светотени, но сейчас его лицо выглядело особенно отталкивающим. Толик стоял у входа словно бы в нерешительности, буравя меня своими черными бельмами глаз. Я старался не подавать виду, что вижу его. Иди мимо, мерзкая морда, я сплю. Занимайся своими делами… если конечно они не связаны со мной. Толик, словно подслушав мои мысли, тихо отступил в коридор и продолжил идти, гораздо тише, чем перед этим. Вряд ли это было только затем, чтобы не потревожить мой сон. Вернее будет предположить, что он что-то задумал. Я настороженно слушал шорох удаляющихся шагов. Толик прошел по коридору дальше, но за моей комнатой была только уборная. Коридор оканчивался тупиком, в котором была закрытая гермодверь. Никто из нас не мог её открыть и посмотреть что за ней, несмотря на все попытки. Вряд ли это получится у Толика. Или же… До меня донесся скрежет и лязг открывающейся железной створки. Напрашивавшийся факт меня поразил. У Толика получилось её открыть – но каким же образом?! Вслед за скрежетом несмазанных петель раздался лёгкий топот обутых ног. Потом всё стихло. Взволнованный, я приподнялся на кровати. Что бы ни делал Толик, это связано с запертой дверью и тем, что расположено за ней. Здесь была какая-то тайна, и было бы глупо не попытаться разгадать её, когда представилась такая возможность. Стараясь не шуметь, я сполз с койки. Матрас предательски поскрипывал подо мной, и прошла не одна минута, прежде чем я смог подняться. Но наконец мои ноги твердо встали на кафель пола. Я сделал шаг к двери… …И судорожно ухватился за холодную раму кровати, тяжело дыша и покрывшись испариной от навалившегося головокружения. Ноги тряслись, подгибаясь под моим весом – словно я стоял не на ногах, а на войлочных тюфяках. Уф. Спокойно, без паники. Это всего лишь прогулка длиной в сорок-пятьдесят шагов, не больше. Я могу это сделать. Просто мне нужно прийти в себя. Медленно, ощупывая босыми ступнями пол, я шагнул вперед, придерживаясь за кровать. Ноги с трудом повиновались мне, вялые и обессиленные. Однако я мог стоять. Осторожно перебирая ногами, я прошел в проходе между койками, добрался до двери, и остановился возле неё, вцепившись в косяк. На лбу выступил пот. Так, теперь надо выйти в коридор. Можно идти, держась за стенку – это поможет мне не грохнуться. Надо следить за своим состоянием. Голова поминутно кружится, грозя отправить мне в обморок и на пол бомбоубежища. Будет забавно, если Толик вернется и застанет меня в таком состоянии. Переходя через дверной проем, я зацепился ногой за порог и чуть не полетел носом вниз. Перед взором всё завертелось, и только вовремя подставленная нога удержала меня от падения. Переведя дух, я оперся на стену и огляделся. Гермодверь в конце коридора была приоткрыта, из-за неё мерцал слабый свет. Лампы под потолком слабо звенели; за этим исключением, в коридоре больше не было никаких звуков, кроме моего дыхания. Скользя рукой по известке, я сделал шаг. И еще один. И еще. Тело протестовало, напоминая о своём неудовлетворительном состоянии и намекая, что лучше бы мне вернуться в такую уютную кровать и досыпать остаток дня. Но разыгравшееся любопытство и жажда действия толкали меня вперед на поиски приключений. Наверное, однажды причиной моей смерти будет то, что я суну свой нос не туда куда нужно. Вот наконец и дверь. Подойдя к ней, я приложил ухо и прислушался. Мне показалось, что я слышу два голоса – мужской и женский. Первый, несомненно, принадлежал Толику, но кто его собеседник? Сгорая от любопытства, я медленно, без скрипа приоткрыл створку гермодвери так, чтобы можно было просунуть голову, и заглянул внутрь. Помещение за дверью было полутемным. Единственным источником света была голограмма, висевшая в воздухе в центре комнаты. Перед ней на расстоянии пары шагов маячила фигура Толика, сидевшая за компьютером. Но честно говоря, я не обратил на него почти никакого внимания – его целиком захватила невысокая девушка в обтягивающем комбинезоне, с кошачьими ушками и хвостом, неподвижно парившая над полом. Сквозь неё были видны стены, увитые проводами и другие технические причиндалы, которых мне пока не удалось рассмотреть. – …Проверь с тридцать первой по сорок первую позицию. – Сделано, Анатолий Игнатьевич. Вывожу отчет на экран. Мне пришло в голову, что на фоне света в коридоре моя голова выделяется слишком ярко. Я потянул створку ещё на себя, молясь в душе чтобы та не заскрипела. Медленно отворив её на приемлемую ширину, я скользнул внутрь. Толик же продолжал сидеть за компьютером, сложив руки на подбородке и что-то бормоча себе под нос. Я притаился, стоя у стены за каким-то набитым аппаратурой стеллажом, дожидаясь когда у меня адаптируется зрение. Голограмма всё так же висела над проектором (круглым светящимся диском), изредка совершая движения. Они были столь естественны и плавны, что мне вскоре начало казаться что я смотрю на изображение абонента, передаваемое с живого человека. – Юля, дай мне сводку текущих событий, – сказал Толик. – Готово, – фигурка неко шевельнула рукой, и экран перед «пионером» моргнул открывающимся окном. «Юля, значит…» – Контрольную сумму, пожалуйста. – Передано. Толик принялся читать открывшиеся данные. Я же тем временем рассматривал Юлю. Цветопередача в голограмме была хорошей, и мне были видны в подробностях детали её облегающего комбинезона, который чем-то напоминал костюм виртуальной реальности. Еще у неё были длинные каштановые волосы до пояса, из которых на голове выглядывали аккуратные кошачьи ушки. Длинный шерстистый хвост расслаблено извивался, скользя по блестящему латексу. – Хреново справляетесь, «пионеры», – вдруг донеслось до меня. Я повернул голову. Толик сидел, глядя на экран, и нервно крутил в руке ручку. Его и без того несимпатичное лицо стало совсем мрачным – он был похож на школьного тренера по футболу, чьи спортсмены сливают городской чемпионат. – Хреново справляетесь! – ещё раз повторив это, он резко выпрямился и встал. – Ребята неплохо справляются, в сравнении со своими сверстниками на аналогичных сценариях, – подала голос Юля. – На этой войне не будет никаких «в сравнении»! – зло прорычал Толик. – Будет лишь один критерий – либо ты, либо тебя! Сколько очков им осталось до потери инициативы? – Сто тридцать два. – Вот о чём и речь. – Толик вышел из-за стола. Я замер, боясь шевельнуться за своим стеллажом и надеясь что меня не заметят. – Сто тридцать два! А будь это по-настоящему? Их бы размазали уже во второй день, без вариантов. – Не исключено, что они прошли бы этот этап даже при базовых установках, – возразила парящая в воздухе голограмма. – Пользователи Ерохин Иван и Сычев Семён показывают хорошие индексы приспособляемости и сопротивления. – Этого всё равно недостаточно, – уродливый «пионер» стукнул кулаком по столу. – На этой войне мы пока ещё проигрываем своему противнику. И до победы еще очень далеко… Он взял со стола стакан с водой и сделал глоток, пытаясь успокоиться. А я наблюдал и пытался понять, что же именно в нем мне так знакомо. Голос? Нет, определенно. Нечто другое, возможно, порядок построения слов, или характерные движения при ходьбе. Может, интонация… «Анатолий Игнатьевич…» Анатолий Игнатьевич Тихонов. Я изумленно вытаращил глаза. И медленно сполз на пол. Разгадка была очевидна, и лежала перед глазами. В это время наш декан (а это мог быть только он) сел обратно за стол и повернулся к девушке-кошке. – Ладно, хватит о лагере и наших проблемах, – он зевнул. – Юля, выдай, пожалуйста, подборку мировых новостей за вчера и сегодня. Текстом, только заголовки, рубрика – наука. Ключевые фразы – Россия, США, виртуальная реальность. – Вас поняла, Анатолий Игнатьевич. Перед «Толиком» раскрылось очередное окно, которое он принялся скроллить, щелкая мышкой. Я пока думал, что же мне делать. То, чему мне удалось стать свидетелем, было интересным и наводило на определенные выводы, вот только что теперь с этим нужно было делать? И нужно ли было вообще? Пожалуй, самым благоразумным было бы обсудить ситуацию с Ерохиным. Он парень свой, не выдаст. А Лене ни слова – неизвестно ещё, как она себя поведёт, когда узнает что за всеми нами с первых дней следил её папаша. – Стоп, – сказал Тихонов. – Прочитай новость под заголовком: «В Штатах создано устройство для переноса реальности в компьютер». – Да, Анатолий Игнатьевич. «Sony представила своё новое устройство виртуальной реальности. Оно представляет собой шар-додекаэдр, в котором размещены двенадцать оптических блоков, способных вести запись в высоком разрешении. Высокоадаптивный эмулятор и программа создания виртуальной 3D-среды позволяет воссоздавать на основе снимков виртуальный мир, в мельчайших деталях повторяющий реальный…» – Достаточно. Юля замолчала. «Толик» сцепил пальцы и уставился на экран с мрачным видом. – Я нашла в сети и проанализировала их наработки, – вдруг заявила неко-девушка. – Согласно моим прогнозам, они достигнут уровня «Проект «Слепок» через шесть лет. Также мои выкладки показывают высокую вероятность использования устройства Sony в военных целях. Декан хрустнул пальцами, но не сказал ни слова. Он снова встал, прошелся по комнате, и остановился перед Юлей. – То есть уже через шесть лет американцы смогут тренировать в симуляциях своих солдат? – Да. Тихонов угрюмо кивнул и снова зашагал по комнате. – Это очень плохо, – наконец пробормотал он. – Юля, ты помнишь, для чего был создан Проект «Совёнок»? – Да, Анатолий Игнатьевич. – Дело ведь даже не в патриотическом воспитании, – медленно, словно рассуждая вслух, произнес Тихонов. – Нам нужны те, кто хочет и может сражаться. Кто не нагадит штаны, едва увидит в прицеле вражеский танк или морду чужого солдата. Можно призвать парня в военкомат, обучить, дать винтовку и послать в окоп, но нельзя заставить его перестать бояться смерти. Он этому научиться должен сам – а это недели, если не месяцы боёв, в которых ему еще надо выжить, не струсить и не побежать. Совёнок решит эту проблему. Если его внедрить по всей стране – у нас на выходе будут сотни тысяч таких людей. Не маньяков, не безумных психопатов и фанатиков, как у исламских террористов, нет. Здоровых юношей и девушек, которые любят свою Родину и умеют контролировать свой страх. Тех, кто сражался и умирал в виртуальном симуляторе, кого настоящая смерть и боль уже не будут ввергать в панику. Американцы это тоже понимают. – И они тоже готовятся, – негромко проронила девушка-кошка. – Да. Проект «Слепок» был настоящей находкой. Идея того ученого, выкупленная нами и доведенная до ума, сберегла годы разработки и миллиарды рублей. Ненужно стало тратиться на рисовку уровней, на работу дизайнеров, с нуля придумывать текстуры разных типов поверхностей – теперь можно было это снять с натуры, а потом обработать в 3D-редакторе и совместить с заранее просчитанной физической моделью. Это было долго, но быстрее, чем делать с нуля, а главное – достовернее. – Теперь у них есть технология, которая для них всё еще сырая. И мы по-прежнему впереди. – Впереди. Пока. Но у нас есть всего лишь несколько лет для того чтобы подготовиться. Впрочем, это неважно. Продолжай мониторить сценарий, Юля. Я пойду посплю. И закрой за мной дверь на замок. – Да, Анатолий Игнатьевич. Увлекшись подслушиванием разговора, я встрепенулся. Декан подошел к своему рабочему месту и, на моё счастье, принялся собирать какие-то бумаги, спиной повернувшись к выходу. У меня было несколько секунд на то, чтобы незамеченным проскользнуть к двери, протиснуться и бегом вернуться в свою койку. Шуметь при этом было нельзя – от декана до меня было буквально четыре метра. Будь я в обуви, меня бы наверняка уже застукали, а так еще был шанс тихо смыться. Им надо было воспользоваться. Ну, или сидеть в своём укрытии, пока я не останусь взаперти наедине с этой… этим… гм… существом. Но в мои планы это не входило. Я набрался решительности, и на цыпочках пошел к выходу. Просочиться через щель, против ожидания, не составило труда – наверное, потому, что я был без одежды. Изнутри не донеслось предупреждающих окриков. Оглянувшись на гермодверь, я тихим сапом направился в комнату, откуда пришёл. Что оказалось особенно приятным – моё недомогание почти прошло. Голова не кружилась, и ноги вели себя как ноги, а не как мешки с песком. Обрадованный этим, я добрался до своей комнаты и заполз в постель. Прикинуться спящим в таком взбудораженном состоянии мне вряд ли бы удалось, так что я взял букридер и сделал вид, будто читаю. Подошедший вскоре из своего тайного убежища «Толик» заглянул в комнату, но не увидел ничего подозрительного. Только меня. – Проснулся? – спросил он своим хриплым голосом много курящего человека. – Как себя чувствуешь, пионер? Его тембр голоса был совершенно непохож на таковой у декана. Скорее всего, какая-то голосовая шкурка. Хотя, это вполне объяснимо, почему он скрывает свой голос – его дочь с нами в этом же лагере. – Нормально, – хмыкнул я. – Привет. – Привет, – он взмахнул своей толстой ручищей, внимательно прошелся взглядом по комнате, и, не найдя чего искал, пожал плечами и ушёл. Я слушал его шаги, пока их не заглушил визг входной гермодвери, затем сорвался с места и побежал к створке, за которой была потайная комната. Было, естественно, закрыто. Я опёрся руками на запертую дверь и задумался. Услышанное вернуло меня к разговору с Ольгой Дмитриевной. Я был пока всё еще слишком взбудоражен, чтобы анализировать услышанное, но и то, что было, присоединилось к складывающейся мозаике. А сказанные куратором несколько фраз дополнили картину и определили место для новых кусочков паззла. Проект, направленный на подавление чувства страха смерти. Военно-патриотическая игра в условиях, максимально приближенных к боевым. Вот только всё стало слишком круто, чтобы и дальше относиться к этому как к игре. В мозгу засела фраза декана насчет смерти в виртуальной реальности. А что, если это произойдет по-настоящему? Ну его нафиг, такие игры. Вчерашнего треша мне с Леной хватило по горло. Рука машинально потрогала повязку и потянулась за спину, где до сих пор ныло под лопаткой. Вообще, от такой раны я еще долго должен был валяться в постели, но и того, что я почувствовал, нельзя было назвать приятными переживаниями. А уж если бы пострадал не я, а Лена… Мои руки сжались в кулаки. Если бы пострадал не я а Лена, декан бы пережил несколько очень неприятных для него минут. И плевать, что он играючи скрутил Ваньку – если бы этот урод причинил боль моей девушке во время своего безумного эксперимента, я бы порвал его голыми руками. …Слишком много «бы». Глупо тешить свою фантазию. Надо искать выход отсюда. И бежать, взяв с собой Лену, и по возможности – всех остальных сокурсников. Для этого надо серьезно поговорить с Иваном, Леной, и втроем вытрясти из «Толика» информацию. Лязг открывающейся гермодвери и тяжелый топот обутых ног заставили меня резко обернуться. Нет, сегодня мне положительно везёт. В коридор вбежал тот человек, которого я сейчас хотел видеть. – Семён! Я выпрямился и пошел к нему, шлепая босыми ступнями. – Иван! Слушай… Начав фразу, я посмотрел на Ерохина внимательно и осекся. Лицо моего приятеля было черным от гари, одежда была перепачкана окопной глиной. В одной руке Иван держал автомат, другую нервно то сжимая в кулак, то разжимая. Глаза на грязном лице дико сверкали; в следующий миг они впились в меня. – Ты чё голый ходишь! – проорал Ванька-Смерть мне в лицо. – Одевайся!!! – Тихо, не ори! – я отшатнулся, закрыв уши – акустика в коридоре была просто дикой. – Что случилось? – А?! – переспросил меня Ерохин, в очередной раз будя гулкое эхо. – Что случилось, говорю?! – закричал я. – Одевайся давай! И ствол возьми! Да поживее, блин! Иван попытался схватить меня за плечо, но я отбил его руку и отшагнул назад. – Стой, братан! Успокойся! Спокойно, и по порядку, что там у вас? Почему ты такой всклокоченный? – Утюжат нас! – задыхаясь, выкрикнул Иван. – Бой уже час идет! Ты что тут, не слышишь что ли нихрена? – Не-а. – я растерянно покачал головой. – Меня близким разрывом оглушило, я херово слышу с тех пор. Это, короче, нам все, кто может держать оружие нужны! Нас и артиллерией, и танками давят, мы уже две атаки отразили. Там творится полный пиздец! Так что давай одевайся, бери автомат, и скорей за мной, а то боюсь мы там хер удержимся! Пошли! Подгоняемый чуть ли не силой, я зашел в комнату и стал торопливо напяливать на себя форму. Ерохин стоял рядом, нетерпеливо притопывая ногой. Взгляд моего друга блуждал по комнате, не в силах задержаться на чем-то одном, а сам он периодически покачивался то в одну, то в другую сторону как пьяный. Увидев это, я понял, что дела действительно идут плохо. Мой грубый и циничный приятель-скинхед был напуган «до усрачки». Было глупо сейчас о чем-то с ним серьёзно говорить. – Иван, – всё же спросил я. – Ты помнишь ту запертую гермодверь в конце коридора? – Чего? – тот уставился на меня. Я коротко рассказал ему, что было со мной внизу. Постепенно взгляд Ерохина приобрел осмысленное выражение. – А я там тоже был, кстати, – заявил он, выслушав мой рассказ. – Значит, Толик – декан наш? Вот сука, падла вонючая! Завел нас сюда как лохов, и наблюдает, значит? Тварь! – Угу. Что делать с ним будем? – Возьмём его за яйца и узнаем, как свалить отсюда нахер! Наверняка есть способ, надо только его узнать! – А с Виолой как быть? – С кем? – не понял Иван. – Ну, с медсестрой этой. Они ведь вместе в одной команде. Она нас еще через сканер медицинский прогнала, перед тем как мы тут оказались, помнишь? – Стой. – Ерохин медленно опустился на табурет, не сводя с меня глаз. – Она живой человек?! Я думал, она игровой персонаж, кукла говорящая! – Ну да. – Твою мать. – Ерохина передернуло, – Слушай, так это… Я оказывается не помню, как тут оказался. У меня эта, как её… амнезия! Я реально не помню ни эту Виолу, ни как я оказался в виртуалке! Твою мать! – Эй, эй, спокойно! – я выронил из рук ботинок и схватил Ерохина за ворот, вспомнив как в своё время отреагировал на эту информацию. Но Иван не торопился корчиться в приступе – только смотрел на меня, повторяя в ступоре: «Твою мать». Неожиданно его лицо сделалось жёстким. – Вот, значит, как они с нами, – не спеша, почти безмятежно проговорил он. – Значит, мы с них спросим за это. Ты готов? – Э… – я в растерянности выпустил его воротник. От вида спокойного Ерохина мне почему-то сделалось жутко – как возле спокойно лежащей бомбы с тикающим механизмом. Иван пристально поглядел на меня и встал с табурета, перехватив автомат. – У тебя внизу тут действительно ни хера не слышно, – хмыкнул он, поглядев на потолок. – Давай, обувайся быстрее и пошли. Надо кое-кого убить.* * *
Небо над полем было пасмурным, сплошь затянутым густыми облаками. От земли к нему тянулись клубы дыма, затягивая его колеблющейся иссиня-черной хмарью. Из-за этого, казалось, мир потерял свои краски, поблек, как будто картина, нарисованная талантливым художником-пейзажистом, от долгого лежания в чулане покрывшаяся пылью и паутиной. Каждую секунду с этого замыленного и обесцвеченного неба на такую же землю падали мины. Они издавали в полете тоскливый свист, словно предвещая чью-то гибель, а при ударе раскрывались цветком пламени и дыма, разбрасывая вокруг железные семена смерти. Лена лежала, скорчившись на дне окопа, уткнувшись носом в левую руку, а правой закрывая макушку. Визг летящих мин отдавался в ней мерзкой дрожью, которую никак не удавалось сдержать. Ей еще никогда не приходилось попадать в такую переделку, и Лена, со всеми своими знаниями и памятью о том, что всё это лишь очень реалистичная игра, оказалась не готова к происходящему. Из покрасневших глаз сами по себе лились слёзы, предплечье покрылось отметинами от зубов, которыми девушка впивалась в руку, когда очередная мина разрывалась о землю где-то рядом. Очередная атака закончилась несколько минут назад. Или часов – Лена не знала, сколько она уже лежит под открытым небом в этой грязной стрелковой ячейке. Уцелевшие группы немцев отступили, огрызаясь очередями автоматов, и ушли в поле, в заросшие бурьяном балки. Но бой ещё не закончился. Просто пока в дело вступили минометы, в то время как пехота отсиживалась в окопах под обстрелом. Невдалеке стрекотали два пулемета, изредка прерываемые характерным хаканьем танковой пушки – задержавшийся гость на этом поле, немецкий танк с перебитой гусеницей стоял, своим огнем прижимая к земле красноармейцев. Изредка ему отвечал расчёт ПТР, перемещавшийся с места на место, чтобы не попасть под залп орудия подбитой машины. Всё это Лена слышала, вжимаясь в холодную землю. Рядом послышался топот. Кто-то пробежал мимо, даже не заметив лежащую девушку. Лена почувствовала себя никому не нужной, никчёмной. Если она погибнет здесь, вряд ли хоть кому-то будет до этого дело. Правда, был один человек, которому не всё равно, но девушка до сих пор сомневалась, была ли его привязанность искренней, или же это было для него мимолетное увлечение, интрижка с партнером по учёбе. Раздался хруст глины под ногами. Несколько человек шли и разговаривали. Вскоре Лена различила голоса Шурика и Мику. – Этот чёртов танк мне уже всю кровь выпил. Из ПТР его не достать. Слишком толстая броня, – говорил Шурик, шумно дыша между фразами. – Надо его гранатами или бутылками подорвать. – Ты что, Саш! – горячо возразила ему Мику. – У него же два пулемета! И он своей башней постоянно крутит, разве можно к нему незаметно подобраться? Ты же сам видел, те люди, то есть солдаты, к нему трижды пытались подползти, и все погибли! – Ну а что ещё делать? – раздался странный звук, как кто-то плюнул сквозь зубы. – Пушки у нас нет. Дымовых гранат тоже. Если ничего не делать, то следующая атака будет в направлении него, и под его прикрытием немцы легко доберутся до линии окопов. Там же всего сто метров по прямой! Хорошо ещё, что ты его так классно остановила выстрелом в гусеницу. Иначе он бы дополз и начал нас утюжить. – Спасибо, Саша! Но мне просто повезло, только и всего. – Такое везение было очень кстати, – засмеялся Шурик. – Пойдем. – Стой. Там кто-то лежит. Подожди, Саш, это же Лена! Глухо бухнул опустившийся на дно окопа ящик. Ноги в ботинках легко простучали по земле и Мику упала на колени возле девушки. – Лена! – воскликнула она. – Лена, что с тобой? Ты ранена? Тебя контузило? Сейчас, родная, я помогу тебе! – Нет… – девушка вяло взмахнула рукой. – Я… Очередная мина врезалась в землю и разорвалась рядом с окопом. Все резко присели. Шурик негромко ругнулся, весь обсыпанный землёй. – Я в порядке, – докончила фразу Лена. – Мне просто страшно. – А! – Мику облегченно улыбнулась и коротко чмокнула Лену в лоб. – Это нормально. Нам с Сашей тоже страшно, но мы сражаемся, потому что так надо. Не бойся, эти мины почти не попадают в окоп, так что здесь мы в безопасности. – Да… – Лена прижала к груди кулаки, пытаясь собраться с духом. – Только этот свист… Мику покивала, и, подав руку, помогла Лене встать. Теперь девушка смогла увидеть их обоих. На плече Хацуновой была сумка, из которой высовывали носы длинные остромордые патроны. Рядом стоял Шурик с карабином за плечами, держа в руках ещё одну огромную винтовку с длинным и толстым стволом. Лена вспомнила, как Семён назвал её «противотанковое ружье». – Что вы делаете? – Пытаемся уничтожить тот танк. – Шурик качнул головой в ту сторону, где тарахтели пулеметы. – Мы с Мику по нему лупили, наверное, минут пять, и всё, что получилось – это его остановить. Теперь эта хреновина долбит по окопам. Если увидит кого на открытом месте, то сразу стреляет туда из пушки. Так что не высовывайся, Ленка, это верная смерть. – Я поняла, – кивнула Лена, чувствуя, что когда подруга рядом, ужас перед падающими и визжащими снарядами внутри неё слабеет. Шурик забрался в оставленную Леной стрелковую ячейку, и пригибаясь, установил ружье на бруствер окопа. – Жаль Ванька ушёл, – пробормотал он, оглядев обстановку из новой позиции. – Кто-то должен забросать этого монстра гранатами. Отсюда ползти лучше всего. – Ты не пойдёшь! – Мику ухватила парня за рукав гимнастерки. – Если Ерохин или Семён сейчас не явятся, то придется мне. – Шурик сверкнул очками и освободил руку. – Дай-ка мне все гранаты. – Не дам! Не пущу! – японка впилась в Шурика злыми глазами, уперев руки в бока. – Тебя убьют! Куда ты лезешь, зачем? Надо подождать, рано или поздно его кто-нибудь подобьёт и без тебя! Зачем тебе геройствовать, ну зачем?! Шурик закусил губу и попытался обнять Мику. Та не далась, помотав головой и отступив на шаг назад. Вздохнув, Шурик снял очки. – Не хорони меня заранее, – он посмотрел в поле. – Всё будет хорошо, поверь. Мику вдруг бросилась вперед и порывисто обхватила его руками, шмыгая носом. – Не уходи… – пробормотала она. Шурик ничего не ответил. Гладя девушку по волосам, он хмуро смотрел в небо. – Чёрт, – сказал он и мягко отстранился от Мику. – Что? – Обстрел кончается. Лена стиснула зубы и закрыла глаза. Вслед за обстрелом начиналась атака. Так было всегда. Наверняка будет и на этот раз. Сначала немцы штурмовали позиции одни, без поддержки, потом появился этот застрявший перед окопами танк. Сколько ещё их будет, два, три? Что вообще будет дальше?.. – Надо спешить, – наконец принял решение Шурик. – Будьте здесь и прикройте огнем. Лена, помоги Мику с перезарядкой! – Саша! – закричала Мику. – Нет. – Шурик твердо посмотрел на неё, и протянул руки. – Дай гранаты. Девушка не глядя на парня достала из-за пояса тяжелую связку и протянула ему, после чего села на землю, закрыв лицо руками. Шурик надел очки, и постоял минуту, глядя на неё. Потом молча повернулся и перелез через окоп, держа в одной руке гранаты, а другой волоча за собой винтовку. – Мику, вставай. Пожалуйста. – Лена присела перед подругой, и взяла её руки, отняв их от лица девушки. – Ему надо помочь. – Сейчас, Лена, – японка рукавом вытерла слезы и встала. Подойдя к ПТР, она сняла сумку с патронами, кинув её на бруствер. Лена встала справа, рядом с ней. – Что мне делать? – Бери из той сумки патрон и вставляй в это отверстие. Носиком вниз, аккуратно, береги пальцы. Зарядила, задвинула затвор от себя слева направо и вниз до упора, и зажимай уши. – Хорошо. Лена взяла остроносый стержень патрона и принялась его вставлять в патронник. Тем временем Шурик быстро полз, сжимая в руке связку гранат. – Быстрее, Лена! – поторопила Мику. – Сейчас, – девушка с усилием дослала затвором патрон. – Готово! Японка закусила губу, наводя ПТР. Помедлив, она нажала на спуск. Винтовка рявкнула, с силой толкнувшись назад. На броне немецкой машины зажегся сноп искр от рикошета. – Заряжай! – Мику продолжала целиться. – Лена, заряжай! Ещё один выстрел. И снова без видимых результатов. Попадания были, но либо броня была слишком толстой, либо пробития были не в критические узлы. Между тем, их с Мику стрельба не осталась незамеченной – башня танка зашевелилась, разворачивая пушку в их направлении. – Прячемся! – девушка-вокалоид схватила тяжелый ствол винтовки, и, с натугой ухнув, взвалила на плечи. – Лена, возьми сумку с патронами! Уходим отсюда! Пригнись! Скорее, ложись на пол! Танк наставил свою пушку как указательный палец, целясь в окоп. Еще секунда – и из отверстий дульного тормоза орудия выплеснулось пламя. Снаряд с уханьем разметал бруствер окопа в том месте, где только что были две подруги. Лена приподнялась на локтях, чувствуя в ухе противный звон. Первым, что она увидела сквозь дым и пыль, было взволнованное лицо Мику. – Ты как, в порядке? Сможешь ползти? – Смогу… – девушка попыталась подняться, но Мику торопливо усадила её обратно. – Не поднимайся! Они смотрят за нами, и обязательно заметят, если ты встанешь! Нам придется проползти какое-то время. Делай как я! Японка опустилась на колени и поползла, волоча за собой ПТР. Лена направилась вслед за ней, ощущая кашу в голове. Перемешавшиеся картины боя, стрельба, грохот, визг мин и выматывающая душу трескотня пулеметов вызывали у неё опустошение, отравляя желание о чем-то думать и принимать решения. Осталось лишь одно желание, чтобы всё это прекратилось как можно скорее. Проползя метров двадцать, Мику выпустила из руки ствол винтовки и привалилась к доскам окопа спиной, тяжело дыша. – Не могу… Устала… – Давай я помогу. – Лена взяла у неё ПТР и с трудом потащила по дну траншеи. Через пару минут она уже пожалела, что сделала это. Оружие было невероятно тяжёлым, а тащить его по земле, где оно цеплялось за всё прикладом, при этом пригибаясь и двигаясь гусиным шагом было очень трудно. Казалось, траншея уже никогда не кончится, но вскоре сзади раздался голос Мику: – Стой, Лена. Достаточно. Помоги мне его поднять! Вдвоём девушки подняли винтовку на бруствер. Мику улыбнулась: – Спасибо! – и прильнула к оружию. Тут же её улыбка пропала. – Где Саша? Лена взглянула на поле. Шурика не было. Луг был перепахан продолжительным артобстрелом и на нем было много воронок. Возможно, он укрылся в одной из них? Танк всё стоял на поле. Угрожающе ворочая пушкой, он поливал окопы огнем курсового и спаренного пулеметов. Позиции же советских солдат словно вымерли, но Лена видела, как то тут, то там мелькают каски и силуэты пригибающихся бойцов, ручейками стекавшихся к подбитой боевой машине. Красноармейцы готовились к решающему броску, дожидаясь, когда у фашистов раскалятся стволы и кончатся патроны, и тогда разом выдвинуться и забросать танк гранатами. Но где же Шурик? И вдруг Лена увидела мелькнувшую белобрысую башку и сверкающие стекла очков. Шурик притаился всего в полусотне метров от вражеского танка, укрываясь в воронке от мины. Немецкие танкисты его не видели, увлеченно «гоняя призраков» в русских траншеях. Но чтобы успешно подорвать боевую машину, Шурику нужно было выбраться из воронки, подобраться по открытому месту еще ближе, и, встав, бросить тяжелую связку в танк. Смертельно опасная затея. – Лена, дай патрон! – сказала Мику. Кивнув ей, Лена раскрыла патронную сумку, засунула туда руку, нащупывая холодные латунные цилиндры – и похолодела. Осталось всего два. – Что такое? – воскликнула девушка-вокалоид, увидев изменившееся лицо подруги. В ответ Лена показала ей стиснутые в кулаке оставшиеся два патрона: – Это последние, Мику… Больше нет. Впервые японка не нашлась, что сказать. Взяв из руки Лены один, она загнала его в патронник и приложилась к винтовке, целясь в танк. – Почему ты не стреляешь? – спросила Лена. Не отвечая, Мику выставила раскрытую ладонь: не мешай! Глядя сквозь прицел сощуренными глазами на вращающуюся башню, она словно ожидала чего-то. В то же самое время танк, словно почувствовав угрозу, наводил пушку на новую цель – окоп, где засели две подруги. – Он выстрелит! – Лена против воли съёжилась, глядя как длинный ствол орудия тянется в их сторону. – Мику, чего ты ждешь?! Девушка-вокалоид прищурилась и нажала на спуск. Ахнув, та оттолкнула её худенькое тело. Одновременно на смотровой щели командирской башенки танка на миг сверкнула искра, от которой в разные стороны полетели сверкающие обломки металла. – Ещё патрон! Скорей! – японка выдернула из рук Лены блестящий цилиндр, и, загнав его в ствол, снова прицелилась. На этот раз пауза между лязгом затвора и выстрелом была минимальной, каких-то пара секунд. Лена ожидала, что пуля вновь со звоном высечет сноп искр, но вместо этого из командирской башенки с каким-то мокрым хлюпаньем выплеснулось что-то жидкое и черно-багровое. По матово-серой броне растеклись кровавые потеки. Танк так и не выстрелил. Замолчал даже пулеметчик. В поле настала тишина – только тихо шелестела трава, да свистело дуновение ветра над равниной. Рядом послышался шорох глины и следом булькающие и хрипящие звуки. Оглянувшись, Лена увидела Мику, стоявшую на коленях. Её тошнило, и сквозь всхлипывания она пыталась что-то сказать, содрогаясь всем телом. Лена склонилась над подругой, и прикоснулась к ней. Мику дрожала крупной дрожью, совсем как сама Лена несколько минут назад. – Тише, родная, – Лена обняла её. – Спокойней, спокойней, всё хорошо! Мику замотала головой, вырываясь из рук. Лена сорвала с шеи галстук и принялась вытирать её грязное лицо. Японка в ответ невнятно мычала и отчаянно дергалась. – Что у вас тут происходит? Где Шурик с Сыроежкиным? – раздался голос над головой. Лена подняла глаза и увидела Ерохина. Здоровенный детина стоял, держа автомат, и глядел на них сверху вниз немигающим взглядом. Позади него, привалившись к стенке траншеи, стоял Семён. Лицо у него было осунувшимся, а под неровно застегнутой гимнастеркой белела повязка. «Где же вы были?» – мелькнула у Лены злая, горькая, и пожалуй, в чем-то несправедливая мысль. – «Где ты был?» – её глаза уперлись в Ерохина, этого здоровенного бугая, который пока они, семеро девчат с двумя ботаниками, околачивался где-то в тылу, а теперь приволок с собой Семёна, наверняка страдающего от последствий ран. – Где ты был?! – прошипела Лена, темнея лицом. Ерохин ничего не ответил. Только продолжал нависать над Леной как башня, смотря вниз то на Лену, то на Мику, которую била истерика. Семён стоял поодаль, опираясь на свой автомат и запрокинув голову с закрытыми глазами. Ветер тоскливо посвистывал над полем, гоняя пыль и сухие травинки. – Противно… – прошептала Мику. – Мерзко… Лена гладила её голову, молча соглашаясь с ней. Мерзко было лежать в грязной траншее. Мерзко было дрожать, в ожидании снаряда который тебя убьёт. Но хуже, противней и мерзостней всего было убивать самой; нажимать на спусковой крючок и видеть как люди падают под твоими пулями, или еще хуже – в рукопашной сзади, с размаху деревянным прикладом по голове, как по сочному спелому арбузу. Нахлынувшие воспоминания прошлых часов боя заполнили сознание, и Лену едва саму не вывернуло от отвращения. Сглотнув противный ком слюны, она прижалась к подруге. – Так где Шурик? – спросил еще раз Ерохин? – Там… – Лена вяло махнула рукой в сторону поля. – Где? – Иван нахмурился и посмотрел в указанную сторону. Затарахтел пулемет, выбивая фонтанчики земли из бруствера. Ерохин, чертыхнувшись, пригнулся. – Он на поле, что ли? – сказал он, протирая глаза. – Какого хера он туда поперся? – Танк взрывать. – Он упоролся, что ли? – Иван еще раз осторожно выглянул наружу. – Чёрт! Эти мохнарылые снова едут! К бою! Все бросились к брустверу, рассредоточиваясь по траншее. Лена осталась с Мику, держа её голову на коленях. Ерохин был прав – до ушей девушки дошёл негромкий лязг и позвякивание траков, перебиваемый ревом двигателя. Или двигателей – звук был множественным. Иван взял ПТР и отвел затвор. – Лена! Эй, Лена, дай патрон! – Нет патронов. – А-а, чёрт возьми! – в сердцах выругался Ерохин, отбросив бесполезное ружье. – Гранат тоже нет? Твою ж мать. А этот, – его рука махнула в сторону воронки где прятался Шурик, – Он еще свою гранату не кидал? – Нет. – Так а хули он ждет? Если эти гаврики сейчас еще ближе подъедут, то его прижмут огнем, и он уже не сможет уйти оттуда! Лена отпустила Мику и поднялась во весь рост, глядя в поле. Оттуда со стороны позиций немцев на линию траншей двигались две боевые машины – танк и тягач-эвакуатор. Позади них, укрываясь за бронированными корпусами, двигались двумя колоннами вражеские солдаты. Намерения их были очевидны: вытащить подбитую машину, после чего развить успех. Шурика надо было срочно спасать. – Иван! – крикнул Семён, целясь в немцев из своего автомата. – Чего делать-то будем? – Не знаю! – Ерохин снова выругался. – Его надо вытаскивать оттуда! – Семён не отрываясь смотрел в поле. – Надо чтобы кто-то один его оттуда увёл, а остальные прижали огнем фрицев! – Кто пойдет? У Лены екнуло сердце. Неужели Семён вздумал рисковать жизнью, чтобы геройствовать? Он же еще болен, ему нельзя! И вообще, вокруг и без того хватает людей! Нет, пусть кто угодно вытаскивает Шурика из беды, но только не Семён! – Я пойду, – вдруг кто-то тихо сказал за её спиной. «Мику?!» – Ты? – удивленно сказал Ерохин, глядя на японку. Вместо ответа она подтянулась на бруствере, вылезая из окопа. Иван едва успел схватить её за руку. – Куда, стой! Под пулю хочешь?! – Но там же Шурик! – взвизгнула Мику, вырываясь из ручищи Ерохина. – Стой, говорю! Блин, где Сыроежкин? Где все остальные, черт бы их разорвал?! – Тут! – раздалось из-за спины Ивана. Невдалеке у поворота траншеи стоял Сергей, потный и запыхавшийся. Из-за его тощей фигуры выглядывало еще полдюжины бледных девичьих лиц. – Я всех собрал, – задыхаясь, проговорил Сыроежкин. – Мы прикроем. – Гранаты есть? – Есть! – Дай сюда! – Ерохин требовательно протянул руку. Ему протянули несколько связок; перебрав несколько, он выбрал одну, самую большую и тяжелую. – Дерьмо, – Иван сложил автомат в траншейную нишу и поднялся из окопа. Выбравшись, он быстро пополз в направлении подбитого танка и воронки с Шуриком. Лена подобрала его оружие и поспешила к Семёну. – Ты как? – Нормально. Семён смотрел на неё своим обычным грустно-задумчивым взглядом. Оглядев его, Лена заметила, что он был заметно бледнее, чем всегда, и стоял, тяжело опираясь всем телом на дощатую стенку траншеи. – У тебя усталый вид, – Семён протянул руку и провел ею по волосам девушки. Лена закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы скользят по голове, приглаживая взлохматившиеся пряди. – Было совсем туго? – Да. – Лена вымученно улыбнулась и прижалась к нему. – Но я в порядке. Семён склонился и поцеловал её в лоб. Девушка вздохнула и слегка потерлась лицом о рукав его гимнастерки, после чего отстранилась. «Потом, Сёмочка. Когда всё это закончится, мы будем вместе». Приближающийся танк ахнул издалека из своей пушки. Снаряд промелькнул над головами и разорвался где-то в тылу. Куда-то в том же направлении просвистела выпущенная вслед ему пулеметная очередь. Танкисты не имели целью кого-то убить, стреляя с ходу – им нужно было подавить огонь, прижать к земле, не давать высунуть головы, чтобы под прикрытием их огня и брони пехота добралась до того рубежа, откуда одним рывком можно было ворваться в чужие траншеи. Так обе их боевые задачи были бы выполнены. Нужно было остановить их, и не дать подойти на эту дистанцию. А для этого надо было помочь Ивану и Шурику сделать своё дело, прикрывая их из всего, что могло стрелять. – Народ, внимание! – Семён поднял руку с автоматом, привлекая внимание остальных. – По пехоте за танками, пли! Траншея загрохотала, плюясь огнем в наступающих немцев. Лена тоже стала стрелять из автомата Ерохина. Оружие было неудобным, и при стрельбе вырывалось из рук, так что девушка больше внимания уделяла тому, чтобы удержать палец на спусковом крючке. Опомнилась она тогда, когда в диске кончились патроны. – Лена! Она обернулась, убирая волосы с лица. Семён протягивал ей запасной диск. – Не стреляй длинными очередями – задирает, – он подмигнул и улыбнулся. – Короткими бей. Лена улыбнулась в ответ и стала перезаряжать оружие. Глянув мельком в поле, она заметила спины ползущих Ивана и Шурика. Парни двигались в направлении подбитого танка, прячась в невысокой траве. А второй танк был всё ближе. Пули всё чаще хлестали по брустверу, осыпая парней и девушек комьями глины и заставляя пригибать голову. Еще немного, и прикрывающий огонь из траншеи задавят пулеметами. Тогда Ерохин с Тимофеевым не смогут вернуться. «Да что же они тянут?!» – раздраженно подумала Лена, укладывая автомат на земляной упор и продолжая вести огонь. Вдруг впереди мелькнули две фигуры в пилотках и гимнастерках с гранатами в руках. Иван с Шуриком поднялись в рост, замахиваясь для броска, разом вскинули руки и упали как подкошенные. «Ранены?» – мелькнуло в голове у Лены. Сдвоенный взрыв стал ответом на её мысли. Густое облако дыма заволокло подбитый танк. Когда оно рассеялось, стал виден корпус с покосившейся башней, и выгнувшиеся в разные стороны венчиком железные плиты. Удачно брошенная кем-то из парней связка гранат попала на погон танка, разворотив его и окончательно приведя бронированного монстра в негодность. Кто-то в окопах слабо крикнул «ура». Остальные ограничились усталыми улыбками и вскинутыми вверх кулаками в знак одобрения – все слишком устали, чтобы бурно высказывать поддержку. Кроме того, еще ничего не закончилось. – Назад давай! – донесся с поля крик Ерохина. – Быстрее! Не вставай, ползком давай! Стрельба усилилась. Немцы, разъяренные тем, что практически на их глазах убили их же товарищей, открыли шквальный огонь. К сплошному рокоту пулеметов присоединились частый стук автоматов и отрывистые хлопки винтовок. Решили не дать этим двоим добраться до своих окопов живыми. – Отсекайте пехоту от Ивана с Сашкой! – закричал Семён, перезаряжая свой ППШ. Ерохин и Шурик почти доползли до траншеи. Тем временем второй вражеский танк обошел поврежденный, и остановился, прикрывая его и подъехавший тягач своим корпусом. Вражеские пехотинцы рассредоточились по воронкам и за кустами, ведя беспорядочную стрельбу. По ним из окопов отвечали красноармейцы и пионеры, не давая тем вести прицельный огонь. Шурику оставалось пара десятков метров до безопасного места. Он поднялся в рост и побежал, собираясь преодолеть их одним рывком. – Ложись! Не вставай, ложись! Ерохин, в это время переползавший от одного укрытия к другому, крикнул ему вслед. И эхом к его словам грянул выстрел танковой пушки. Окоп перед Шуриком разлетелся в огне, земляной пыли и разбрасываемых досок. Взрывная волна подхватила Шурика и швырнула оземь, словно соломенное чучело. – Саша!!! Косматое пыльное облако клубилось на месте попадания. Ерохин, первым добравшись до Шурика, не глядя ухватил его за руки и поволок за собой в окоп. Лена смотрела, как фигура Шурика безвольно волочится за ним, чертя пятками борозду. Мику рванулась вперед, оттолкнув девушку, и поспешила помочь Ивану занести раненого в окоп. Глаза Шурика были закрыты, голова безвольно свешивалась. Его очки где-то потерялись и наверняка лежали разбитыми. – Фух. – Иван перевел дух и повернулся к Шурику. – Братан, ну ты и… Что?! Услышав возглас Ерохина, Семён обернулся, глядя на происходящее за спиной и замер. Лена не видела того, на что он смотрел, но его лицо сказало ей всё. Оно было похоже на белую застывшую маску с широко раскрытыми глазами. Мику стояла, прислонившись спиной к стенке окопа и дрожала, держа руки перед собой. Её кисти и рукава гимнастерки были густо перемазаны кровью. Лене совершенно не хотелось видеть то, что случилось с Шуриком. Но она всё же пошла. По спине забегали мурашки от предчувствия того, что она сейчас увидит. Обойдя Ивана, девушка посмотрела вниз. Увиденное больше всего было похоже на произведение художника-авангардиста. Черно-красные мазки на пыльной земле. Мокрая насквозь, изорванная гимнастерка, темно-вишневое на оливковом. Все оттенки алого, оранжевого и желтого, с торчащими белоснежными обломками костей. И в самом центре – клубок серого и сизого, узловатый, растянувший петли и кольца, с примесями буро-коричневого. Словно художник не имел представления о человеческой анатомии, либо напротив – знал её слишком хорошо. У Лены закружилась голова. Она попятилась, в то время как остальные в ступоре глядели на то, что стало с Шуриком. Каблук ботинка споткнулся о доску, и девушка чуть не упала, не в силах оторвать взгляд от страшного зрелища. «Этого не может быть. Боже. Так не бывает. Так не может быть!» Чувствуя, что её сейчас стошнит, Лена напрягла волю и отвернулась. Уставившись в небо, она изо всех сил пожелала оказаться вне виртуальной реальности. Всё неправда, это всё понарошку, она лежит в омнио-капсуле, а перед глазами у неё экран с картинами симуляции. Всё это ненастоящее! Она не хочет, чтобы это всё было настоящим! Не получилось. Она всё еще лежала на дне окопа, глядя в пасмурное небо. В вышине проносились облака, смешиваясь с поднимающимся дымом. На щёку упала первая капля начинающегося дождя. Вдалеке стучал пулемет. Она по-прежнему была в этом страшном мире. И Шурик был мёртв.* * *
Атаки продолжались до самого вечера, несмотря на дождь и приближающуюся темноту. Только когда солнце окончательно закатилось за горизонт и на землю упали вечерние зори, немцы наконец прекратили перепахивать наши позиции из минометов и штурмовать танками. За этот день нас так и не смогли выбить из окопов. Наверное, это было хорошо. Сержант даже выдал какую-то вдохновляющую речь, но его никто не стал слушать. Все были подавлены. Хуже всего пришлось Мику. С того времени, как Шурика притащили с выпущенными кишками, она не промолвила и слова. Лена и другие девушки пытались её всячески разговорить, но тщетно. Всегда разговорчивая и общительная Мику ушла в себя и всё делала в каком-то молчаливом ступоре – молча стреляла из противотанкового ружья; молча ела баланду, которую нам прислали на ужин; а в минуты затишья молча таращилась в небо, закинув руки за голову. И это было непривычно и страшно. Впрочем, это творилось не только с Мику. В казарме воцарилось угрюмое молчание. Каждый думал о своём, занимаясь своими делами. Представить, что творится в голове у остальных, было совсем несложно – ведь и я сам тоже думал об этом. От этой мысли было не избавиться. «Меня могут убить». Да, мы привыкли воспринимать этот мир уже не как увлекательную игру, а как нечто большее. Но никто не задумывался о том, что может умереть здесь. Девушки гадали, что могло случиться с Шуриком в реальном мире. Может он сейчас сидит один и ждет, пока мы не вернемся? Или может, он лежит в депривационной камере, под действием снотворных препаратов? О самом худшем варианте не хотелось думать, но мои мысли возвращались к нему снова и снова. В конце концов, чего стоит спецслужбам скрыть гибель одного студента из провинции? Или даже полтора десятка? Да раз плюнуть. Если у них всё так серьезно организовано… Тело Шурика оставили лежать в траншее, укрыв лицо и страшную рану на животе каким-то тряпьем. Никто не решился похоронить его. Возможно, это было неправильно, оставлять его вот так, но мы всё еще воспринимали его живым. Закапывать в землю того, кто еще совсем недавно разговаривал, шутил, разбирал снаряжение… нет, это было выше моих сил. И чьих-либо ещё. После дневного боя все вернулись в казарму и разбрелись по своим углам. Никто не хотел больше обсуждать события этого дня, да и разговаривать вообще. И это было самое худшее. Похоже, наше боевое братство переживало своё настоящее испытание на прочность. Лена тоже стала нервной и раздражительной – когда я попытался поговорить с ней, она отвечала односложно, явно желая, чтобы её оставили в покое. Немного погодя я услышал, как она в туалетной комнате ругается с Алисой. Позже, когда я спросил её об этом, она зло выпалила, что я лезу не в своё дело. А потом к моей койке подошел Ерохин. – Семён, – сказал он. – Есть разговор. Я выжидающе посмотрел на него. Он кивнул в сторону туалета, где у солдат была курилка (забыл сказать, мы обжились в одной общей комнате с красноармейцами). Кивнув, я поднялся с кровати, и прихватив с собой автомат и пилотку, пошел за Иваном. Зайдя и убедившись, что никого нет, он повернулся ко мне. – Пора валить, – сразу в карьер начал Ерохин. – Я думал, как это можно сделать. Надо зайти еще раз в ту комнату под бомбоубежищем, и посмотреть что там более внимательно. – Тише! – я приложил палец к губам. – Думаешь, там есть что-то, что поможет нам выбраться? – Должен быть какой-нибудь терминал, как делают в виртуальных игрушках. Ты сам говорил, что видел, как наш заведующий использовал компьютер. Надо покопаться в нем! – А если там пароль? – Взломаем. – Ты уверен? А что, если там будет этот… ну, наш декан? – Да я его тогда покрошу к херам! – прошипел Иван, выразительно хрустнув кулаками. – Это уже не игра! Человек погиб, наш друг между прочим! – Ладно, я понял. – я поднял руки в знак согласия. – А как отсюда выберемся? – Через окно. Прямо сейчас. Тут створка открывается, я смотрел. Спустимся, и пойдем к административке. – А сержант не хватится? – Да похер на него. Есть проблема поважнее. – Ерохин испытующе посмотрел на меня. – Ты идёшь? Я пожал плечами. – Иду, конечно. – А нас возьмёте? – донеслось от дверей. Мы оглянулись. В проеме стояли девушки. Лена и Славя. – Вы слышали? – спросил я. – Угу. – Лена поджала губы. – Вы так громко шептались, что было слышно за стеной. – Мгм… – я покусал губу. – И что? – Ничего. Но я иду с тобой, Семён. – Ты знаешь, куда мы идем? – спросил Иван. – Догадываюсь, – она опустила взгляд. – И что ты можешь сказать об этом? – взгляд Ерохина стал жестким. – Не уверена, что у нас выйдет, ребята, – она подняла голову. Я невольно отметил, что она произнесла «нас», а не «вас». – Но попробовать можно. – Тогда идем вчетвером, – констатировал Ерохин. – Славя, ты взяла оружие? Светловолосая девушка ничего не ответила. Лишь сунула руку за спину и показала оттуда рукоять «токарева». Показала – и снова спрятала. – А ты? – спросил я Лену. – Ну… – она замялась. – У меня есть твой трофей, что ты мне дал. Такие автоматы как у вас с Ваней мне тяжелы. Точно. Глядя на протянувшийся через девичью грудь тонкий ремень кобуры , я вспомнил, как она садила в «молоко» из ППШ Ерохина, и с трудом подавил улыбку. Как раз после того я ей и дал подобранный у мертвого немецкого офицера пистолет. За сегодняшний день мы все здорово обросли оружием – только радости это не добавляло. Ерохин подошел к окну и стал открывать его, отдирая от рам зимнюю обклейку. Я тем временем думал о том, говорить ли Лене, что мы можем встретить там, куда идем её отца. Мне было ничего не известно об их взаимоотношениях, и как она себя поведет при встрече с ним, я не знал. Останется ли она на нашей стороне? Можно ли на неё рассчитывать, когда она узнает правду? – Вперед! – Ерохин распахнул окно. Сквозняк принес снаружи запах сырости. По очереди спустившись вниз, мы пошли цепочкой по узкой тропинке. Дождь превратил землю в вязкую мокрую кашу, по которой было нелегко идти, да еще и в темноте. Свет был только у Ерохина, шедшего впереди – он освещал тропку своим наручным смартфоном, показывая нам путь. Я не знал, почему согласился идти. По сути, наш поход был лишен смысла. Дверь в бункере должна была в любом случае быть заперта, а если нет – то мы бы наткнулись на «Толика». Но в тот момент я не задумывался о таких вещах. Мной двигала злость на случившееся днем, на то что Мику страдает из-за потери Шурика, на то что мы все находимся здесь и не можем выбраться. И страх – за себя, за моих товарищей, за мою девушку, которая шла передо мной. Я хотел положить этому конец. Вот и административное здание с бомбарем. Спустившись по лестнице, мы вошли в бункер. И первое что бросилось мне в глаза – распахнутая настежь гермодверь в конце коридора. Я переглянулся с Ерохиным. У Ваньки-Смерти возбужденно горели глаза. Не говоря ни слова, он снял с плеча автомат и знаком показав не шуметь, на цыпочках пошел к двери. Я пошел следом, перед тем повернувшись к девчонкам и приложив палец к губам. За дверью были слышны голоса. Там явно кто-то был. На минуту я задумался, что уж слишком все сошлось – и дверь распахнута будто бы нарочно. Неужели нас ждут? – …Итак, значит, Шурика можно считать выбывшим. – Да, – ответил женский голос. Первый я узнал сразу: это был «Толик». Второй – нет. На голос Юли он был не похож. Наш декан с кем-то разговаривал, но кто был его собеседник? Стараясь не шуметь, мы встали у стен и принялись затаив дыхание слушать разговор. – Ну что ж. – продолжил «Толик» после непродолжительного молчания. – Это печально, но не критично. Александр не имел значимых социальных показателей, его выбытие не повлияет на активность группы. Скорее наоборот, потеря заставит их собраться и приведет в чувство. А то уж слишком они размякли. – Но, Анатолий Игнатьевич, у нас есть проблемы, – возразила ему собеседница. – После выбытия Тимофеева боевой дух группы резко упал. Замеры показывают высокий уровень стресса у всех участников эксперимента! Он достаточно важная личность для их группы, и был их другом. Та девочка из Японии, с которой он был в отношениях… мне пришлось перезагрузить её систему обратной связи и вручную активировать ввод антидепрессантов чтобы не вызвать срабатывание выхода из программы! – Они были вместе, что ли? – хмыкнул «Толик». – Я имею в виду, близость… Небольшая пауза. Видимо, бестактный вопрос поставил собеседницу в тупик. – Нет. – Ну и хорошо. Это же не навсегда. В таком случае, продолжаем эксперимент. – Анатолий Игнатьевич, есть еще кое-что, о чем вам следует знать. – обладатель голоса кашлянул, прочищая горло. – У троих участниц эксперимента ЭЭГ уже некоторое время фиксирует ритмы, характерные для крайнего психофизического напряжения. Я бы рекомендовала для них выход в рекреационную зону симуляции, иначе может произойти нервный срыв. В их числе ваша дочь. – Лена? – искренне удивился «Толик». – А с ней-то что не так? Я заметил, как Лена при упоминании своего имени вздрогнула, словно через её тело пропустили электрический ток. Блин, её же никто не предупредил, что мы встретим её папу! Какой же я идиот… Ерохин слегка пихнул меня локтем. «Врываемся?» – словно говорил его взгляд. Я покачал головой. «Рано». – …Нет, снижать сложность симуляции мы тоже не будем, – сказал Тихонов. – Эксперимент не должен быть нарушен. – Но… – голос запнулся. – Она ведь ваша дочь! Вы считаете уместным?.. – Да, – голос декана стал глухим. Из любопытства я заглянул в комнату и увидел, как он стоит перед голопроектором, над которым висит изображение зеленоволосой девушки в белом халате. Дыхание невольно пресеклось – это же была та самая девушка, так впечатлившая меня в бункере учёных! – Да, – ещё раз повторил Тихонов и тяжело вздохнул. – Она моя дочь, но она не хуже и не лучше других. Я не буду делать для неё исключений. – Вас поняла, Анатолий Игнатьевич, – голос девушки-учёного выражал грусть. – Ну вот и хорошо. Пока, Света. Следующий отчет завтра вечером. – До свидания, Анатолий Игнатьевич. Голопроектор отключился. Тихонов постоял еще немного, опираясь руками на стол, потом тяжело повернулся и сделал шаг к двери. И остановился, глядя на нас. Я вышел на середину коридора, держа руку на прикладе автомата. Справа от меня встал Ерохин, который сразу недвусмысленно взял «Толика» на мушку. По левую руку от меня замерла Славяна в свободной позе, опустив руки по швам – в отличие от нас, она не прикоснулась к своему оружию. Лена осталась стоять у стены, и не присоединилась к нашей троице, но в тот момент я не обратил на это особенного внимания. «Толик» несколько мгновений разглядывал нас своими черными глазами. Затем пожал плечами и спросил: – Чем обязан? В тишине бомбоубежища щелчок предохранителя на автомате Ерохина прозвучал почти оглушительно. Я шагнул вперед. – Игры кончились. Мы больше не будем участвовать в вашем эксперименте! С потолка сорвалась капля и звонко ударила о кафель пола. Оглушительно стучало сердце в груди. Но страха не было – было лишь волнение и ощущение важности момента. Мы больше не были марионетками. Мы имеем право выбирать. И никто, даже скрывавшийся до поры бессердечный демиург этого места не заставит нас изменить его.
