Совенок-1942

Глава 3 – День Второй Мне снился Новый Год. С некоторых пор я перестал отмечать этот праздник. В то время как мои соседи по общаге закупались деликатесами, наряжали пластиковую елку и носились по магазинам в предновогодней панике, я проводил этот день, как и все другие дни, отрешаясь от праздничной атмосферы. Ото всех попыток заставить меня приобщиться к общему труду на благо подготовки общаги к Новому Году я успешно отмазывался. Поскольку еще с тех времен, когда я жил дома у меня выработалось некое отвращение к празднику, то вот уже третий год я игнорировал творящуюся вокруг начиная с двадцатых чисел декабря суматоху. Никогда не мог понять – в чем смысл смотреть телик, обжираясь оливье с шампанским, как это делали мои батя с мамой, и потом обзванивать всех знакомых для того чтобы сказать им ничего не значащие слова поздравления и тратить на это баланс? Или еще хуже – тратить месячную зарплату на подарки всей многочисленной родне, которая и вспоминает-то тебя раз в год именно в этот день? Однако каждый год, в ночь на первое января я гулял по улицам и слушал, как в небе взрываются салюты, а народ поджигает петарды. Было что-то бодрящее в уханье и треске хлопков зарядов, словно люди вместе с ними выплескивают накопившийся в душе негатив, чтобы тот ушел вместе со старым годом туда, откуда нет возврата. И сейчас мне снился грохот салютов. Сквозь сон я подумал о том, как в далеком детстве мальчишкой любил этот праздник. Как сидел у ёлки в ожидании чуда, а в отдалении за столом сидели родители и разговаривали под шум телевизора. Как мой давно погибший старший брат старался развеселить меня, как мы с ним играли в игры – сначала под елкой, в солдатики, а когда это приедалось, уже на улице в снежки, под первые редкие хлопки петард. Как стояли среди голых деревьев в парке и молча смотрели на прорезаемое разноцветным огнем вспышек небо, вслушиваясь в оглушительный гром и чувствуя как наши сердца замирают от восторга… По уголку моего глаза стекла слеза и впиталась в ткань подушки. Сглотнув комок в горле, я стиснул челюсти. Пусть я не разделял убеждений брата и до сих пор считаю что погиб тот по-дурацки. Но мои воспоминания о нем – это то, что у меня никто никогда не сможет отнять. Гул салюта повторился, загремев с удвоенной силой. Просыпаясь, я лежал в темноте на кровати. То, что это не Новый Год, я понял сразу – несмотря на сон, в голове еще держалось, что на дворе вообще-то июль. Наверное, решил я, кто-то так справляет день рожденья или свадьбу. В нашем городе появилась такая традиция – в памятный день непременно дать знать всем вокруг, что у тебя праздник, и пофигу что людям в районе надо выспаться. Минутку. То ведь в городе. А я сейчас в пионерлагере. В домике. В симуляции. Кто тут вообще будет справлять свадьбу? За окном что-то оглушительно бабахнуло. Пол под кроватью задрожал – и я готов был поклясться, что стены домика затряслись. Какой-то странный фейерверк. Чересчур мощный для обычной хлопушки. Я откинул одеяло, сел на кровати, и тут окно в нашем домике с треском разлетелось. Я от неожиданности опрокинулся на спину, и видимо, этим спас себя от множественных порезов – по воздуху мимо меня пронеслась туча стеклянных осколков. Миниатюрные прозрачные лезвия со звоном раскатились по всей комнате. С потолка посыпалась пыль. – …Мать! – я выругался, тараща заспанные глаза. На соседней кровати зашевелилось одеяло, и из-под него наружу показалась взъерошенная голова моего приятеля. – Что за нах?! – Ванька-Смерть уставился на меня. Я не смог ему ничего ответить, и только развел руками. Ерохин одним прыжком выскочил из кровати в свои кеды и принялся лихорадочно одеваться. Я последовал его примеру. Одежда была присыпана стеклянной крошкой, но с ней всё было в порядке. Торопливо натягивая рубашку и брюки, я напряженно прислушивался – не раздадутся ли новые взрывы? Одевшись, Иван бросился к двери. Я побежал за ним в кедах на босу ногу. Снаружи были предрассветные сумерки. Пионерлагерь затянула поднявшаяся пыль и кислая вонь сгоревшей взрывчатки. На покрытой плитами аллее перед нашим домиком обнаружилась здоровенная воронка, исходившая дымом. Вся передняя стенка нашего жилища и куст сирени неподалеку были усеяны мелкими оспинами от осколков – на земле лежал розовый ковер из сбитых на землю цветов и мелких веток. – Хренасе… – выдохнул я. Ерохин с полминуты насуплено смотрел на беспорядок. Затем он молча потянул меня за рукав и быстро зашагал по аллее в сторону площади. – Да погоди ты! – я вырвал руку. – Сам пойду, не маленький. Чего происходит-то? – А ты не догадываешься? – Иван обернулся. – Я проснулся пять минут назад, и потому туплю. Объясни в двух словах! – Блин! – Ерохин посмотрел на меня как на слабоумного. – Сложи два и два. Мы в сорок втором году, немцы готовятся атаковать лагерь. Что они сделают первым делом? – Ммм… – я нахмурился: голова после сна отказывалась работать. – Артобстрел? Иван вздохнул и приложил руку к лицу. – Наконец-то дошло. А теперь топай быстрее, пока еще раз не накинули! – А куда мы идем? – спросил я, стараясь не отставать от друга. – К административке. Если мы что узнаем, то только там. Или хотя бы в бомбоубежище спрячемся! Бегом! Мы помчались по аллее. Разрушений, как я заметил, было немного – кроме той воронки, что была возле нашего дома, я по пути к центру лагеря насчитал только еще две. Между тем до нас всё еще доносился орудийный гул и грохот разрывов где-то в стороне. Очевидно, случайные попадания по пионерлагерю были шальными снарядами, а основной удар приходился как раз на те позиции, что мы построили вчера. Когда мы пробегали мимо домика Электроника и Шурика, нас окликнули. На пороге стоял Сашка и протирал гимнастеркой очки. – Эй, парни! – он помахал рукой, привлекая внимание. – Что случилось? Я взрыв слышал! – Гутен таг от дяди Ганса, вот что случилось! – рявкнул Ерохин. – Бери в охапку Сыроежкина и давай за мной! Мы к административному корпусу! – Ага… – лицо Шурика вытянулось. Он повернулся и опрометью забежал в домик. – Слушай, а где все вояки? – я посмотрел на Ивана. – Я ни одного не вижу, куда они все делись?! – Я откуда знаю? – огрызнулся приятель. – Может они все как раз там, куда мы бежим. Или уже на позициях, с фашистами дерутся. Сейчас узнаем. Когда мы подбегали к площади, я обратил внимание на поднимающийся столб дыма. Ерохин тоже его заметил. – О, чёрт. Там походу попали куда-то. Выйдя к административному корпусу, мы увидели что у здания разворочена часть крыши, и оттуда сквозь густой черный дым поднимаются языки пламени. Возле корпуса шла суета – несколько солдат подносили в ведрах воду и несли ее куда-то наверх, чтобы тушить пожар. У крыльца собрались множество пионеров – обычных пионеров, лет по двенадцать-пятнадцать. Откуда они взялись, ведь еще накануне их не было в лагере! Особняком от них стояла наша группа. Я увидел жмущихся друг к другу всех наших девчонок. Те, заметив нас, призывно замахали руками и закричали. – Мальчики, мы здесь! Идите сюда! Я вместе с Ерохиным поспешил к ним. – Вы не видели Ольгу Дмитриевну? – взволновано спросила Славя, как только мы подошли. – Неа… – я растерянно посмотрел на Ивана, а он – на меня. Черт, а ведь ее домик был напротив нашего! Вряд ли бы она не заметила долбежку артиллерии, обстреливавшей лагерь. Если только не случилось чего-нибудь, к примеру… – Не помнишь, дверь в ее дом была закрыта? – спросил я. – Вроде закрыто было всё, – нахмурился Ванька-Смерть. – Думаешь, она там? – Ага, – кивнул я. – Может, сходим? Вдруг ей помощь нужна? – Уже не нужно, – мой друг указал рукой в противоположный конец площади. Посмотрев туда, я увидел Ольгу Дмитриевну, висящую на плечах Шурика и Электроника. – Что случилось? – закричал я. Парни-ботаники дотащили нашу преподавательницу до крыльца и отдуваясь посадили ее на каменную приступку. Лицо и блузка Ольги были измазаны кровью. – Осколками стекла порезало, – пояснил Шурик. – Ей, наверное, в медпункт надо. Где наш врач? – Без понятия, – ответил я. – Я вчера сам его искал, да так и не нашел. – Ладно, неважно. – Шурик взмахнул рукой. – Сами как-нибудь разберемся. Парни, поможете Ольгу Дмитриевну до медпункта довести? А то мы упарились, пока досюда ее дотащили. – Отчего бы и нет, – я пожал плечами. – Иван? – Идем, – мой друг осторожно подставил плечо нашей преподше. Ольга машинально оперлась на него; похоже она была в стрессовом состоянии и не осознавала происходящее. Я подпер ее с другой стороны, и мы сделали несколько шагов. – Мальчики, подождите! – неожиданно остановила нас Славя. – Что? – я оглянулся и увидел, как к нам идет старшина с автоматом наперевес. Сердце в груди дрогнуло, а в животе сжался упругий ком. Если он меня видел вчера ночью в столовой, то меня сейчас ждет жесткий нагоняй. Однако старшина никак не отреагировал на моё присутствие. – Товарищи пионеры! – обратился он к нам. – Времени нет, так что буду краток. Немцы обстреливают наши позиции и в скором времени начнут атаку. Поэтому требую! – малышню и всех остальных спустить в подвалы и не выпускать, пока обстрел не закончится! Медпункт переоборудуется в лазарет, и нашему доктору нужна будет помощь, поэтому, девчата, помогите ей там! – Так у нас есть доктор? – опешил я. – Его же вчера не было… – Да, есть. – Старшина Емельянов покосился на нас, державших на себе Ольгу. – Кто это? – Это наш препод, – фыркнул Ерохин. – Вот и несите её в лазарет! Девчата, помогите хлопцам, и потом заведите младших в подвал! Быстрей, быстрей! Старшина поправил автомат на груди и быстрым шагом зашагал через площадь в ту сторону, где до сих пор были слышны разрывы. Суетившиеся вокруг бойцы оставили ведра, и расхватав стоявшие у стены винтовки, отправились вслед за ним. Мы проводили их взглядами. – Мда… – я почесал лоб. – Ну пошли, что ли… – Ребята! – Славя подбежала к нам. – Вань, я кажется вчера у тебя в домике оставила ключи. Без них я не смогу открыть подвал! – Так он заперт? – удивился я. – Да, я уже проверяла, там замок висит. Пожалуйста, сходи в домик за ключами! А я тут Семену помогу. Поддерживавший Ольгу Дмитриевну Ерохин покосился на меня недобрым взглядом. Затем он вздохнул. – Да, конечно, Славя. Я тем временем думал – отдавать ключи или нет? В принципе, с ними я могу проникнуть в любой уголок пионерлагеря, что может пригодиться в дальнейшем. Да и пообщаться со Славей вдали от бдящего взора Ивана было бы здорово. А ключи всегда можно будет вернуть потом. Но подумав, я отверг эту идею. Не самая удачная мысль – начинать более тесное знакомство со лжи. И когда Ерохин вернется с пустыми руками и узнает что ключи были у меня, он наверняка до меня докопается, а выяснять отношения с отмороженной на голову машиной уничтожения мне не хотелось. Да и вообще, лучше дружить, нежели ссориться из-за девчонки. Поэтому я сунул руку в карман и достал гремящую связку. – Славя, ключи у меня. Я их собирался тебе отдать, поэтому с собой взял. – Ой, спасибо! – она с улыбкой взяла ключи у меня из рук. – Что бы я без них делала… Мальчики, идите в медпункт, я пока бомбоубежище открою. Девушка ушла внутрь здания. Мы с Ерохиным и ботаниками повели нашу пострадавшую от осколков стекла вожатую в медпункт. Идти было рядом – перейдя через площадь и пройдя пару десятков метров, мы дошли до укрытого за деревьями здания медпункта и зашли внутрь. На этот раз дверь была открыта. Медпункт выглядел именно так, как должен был выглядеть. Стерильно-белое окружение, застекленные шкафы с лекарствами, бело-зеленые стены, лампы дневного света на потолке. В углу комнаты был стол, заставленный журналами и какими-то склянками; рядом с ним стояли медицинские весы и две кушетки. За столом сидела женщина в медицинском халате и что-то писала. Мне она показалась знакомой – словно я когда-то давно уже ее видел. Но где? Внешность у нее была довольно примечательная. Мимо такой трудно пройти на улице, не обернувшись вслед. Может, какая-нибудь из фотомоделей, пик с которой я видел на имиджборде? Или просто какая-то популярная личность, чью внешность решили использовать для одного из НПС виртуального мира?.. Медсестра обернулась. В обтягивающем халатике, с длинными темными волосами и телом подиумной модели, она выглядела настолько несвойственно замшелому совковому окружению пионерлагеря, что я удивился. Да, определенно я ее где-то видел – то ли среди премиум-фотографий в фап-треде, то ли на обложке дорогого глянца. Видимо, это была такая шутка от создателей симуляции. – Здравствуйте… пионеры, – она улыбнулась, но ее лицо стало серьезным, когда она увидела нашу руководительницу по практике. – Кладите ее на кушетку, я сейчас. Встав из-за стола, она ушла в заднюю часть медпункта. Я и Ерохин осторожно довели Ольгу Дмитриевну до одной из кушеток и уложили на застеленную поверх белую простыню. Я снял с нее панамку и положил рядом на стол. Только теперь я заметил, насколько сильно у нее порезано лицо, особенно лоб и веки. Меня передернуло – настолько было жутко смотреть на эти кровоточащие порезы и торчащие из них мелкие осколки стекла. Как она терпит?! – Мы пришли, Ольга Дмитриевна, – я осторожно погладил ее по волосам. – Как вы? – Когда это безумие кончится – уволюсь! – стеклянно звенящим голосом простонала наша кураторша. – Ребята… Дорогие мои!.. Что же это такое, а?! Так больно!.. – Потерпите, сейчас доктор придет, она вас вылечит, – я прикоснулся к судорожно сжатым рукам Ольги. Похоже это для нее стало последней каплей – она издала странный звук, похожий на глухой вскрик, и всхлипывая, в голос зарыдала. От уголков глаз протянулись розоватые влажные дорожки. Я замолчал, не зная что тут еще можно добавить. В душе поднималась жалость к так нелепо и страшно пострадавшей преподавательнице. Рядом стоял Иван, явно испытывая те же чувства. – Вы еще тут, пионеры? – из подсобки вышла медсестра, на ходу натягивая медицинские перчатки. – Можете идти, я здесь справлюсь сама. – Старшина Емельянов сказал передать, что здесь лазарет для бойцов будет, – сказал Ерохин. Медсестра рассмеялась. – Лазарет? Ну конечно, здесь всегда лазарет… Скажите девочкам, пусть кто-нибудь из них придет и будет помогать мне. А лучше все – еще до конца дня у них будет полно работы. – Хорошо, мы скажем. – И сами тоже приходите – на перевязку, или просто так… пионеры, – она долгим взглядом посмотрела на меня. У меня по спине забегали мурашки, а взгляд заметался по комнате, только чтобы не встречаться с ее глазами. Красно-синими глазами. – А как вас зовут? – неожиданно для себя спросил я. – Я не представилась? Ох, я такая невежливая! – медсестра наманикюренными пальчиками выудила из-за отворота халата очки и очень сексуальным жестом прикусила губами кончик дужки. – Меня зовут Виола. Виола Церновна. «Виола»… В голове у меня словно что-то щелкнуло и зашевелились неясные подозрения. Я машинально попрощался и вышел из медпункта. Из головы не выходили ее улыбка и глубокие глаза – один красный, другой синий. Нет сомнений, я где-то видел ее раньше. Но где и когда?

* * *

В бомбоубежище грохот канонады почти не ощущался. Лишь изредка легкая вибрация пола под ногами и слабый, на грани слышимости гул давали знать, что наверху идет бой. Впрочем, даже его было не слышно за шумом топота тридцати с лишним пар маленьких ног и восторженных визгов малолетних пионеров, которым дали в распоряжение целый огромный незнакомый и ждущий исследователей бункер. Я уже не знал, что хуже – сидеть снаружи под обстрелом, или сидеть тут в окружении школоботов. Какой идиот вообще придумал этот сюжетный ход? Или это такая попытка занять нас воспитанием детворы? Да пошла она в пень! Шурик с Электроником, впрочем, нашли себе занятие по душе. Найдя в бомбоубежище оборудованную под мастерскую комнату, они вытурили оттуда всех кто пытался растащить инструментарий, и теперь пытались восстановить раскуроченную кем-то радиостанцию. Что они собираются поймать в эфире я не представлял, ну да ладно – во всяком случае люди были заняты делом. А вот я и Ерохин теперь маялись от скуки. В принципе, бомбоубежище не представляло собой ничего особенного – обычный советский бункер типовой постройки. Один большой коридор, с ответвлениями в пустые комнаты. В одной было несколько двухъярусных кроватей – вроде как жилое помещение или медпункт; в другой были несколько станков и шкафы с разнообразными радиодеталями – мастерская. Еще было помещение фильтровальной вентиляции с «бочками» ФВУ, и склад с совершенно пустыми стеллажами. В обоих концах коридора были гермодвери, через одну из которых мы попали сюда. Другая была наглухо задраена, и несмотря на все наши усилия открыть ее так и не удалось. – Какого хрена на аэродроме не нашлось лишнего самолета для этих личинок человека? – с грустью вздохнул Ерохин, слушая доносящийся из коридора визг: дети играли в «пятнашки», ломая и снося всё на своём пути. – Или хотя бы лишней бомбы? Реально ведь биомусор, только под ногами болтается! Никто ему не ответил. Мы лежали и сидели на голых матрасах в жилой комнате впятером – Лена и Славя ушли в медпункт помогать Виоле, и с тех пор только дважды забегали на несколько минут рассказать новости. Мы за это время успели облазить весь бункер, безуспешно потыкаться в запертую гермодверь и теперь страдали от безделья. Я, Иван, Алиса, Мику и Ульяна заняли самое козырное помещение с кроватями и не пускали в него детвору. Другие студенты из нашей группы разместились в мастерской у ботаников. Остальное же бомбоубежище мы оставили детворе на растерзание, благо что Славя предусмотрительно заперла наиболее важные помещения, вроде комнат с ФВУ или цистернами с водой. – Даже карты не взяли… – продолжал тем временем сокрушаться Ерохин. – Ну так пошел бы да взял! – фыркнула Ульяна. – Ага, вот нечего мне делать, ради тебя специально под бомбежкой за картами тащиться! – Как будто ты сам будешь в сторонке смотреть, как мы играем. Ага. – С какого перепугу это тебя волнует? – прищурился Ванька-Смерть. – А почему это меня вообще должно волновать? – ухмыльнулась девушка и показала язык. Ерохин приподнялся на скрипнувшей под ним кровати. – Проблемы, мелкая? – Замолчите оба! – с верхней койки свесилась голова Двачевской. – Ты если хочешь подраться – иди на малышне злость срывай! Они тебе точно сдачи не дадут! – А ты чего лезешь?! – оскалился Ерохин. – Хочу и лезу! Не докапывайся до Ульянки, понял? – А то что? – Того самого! Иван зло засопел и свесил ноги с койки, готовясь спрыгнуть. – Угомонись, – я решил, что имеет смысл вмешаться. – Говоришь что скучно, а сам ведь мог бы в медпункт пойти и девчонкам помочь. – Вот и шел бы сам! Чего тогда тут сидишь? – Ерохин резко повернулся ко мне. – Ну и что? Я же не ною как ты. У Ваньки гневно сверкнули глаза. Он было собрался сказать что-то резкое, но его прервал скрип открывшейся двери. Все обернулись на звук. В комнату вошел незнакомый пионер… нет. В комнату вошел человек неопределенного возраста, зачем-то одевший на себя костюм пионера. Невысокий, с нескладным телом и ассиметричным лицом, он производил неприятное впечатление. Неровная, словно плохо сросшаяся голова с лысиной во всю макушку и угольно-черные косые глаза довершали образ. Ерохин поперхнулся заготовленной фразой. Незнакомый пионер прошел мимо, окруженный всеобщим молчанием, и кинул висевший за плечами вещмешок на одну из кроватей. – Мы тебе не мешаем? – хмуро поинтересовался Ерохин. Пионер ничего не ответил. Он молча сел на кровать. Его черные глаза пробежались по нам и остановились на Ерохине. – Что-то я не понял. – Иван медленно встал. – Ты глухой? Мы все напряженно следили за развитием конфликта. Всем нам вошедший пионер по необъяснимой причине не понравился, и нам хотелось чтобы он ушел. Но в то же время что-то жуткое в его облике мешало нам взять и силой вывести его. Поэтому мы молча наблюдали за тем, что сделает Ерохин с незваным гостем. Тот тем временем подошел к незнакомому пионеру и угрожающе навис над ним. – Повторяю специально для тебя, кривая морда, – Ванька зло цедил слова, явно собираясь отделать пионера кулачищами. – Ты глухой?! И тут… Мы даже не сразу поняли, что случилось. Только что Ерохин стоял перед сидящим на кровати незнакомцем – а теперь он согнулся в три погибели и медленно оседал на пол, прижимая ладони к отбитым гениталиям. Пионер спокойно положил руку обратно на колено. – Отвечаю на поставленный вопрос, – сказал он чуть хрипловатым прокуренным голосом человека средних лет. – Я не глухой. – Ты, сука! Я тебя… – Ерохин рывком поднялся с пола и занес над пионером руку, но отлетел к стоявшей позади двухъярусной кровати и упал, судорожно пытаясь вздохнуть. Пионер встал во весь рост в проходе между койками, и лежавшие сверху девушки шарахнулись от него к стенкам. Я же спрыгнул с кровати и подхватил с пола валяющуюся арматуру, собираясь ею огреть визитера по криво слепленой голове. Пионер спокойно взглянул на меня. Я замер, сжимая прут в руках. – Пока что я вернул то, что хотел дать мне этот молодой человек, – хрипло произнес он и усмехнулся. – Представь, что я сделаю с тем, кто попытается ударить меня железякой? Я растерянно опустил руку с арматурой и отступил обратно к койке. Пионер тем временем обвел нас взглядом еще раз, на миг задержав его на лежащем и стонущем на кровати Иване. – Прошу прощения, я не представился. Меня зовут Анатолий, или просто Толик. И меня не нужно бояться – я к вам ненадолго. Максимум на недельку. – Звиздец у тебя удар поставлен, – прохрипел Ерохин. – Через пять минут вам будет лучше, – пионер повернулся к нему. – Но обострять отношения еще раз не советую. Вам понятно? Ерохин что-то проворчал. Толик вновь повернулся к нам. – Простите за внезапное вторжение, но тут больше нигде нет места. Поэтому я пока посижу у вас. Не возражаете? «Лол, возразишь такому», – подумал я. – Ну и отлично, – не дождавшись возражений, пионер опустился на кровать. Некоторое время в комнате стояла тишина, которую никто не решался прервать. Затем Алиса нервно поинтересовалась: – Ты вообще кто такой? – Меня зовут Толик, – терпеливо повторил лысый пионер. – Не стесняйтесь, задавайте вопросы. – Ты бот? – хмыкнул я со своей койки. – Нет, не бот, – ответил Толик. – Ага, тут все не боты, кого не спроси. Особенно школота. Чем докажешь, дядя? – Ничем, вам придется верить на слово, – усмехнулся пионер и поскреб лысину. – А к нам зачем пришел? – спросила Ульяна. – Потому что кровати в бомбоубежище есть только здесь. А в мастерской слишком много людей. – Не любишь когда много людей? – понимающе кивнул я. – Не люблю когда много внимания, – покачал головой Толик. – А вообще я рад познакомиться с новым людьми в лагере. – Хуяссе у тебя знакомство, – зло прошипел Ерохин, потирая грудь. – Не боишься от новых знакомых в грудную клетку с занесением получить, а?! – Мне очень жаль, но вы сами нарывались, молодой человек. – последовал невозмутимый ответ. – Причем не только до меня, но и до всех присутствующих в этой комнате. Я прав? Не зная что ответить на очевидную правду, Ванька-Смерть пристыженно замолчал. Лысый пионер хмыкнул и устроился поудобнее на матрасе. – А откуда ты, Толик? – Местный я. Ну, то есть как местный… Каждый год сюда езжу. Почти что с самого начала как этот лагерь построили. В это лето тоже поехал, а тут вот такое вот дело… – А лет сколько тебе, Толик? – спросила Мику. – Точно не могу сказать. Метрики потерялись давно. Да и сам уже не помню. – А почему ты выглядишь так странно?.. Понемногу завязался разговор. В ходе беседы у меня создалось двойственное впечатление – невозможно было понять, то ли мы разговариваем с реальным человеком, то ли с очередной неписью. На все наш вопросы, даже самые неожиданные, этот Толик реагировал адекватно, порой в ответ подкалывая нас. Этим он заметно отличался от бегавших по бункеру школьников, которые на все вопросы давали однотипные ответы, как и положено ботам. Только изредка Толик слегка терялся, но в целом расколоть его так и не удалось. Мы говорили с человеком средних лет, образованным, и как выяснилось умеющим постоять за себя – при том считавшего, что находится тот в реальном мире. Брошенную Алисой реплику о том, что мы находимся в виртуальной реальности, он встретил шуткой. Так что, наверное, это была действительно непись с продвинутым ИИ – либо умело законспирировавшийся живой человек. Неприязнь к нему никуда не делась – она просто отступила глубже, на уровень подсознания. На первый взгляд мы к нему относились нормально – но в разговоре то у одного, то у другого проскакивала нотка недоверия и затаенного страха. Так что постепенно беседа сошла на нет. Мы продолжали сидеть в бомбоубежище. Я слушал отдаленное громыхание снарядов, и думал о том что сейчас происходит наверху. Должно быть, на позициях сейчас жарко. Интересно, как там девчонки? Ведь мы их по сути оставили одних в лазарете, в который запросто мог попасть случайный снаряд. Да и мало ли что могло случиться… Как там Лена? Я вздохнул и откинулся на кровати. В душе шевельнулось неприятное чувство. Было бы лучше, если бы я с Ерохиным и нашими двумя кулибиными остался в лазарете. Хотя бы не так скучно было. И девушкам бы здесь, внизу, ничего бы не угрожало. Ход моих размышлений прервала скрипнувшая дверь. Я открыл глаза. В комнату вошла девушка. Сначала я не понял, кто это – голова ее была закрыта косынкой, а на теле был грязнющий белый халат на завязках. Только по блеску зеленых глаз и фиолетовой пряди волос на лбу я понял, что это Лена. Девушка медленно подошла к свободной койке и почти что рухнула на нее. Тут мы увидели, какое у нее бледное лицо. Халат и косынка на ней были испачканы кровью и какими-то черными мазками грязи, похожими на подпалины. – Лена! – мне словно подбросило с койки. Я сел рядом с девушкой, приобняв ее за плечи. – Что случилось? На тебе лица нет! Лена вздохнула, собралась было что-то ответить – и прижав ладони к лицу, затряслась. Я растерянно смотрел на нее, не зная что можно предпринять. – Что произошло? Откуда ты? – задала «умный» вопрос Мику. По ней же видно, где она находилась! – Из лазарета, – всхлипывая, ответила Лена. – Там сейчас такое… – Что там? – Раненые… Столько раненых! Человек двадцать, наверное, а то и больше… В медпункте места не хватило, и мы с Виолой и Славей на матрасы их рядами на улице выкладывали! Их так ужасно поранило! У одного осколки в спине, у другого плечо перебило, еще один вообще как головешка обгорел… Я не могу! – А Славя где? – спросил Ерохин. – Она там осталась, помогать… А я ушла… Я устала, понимаете?! Я не могу!! Лена резко дернулась, словно пытаясь вырваться у меня из рук, и затихла. – Девочки, – с верхней койки спрыгнула Алиса. – Я думаю, мы должны помочь. Как хотите, а я иду в лазарет, Славя там вряд ли одна справится. Я удивленно посмотрел на нее – чтобы хулиганка и оплот сопротивления порядку в университете вот так взяла и решила идти в сиделки? Но лицо Алисы было абсолютно серьезным. – Я с тобой! – выкрикнула Ульянка. Ну конечно, за кумиром в самое пекло, другого я и не ждал. – Я тоже иду, – поднялся Ерохин. – Семен, ты с нами? – Нет, – я покачал головой. – Я остаюсь. С ней. Ты сам видишь, в каком она состоянии! – Сёма… – сидевшая в моих объятьях Лена подняла на меня мокрые глаза и улыбнулась. – Мне уже лучше, ты не думай… Мне просто было нехорошо. Я сейчас посижу здесь, и буду в порядке. – Я за ней послежу, Семен! – воскликнула Мику. – Я бы пошла с вами, но я не брошу подругу в беде! Можешь быть спокойным, я о ней позабочусь! А вы идите, только будьте осторожны! – Хорошо, Мику, – я чуть поморщился от потока красноречия девочки-вокалоида. – Спасибо. Лена, ты точно в порядке? – Да, Семен. – Лена устало вздохнула и выскользнула из моих рук. – Мне только нужно немного полежать. – Ладно, – я отпустил ее и посмотрел как она снимает с себя халат и косынку. Было немного непривычно видеть ее без обычных задорных хвостиков, и эта крохотная деталь внезапно больно кольнула сердце. Хотелось не оставлять ее, а лечь рядом, гладить по волосам, утешать… Но Иван уже стоял рядом и тянул меня. – Давай, пошли Семен! – Иду! – зло проворчал я. Выходя из комнаты, я оглянулся и увидел как Толик пристально смотрит на Лену. Словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову и уставился мне в глаза. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, и я почувствовал как недоверие и злость вновь поднимаются в моей душе. – Сём, ну ты чего? Идешь, нет? – окликнула меня Алиса, уже переодевшаяся во взятый у Лены халат. – Да иду я! Куда бы мне еще деться… Захлопнув дверь, я быстро зашагал вслед за товарищами.

* * *

– Курить хочется. – Ерохин пожевал сорванную травинку и с отвращением сплюнул. – Полжизни бы отдал за сигарету. – Отвыкай, – посоветовал я. Ерохин повторно сплюнул и скривился. – Не могу, организм хочет. Вчера еще терпимо было, а сейчас что-то невмоготу. Еще и лазарет этот… Представляешь – с утра есть хотел аж до голодных слюней, а теперь перемоглось. – Ну и зря, – пожал я плечами. – Неизвестно еще когда нас теперь покормят. – Не скажи, братуха, – Иван хмуро посмотрел на меня. – Я теперь есть не могу. После того, что я внутри увидел, у меня что-то завтрак наружу просится. Я скептически хмыкнул – у меня как раз было наоборот. Лазарет действительно был переполнен. Одна из кушеток была приспособлена под операционный стол, другая была отгорожена ширмой и на ней лежала «головешка» – обгоревший до черноты высокий человек, замотанный с ног до головы в пропитанные мазью бинты. С огромным трудом я опознал в нем лейтенанта, который встречал нас по прибытию в лагерь. Даже не будучи знатоком медицины, я мог с уверенностью сказать, что тот умирал. Ну не живут люди с девяностопроцентным ожогом – а у него, судя по площади обмотанного тела и виднеющимся черным пятнам из-под бинтов, всё обстояло очень печально. Повсюду – на полу, на вынесенных из подсобки кушетках и снаружи на подстилках лежали люди. Большинство из них отрешенно смотрело куда-то вдаль, очевидно, внутренне переживая свой бой и его последствия для себя. Другие без умолку болтали, прижимая к себе забинтованную руку или ногу, причем неся вслух всякую чушь. Третьи же, тяжелораненные и по какой-то странной врачебной логике осматриваемые в последнюю очередь, без движения лежали на подложенных матрасах и покрывалах, обреченно ожидая своего часа пыток на операционном столе. Одного такого раненого мы с Ерохиным помогали оперировать. То есть как помогали… держали, прижимая к кушетке, пока наша докторша вынимала у него из спины осколки. Обезболивающего либо не было, либо оно давно кончилось, и раненый орал и метался, пока ему резали скальпелем тело, а после рылись в нем щипцами. Даже на меня это произвело тяжелое впечатление, хотя я до этого считал себя закаленным интернет-циником, и казалось, меня уже ничто не может расшевелить. Славя была здесь же, вместе с Алисой дезинфицируя и подавая инструменты. В медпункте стоял кислый запах первомура и неразведенного спирта, от которого слезились глаза, поэтому мы решили сделать перерыв и теперь отдыхали на веранде. – Семен! – Чего? – Давай на позиции сходим? – предложил мне Ерохин. – Зачем? – Просто, – мой друг почесал щетину на подбородке. – Интересно всё-таки, как там сейчас. – Тебе мало было раненых в медпункте, так ты еще на жмуриков хочешь поглядеть? – я иронично поднял бровь. – Да при чем тут жмурики! – фыркнул Ерохин. – Мне охота на поле боя посмотреть. Может еще оружия найдем, будет вообще прикольно. – Прикольно? – я повернулся к нему. – Вот прилетит тебе там снаряд или пуля, будет тебе «прикольно». – Запарил, пошли! Или ты боишься? – Нифига подобного. Просто не хочу лишний раз под пули подставляться. Мне прошлого раза хватило! – Страшно, да? Обтрухался, блин! – Ерохин сплюнул ещё раз и окинул меня презрительным взглядом. – Ладно, сиди тут, трус, я сам пойду! – Я не трус! – возмутился я. – Или это ты меня так «на слабо» берешь? Фиг тебе! – А что тебя брать? – Ванька-Смерть отвернулся и зашагал по тропинке прочь от медпункта. – Трус и есть. Я остолбенело стоял и смотрел ему вслед. Потом вздрогнул и побежал вслед за ним. – Стой! Дурак, какого черта туда один прешься! Стой, черт бы тебя побрал! – Так ты идешь или нет? – Иду! Но учти, за тобой должок! – Да легко! – ухмыльнулся мой друг и взлохматил волосы руками. – Вот так бы сразу. Я промолчал. Хотя готов был его придушить. До окопов было идти минут пятнадцать. Мы легко одолели это расстояние – благо что уже два часа как была тишина. Не слышно было грохота разрывов, далекого рокота пулеметных трелей, отдельных винтовочных выстрелов. Впрочем, наступившее затишье вовсе не добавляло мне спокойствия. Ведь если не стреляют – это не всегда значит, что победили именно наши. Поэтому чем ближе мы подходили к позициям оборонявшегося взвода, тем мне становилось страшнее. Преодолев последние метры густого подлеска, мы вышли на открытое место. Перед нами было затянутое дымом поле. Паутину линий окопов и ходов сообщения было не узнать – шедший несколько часов с перерывами артиллерийский обстрел превратил местность в лунный пейзаж. На поле перед передней линией окопов чадили девять обугленных коробок с поникшими башнями и вырывающимися из открытых люков столбами дыма. Земля вокруг них была усеяна темными пятнами тел в форме. – Ни хрена себе, – Иван присвистнул. – Девять танков! Неплохой счет для одного взвода! – Ага, – я присел на землю и потянул приятеля за рукав рубашки. – Слушай, ты бы пригнулся. А то в твоей белой форме тебя только слепой не увидит. Ерохин кивнул и указал на видневшийся невдалеке от нас холмик командирского блиндажа. От него тянулись ходы сообщения к окопам в трех направлениях – к центру, правому и левому флангу позиции. – Давай-ка туда. Может, там что-нибудь найдем, – Ванька-Смерть с досадой оглядел себя. – Блин, надо было гимнастерку надеть, мы с тобой на этом поле звиздец как палимся. – Поздно пить «Боржоми». Вперед! Мы короткими перебежками от укрытия к укрытию направились к блиндажу. По нам никто не стрелял – видимо, на «той» стороне не было наблюдателей. Так что до землянки мы добрались без происшествий. Первым, кто заметил неладное, был Иван. – Жесть… Семен, смотри! – мой друг вытянулся во весь рост. Он стоял на краю воронки, в которую обратился после прямого попадания командный пункт. – Мда… – я пнул ногой осыпающийся суглинок. – Пошли дальше до передовой? – Это еще сто метров. – Ерохин прищурившись посмотрел в сторону чадящих танков. – Опасно, уже подстрелить могут. – Так вон же ход сообщения, по нему пройти можно. – Всё равно. – Да ладно, ты же сам хотел сюда прийти, – ухмыльнулся я. – И пришел. Знаешь, я отмороженный, но еще не совсем поехал головой. – Иван вернул мне кривую ухмылку. – Пошли обратно. – Как хочешь, – я пожал плечами и спрыгнул в ход сообщения. – Эй, ты куда? – послышалось мне вдогонку. – Хочу на переднем крае побывать. Там больше шансов оружие найти. А ты, если хочешь, можешь обратно в лагерь топать. За моей спиной раздалось злое сопение, а затем шорок осыпающегося песка и звук приземления на дно траншеи. Я улыбнулся. – Редиска ты, Семен, – сказал Ерохин поравнявшись со мной. – А это тебе за труса. Забыл? Мы переглянулись и прыснув, зашагали друг за другом по ходу сообщения. Но вскоре нам стало не до смеха. Я шел впереди. Нагибаясь под очередной балкой, которыми был перекрыт ход, я не посмотрел под ноги, и запнулся обо что-то. Не удержав равновесия, мое тело упало, вытянувшись в проходе – как раз на выходе из него в окопы первой линии. Чертыхнувшись, я приподнялся на руках, открыл глаза – и встретил мутный взгляд лежащего на спине и полузасыпанного землей человека. Его лицо было залито черной запекшейся кровью и испачкано в глине. Один глаз, прищурившись, смотрел на меня, другой, широко открытый, смотрел в небо. На лбу была широкая, в ладонь, рана, из которой до земли тянулось что-то белесое и студенистое, склеивавшее прилипшие к голове темные короткие волосы. Парень был совсем молодым, даже младше меня. Резко поднявшись на трясущихся руках, я отпрянул от мертвеца. Глянув вправо и влево, я увидел что в окопе полно людей – как красноармейцев, так и фашистов. Только в ближайшем ко мне изгибе траншеи было не меньше десятка убитых. Очевидно, здесь была рукопашная, и солдаты дрались всем, что было под рукой. Невдалеке от меня лежали друг на друге (или вернее, враг на враге) немолодой боец с пшеничными усами и толстый гитлеровец без каски, с побритой налысо головой. Его руки были судорожно сжаты на горле красноармейца, а из затылка торчала врубившаяся в кость саперная лопатка с обломанным под корень черенком… Я оглянулся на Ерохина. Тот стоял, немигающим взглядом рассматривая убитых. Его губы были сжаты в тонкую линию, а ноздри широко раздувались. Промеж бровей залегли глубокие морщины. Если на меня это место произвело страх и какую-то выплывающую из глубины сознания жуть, то по Ваньке было видно, что тот испытывает гнев. Не знаю, сколько мы так стояли, не в силах произнести ни слова. Наконец Иван встряхнулся, словно пробудившись ото сна, и пробормотал: – Надо искать… – Чего? – я непонимающе посмотрел на него. – Оружие искать?.. – Дебил! – рявкнул Ерохин. – Живых надо искать! Наши-то девчонки сюда не ходили, раненые все сами к ним добирались! Может, кто-то не смог приползти и тут остался… Я с сомнением хмыкнул. Ерохин приложил руки ко рту и закричал: – Эгегей! Славяне! Есть кто живой?! Никто не ответил ему. Только издалека ветер принес оборванное эхо его слов: «Живой-ой-ой!..» – Есть кто-нибудь?! Ау!!! – закричал еще раз Иван. Несколько минут мы постояли, прислушиваясь. Всё было так же тихо, как и до этого. – Вот что, Семен, – обратился ко мне Ерохин. – Я пойду вправо по траншее. Ты иди влево. Будем проверять, может кто-то еще тут раненый есть. Если что, кричи. – Ты уверен что это хорошая идея? – спросил я. – Не уверен, но просто так я отсюда уйти не могу! – Иван, ты чего! – я постучал по лбу. – Здесь всё ненастоящее! И солдаты эти ненастоящие! Куклы они, разве не понимаешь? Ванька на миг остановился, но потом махнул рукой. – Да мне похрен! Я растерянно смотрел на спину удаляющегося друга. Этого я не ожидал. Похоже, мой приятель принял всерьез правила этой игры, и теперь играл в нее по-настоящему, как в реальной жизни. В моем понимании это было ошибкой – ведь мы не в реальном мире, а в симуляции, и никто не просит нас отдавать жизнь за игровых неписей, или тем более за иллюзорные идеи этого мирка! Так что же он делает?! Я покачал головой и пошел в другую сторону. Ничего не поделаешь. Он должен это понять сам. Траншея тянулась далеко. Проползая по осыпавшейся колее, в которую после артобстрела превратился окоп, я насчитал по меньшей мере двадцать погибших красноармейцев. Убитых фрицев было примерно столько же, но еще больше их валялось дальше, в поле рядом с подбитыми танками. Уже из этого можно было понять, насколько яростным был здесь бой. Вскоре я устал пробираться по обвалившейся траншее и решил отдохнуть. Рядом как раз была довольно уютная стрелковая ячейка, так что я решил присесть именно в ней. Забравшись в нее, я увидел стоящее на бруствере противотанковое ружье, в окопной нише внизу – пистолет-пулемет и запасной магазин к нему, а рядом на ящике с боеприпасами и самого прежнего владельца этого арсенала. Прислонившись спиной к стенке окопа, в ячейке лежал молодой солдат в съехавшей на ухо пилотке и каким-то словно иконным лицом с аккуратными усиками. Запавшие глаза его были закрыты, изо рта свисала свернувшаяся кровавая юшка. За прошедшие десять минут я уже немного притерпелся к виду мертвых тел, так что на солдата я не обратил особого внимания. Ну лежит себе, и ладно. Гораздо важнее мне было в тот момент отдохнуть, потому что идти по осыпавшемуся окопу, утопая в песке, и перебираться ползком через наиболее проутюженные места я устал, а солнце с неба начинало нешуточно припекать. Так что я забрался в холодок в тени окопа, закрыл глаза и попытался отрешиться от всех ужасов, которых успел насмотреться за последний час. – Пить… Я подскочил от неожиданности. Солдат, по соседству с которым я устроился подремать, вовсе не был мертвым! – Эй, ты жив что ли? – я наклонился над ним. – Пить… – прошептал боец. Кажется, он был без сознания и не представлял где находится, в бреду повторяя одно и то же. – Пить… – Где ж я тебе пить возьму? – я поскреб в затылке. – У меня нет ничего. – Пить… А-а-а… – солдат негромко застонал и пошевелился, отчего шинель, которой он был укрыт, сползла на ноги. – Пить… У меня прошел мороз по коже. Я осторожно сделал шаг назад, не отрывая взгляда от живота раненого, где под окровавленной гимнастеркой выпирало что-то розовое, узловатое… Под ноги подвернулась чья-то каска и я чуть не упал, в последний момент оперевшись на стену окопа. Потом я поднялся и посмотрел на умирающего бойца. – Блин… Пить. Так. Сейчас. Сейчас, браток! Потерпи, я сейчас принесу! Флягу я нашел не сразу. Пришлось в ее поисках проползти метров двадцать, прежде чем она обнаружилась у какого-то немецкого солдата на поясе. Возвращался к ячейке я практически бегом, боясь не успеть. – Ты живой еще? – я подошел к ячейке, откручивая крышечку фляги. – Пей, я тебе принес! Эй, ты чего? Солдат молча смотрел в небо и улыбался. Рука, которой он придерживал шинель, висела плетью. Я опустил руку с флягой, откуда начала тонкой струйкой течь вода. Не успел. Закрыв флягу, я отложил ее и вздохнул, глядя на умершего. Потом закрыл ему глаза и накрыл лицо его же шинелью. Странно, но только сейчас я поймал себя на мысли, что не отношусь к погибшему солдату как к кукле, к созданной программой неписи. Только что я пытался ему помочь, как сделал бы это для живого человека, и сейчас скорбел о нем, как о реальном мертвом человеке, а не как сменившему категорию игровому персонажу. Что со мной происходит? Неужели я тоже стал относиться к этому миру как к реальному?! Или в этом и состоит цель симуляции – проследить нашу реакцию на то или иное событие, или даже больше – воспитать нас определенным способом, прививая нам новые ценности? Я нервно схватил флягу, открутил крышку и жадно присосался к ней. Затем опрокинул ее себе на голову, и фыркнув, встряхнулся. Всё вокруг нереально! Нереально! Это созданный людьми мир, который управляется компьютером! Так почему же я действую так, словно считаю реальным всё что происходит вокруг?! Со стороны поля с танками донесся какой-то смутный рокот. Я насторожился и утерев воду с лица, приподнялся над бруствером. Взгляд скользил по чуть понижавшейся в сторону от траншей равнине, цепляясь за силуэты подбитых танков и скользящие по полю клубы дыма. Рокот я пока не мог опознать, но тот звучал словно отдаленный гул едущего грузовика. С той лишь разницей, что он сопровождался еще каким-то странным звуком. Я напряженно всматривался во мглу между дымящимися боевыми машинами, но ничего не видел. Звук между тем становился всё громче. К ритмичному порыкиванию мотора добавилось металлическое побрякивание. Источник звука явно приближался. И тут меня осенило – этот звук не мог быть чем-то еще, кроме как лязгом гусениц танка. Фляжка выпала у меня из руки и покатилась по дну траншеи, разливая воду. Но мне было не до этого. Я смотрел как из дыма выходят затянутые в форму серые фигуры – одна, две, пять, десять, двадцать… Сквозь дым на наши окопы наступала вытянутая цепь немецких солдат, а за дымной пеленой угрожающе порыкивал мотором и лязгал гусеницами пока еще невидимый немецкий танк. Первой моей мыслью было брать ноги в руки и бежать отсюда. Как я успел убедиться, пули здесь бьют так же больно, как и в реале. Неизвестно, как в симуляции обстояло дело со смертью, но проверять я это не хотел. Пускай дерутся те, кому положено воевать по долгу службы. Ведь есть же солдаты, с которыми мы вчера копали эту чертову траншею, есть же… Ага. Есть. В лазарете, и половина из них вообще не может двигаться. Те немногие, кого ранило легко, и которые притащили на себе своих неходячих товарищей, вряд ли могли сейчас сражаться. Но ведь можно просто убежать! – продолжал нашептывать мне пагубные мысли внутренний голос. Да, можно. Только куда? В лагере за нашими спинами – девчонки, которые вообще даже не подозревают, что защищать их больше некому. И что будет, когда гитлеровцы туда доберутся? Если это предусмотрено сюжетом, конечно… Я бы еще наверное долго гадал, бессмысленно разглядывая приближающуюся немецкую цепь, если бы не раздавшийся грохот пулемета со стороны наших позиций. Ура! Значит, еще не все защитники погибли, еще есть кому защищать… Я повернулся в сторону звука, и увидел в сотне метров от себя укрытый в небольшом окопе пулемет «максим», и склонившуюся за его щитком знакомую белую рубаху. Из пулемета стрелял Ерохин, а вовсе не уцелевший солдат полегшего здесь взвода. И тогда до меня наконец дошла простая мысль. Кроме нас, защитить пионерлагерь некому. А значит, пора бы уже наконец взять винтовку и начать отбиваться. Мой взгляд заметался по разбросанному вокруг оружию. Противотанковое ружье? Нет, слишком велико, да и отдача от него жуткая. Вот эта винтовка на дне окопа? Тоже нет, она ведь всего на пять патронов, да и не умею я заряжать из обоймы. Это ведь только в видеоиграх герой одинаково хорошо умеет истреблять врагов хоть ножом, хоть из термоядерного синхрофазотрона… И тут я увидел замеченный ранее в нише ППШ. А вот это кажется подойдет! Вытащив из ниши оказавшийся неожиданно тяжелым пистолет-пулемет, я с усилием водрузил его на бруствер окопа, уперев диском магазина в суглинок. Затем взял на прицел ближайшую фигуру и аккуратно выбрал ход спуска, как когда-то в далеком детстве на учениях в тире. Помня об отдаче, я постарался как можно тверже прижать приклад к плечу – так меньше шансов, что его отсушит ударом. Мне казалось, что сейчас оружие даст очередь и задерется стволом в небо. Я даже специально прижал его второй рукой за приклад для устойчивости. Но вместо этого ППШ выстрелил одиночным. Видимо, владелец автомата перевел флажок режима огня в одиночный режим, и так оставил. О, так даже лучше! Я принялся нажимать спуск, целясь в приближающиеся фигурки. Получайте, фашисты! На, на, на тебе, получи! И ты! И ты тоже! И… Рев мотора за дымовой завесой некоторое время назад стих, хотя я этого не заметил, поглощенный стрельбой по живым мишеням. Осознание ошибки пришло, когда полускрытый, словно тюлевой занавеской приземистый силуэт оглушительно загрохотал и засверкал вспышками, поливая окопы огнем из скорострельной пушки. Я едва успел укрыться и спрятать вместе с собой в нишу ружье и ППШ, как разрывы снарядов наверху засыпали меня комьями земли. Огонь был густым – снаряды и пули свистели так близко, что страшно было даже поднять голову. Но если я буду тут валяться, кто поможет Ивану? Да и жив ли он? Я рискнул выглянуть. Едва заметный за дымом, танк поливал трассерами линию наших траншей. За ревом его огня стрекот «максима» был едва слышен, но он меня успокоил – значит Ерохин жив и воюет. Будет стыдно уступить ему! Взгромоздив ППШ на бруствер окопа, я продолжил вести стрельбу. Цепь солдат тем временем стала еще ближе. Теперь нас отделяло не больше сотни метров. Я продолжал жать на спуск, пока не кончились патроны в магазине. Моя рука потянулась в нишу, и нащупала там магазин. Один. Черт, а патронов-то маловато… Какое-то время ушло на то чтобы понять, как отстегнуть магазин и присоединить к оружию новый. Еще немного времени я потратил на то, чтобы разобраться с переключателем режима огня. И еще немного – чтобы научиться стрелять очередями не в небо над головой, и не в землю, а во врага. Автомат при стрельбе очередями вырывался из рук как живой, и с устрашающей скоростью жрал патроны. – Nach vorne, Jungen! Tötet diese russische Schweine! – донеслось до меня. Ох ты ж ё-моё, они уже совсем рядом! Невольно я запаниковал. У меня в магазине осталось едва ли больше тридцати патронов – на три-четыре хороших очереди. И всё. Гранат у меня нет. Если я сейчас побегу их искать, то немцы раньше доберутся до окопа и нашпигуют меня свинцом, либо забросают теми же гранатами. Так что, судя по всему, это капут. Так глупо… Я высунулся и дал очередь веером, чтобы зацепить хоть кого-то и ненадолго отсрочить свой конец. И отполз из ячейки в основной окоп – если будут забрасывать гранатами, так хоть попадут в меня не сразу. Улегшись на дно траншеи, я направил автомат в небо, в ожидании когда его заслонит фигура в сером мундире. Наверху раздался топот. Я стиснул потную рукоять оружия. Блин, до чего же обидно всё-таки… Это получается что, я провалил практику? Или меня сейчас убьют по-настоящему? Какие же всё-таки идиотские мысли лезут в голову… – А-а, пидарюги, сучьи выродки! Нате, ловите подарок от дяди Вани, нах! Где-то совсем рядом со мной заухали взрывы. Сверху посыпалась земля, запорошив мне глаза и рот. Отплевываясь, я захохотал – никогда еще ругань товарища не была для меня такой желанной. Наверху слышались вопли немцев. Потом зарокотал пистолет-пулемет. Судя по звуку, Ерохину тоже приглянулся ППШ. Вскоре показался и он сам – перепачкавшийся в земле, с оружием на груди и торчащими из-за брючного ремня гранатами. – А, вот ты где! Ты чего разлегся? Вставай, бой еще не закончен! – Как не закончен? – удивился я, поднимаясь на ноги. – А вот так! – Иван приложился было из автомата, но подумав, опустил оружие. – Эти-то отступают, но похоже сейчас опять попрут, если им конкретно ответку не дать. И танк ихний никуда не делся. Вон, гляди! Я приподнялся над бруствером и посмотрел на поле. Совсем рядом с нашим окопом лежали свежие тела гитлеровцев. Рядом слегка дымились маленькие воронки от гранат – Ерохин забросал ими немцев, успев в последний момент. – Ты чего их так близко подпустил? – спросил он. – Да понимаешь… – я опустил глаза. – Понимаешь, тут… у меня патроны кончились, в общем. – А поискать? А гранаты использовать? Эх ты, тормоз! – А ты чего от пулемета ушел? – в свою очередь спросил я. – Не поверишь, но у меня тоже патроны кончились! – мой друг рассмеялся. – Так что я взял автомат, гранаты и побежал к тебе, пока тебя тут на штыки не подняли. Но это неважно. Итак! – Ерохин указал на поле, где, отстреливаясь, отступала за танки поредевшая цепь немцев. – Этих мы вроде сделали, но есть еще их танк. У тебя тут есть поблизости какая-нибудь пушка, ампуломет, или хотя бы ружье противотанковое? – Ружье? – я был всё еще под впечатлением того как меня чуть не убили, и с трудом успевал за мыслью друга. – Да, противотанковое ружье! Из чего-то же подбили предыдущие девять танков? – Иван махнул рукой в сторону дымящихся остовов. – Там вроде было, – я указал на ячейку, которую уже начал считать «своей». Ерохин улыбнулся. – Отлично! А теперь помоги мне. Со стороны поля вновь заревел мотор – танк пришел в движение. Глянув в ту сторону, я увидел, как его выкрашенный в серый с камуфляжными разводами силуэт выплыл из клубов масляного дыма. Над невысокой коробкой корпуса покачивалась маленькая башня с торчащей из лобовой маски пулеметом и тонкой длинной пушкой. Наверное, Pz.II или его модификация – в танках я не был силён. – Быстрее! – Ерохин тем временем уже забрался в «мою» ячейку, и без церемоний отодвинув труп солдата в сторону, открывал ящик с патронами. Меня слегка покоробило то, как он обращается с телом еще недавно живого человека, но эта мысль исчезла под наплывом более насущных дел. – Ты знаешь что делаешь? – спросил я, глядя как Иван поднимает ружье и ставит его на сошки дулом в сторону поля. – Конечно. – Ванька-Смерть отвел затвор. – Дай патрон! Я наклонился к патронному ящику, в котором лежали огромные, похожие на бутылки патроны для противотанкового ружья. Достав один, я протянул его Ерохину. Тот вложил его в казенник и с щелчком дослал в ствол. Я на всякий случай отошел назад. – Ты приклад крепче прижимай, а то отсушит! – Знаю, не мешай! – Иван дернул щекой, сжимая ружье. Медленно поведя стволом, он нацелил его на танк, помедлил, и нажал на спуск. Ружье с резким отрывистым «Тумм!» изрыгнуло вспышку пламени. Ерохина оттолкнуло назад. От грохота у меня заложило уши. – Хренасе! – Иван круглыми глазами посмотрел на меня и потер плечо. – Етить, ну и бандура! – Ты попал? – Хрен его знает. Дай еще патрон! Танк с ревом катился по полю и постреливал из пулемета. Я торопливо извлек из ящика еще два патрона, протянув один из них Ерохину. Зарядив его, он снова приник к прицелу. – Стреляй! – я занервничал, глядя как танк с каждой секундой становится всё ближе. – Щас! – мой приятель оскалился и выстрелил. Сквозь грохот выстрела я услышал противный звук, словно сыгранный на гигантском ксилофоне, с которым пуля срикошетила от брони. – Чёрт! – Еще! – Иван требовательно протянул руку. Я вложил в нее патрон. Ерохин зарядил ружье, выстрелил – и танк с визгом развернуло на месте. Я увидел, как у него сорвало с переднего катка гусеницу. Остановившись, он закрутил башней, отыскивая тех, кто его подбил – то есть нас. – Твою мать!.. – сквозь вату в ушах я расслышал голос Ивана. Мой друг привалился к стене окопа, прижимая левую руку к плечу и страдальчески сощурив глаза. – Что с тобой?! – бросился я к нему. – Кажется, руку выбило, – Ерохин закусил губу и попятился из ячейки. – Братан, вставай на моё место, я отвоевался. – Да я из нее стрелять не умею! – Вставай, говорю! Я тебе патроны буду подавать. Про себя ругаясь последними словами, я перебрался через ящик и взялся за рукоять противотанкового ружья. Она была мокрой и теплой – видимо от того что Ванька лапал ее потными руками. Стиснув ее правой рукой, я ухватился другой за приклад. – Ща, погоди, – морщась от боли Ерохин встал слева от меня, и одной рукой отвел затвор, заряжая ружье. Вложив патрон и дослав его, он отпрянул, зажимая обеими руками уши. – Всё, хуярь! Я изо всех сил прижал приклад к плечу и нажал на спуск. Крупнокалиберная винтовка оглушительно грохнула и сильно толкнулась в тело, однако отдача была вполне приемлемой. Единственное, что мешало – это громкий хлопок выстрела и яркое пламя на срезе ствола, скрывавшее цель. – Мимо! – в ухо крикнул мне Иван. – Ниже бери! Лязгнул затвор. Я расставил ноги для устойчивости, прицелился – и обнаружил, что пушка танка повернута в нашу сторону. От испуга я поторопился с выстрелом и опять промазал. – Ты, стрелок, мать твою растак! – орал Ерохин. – Этот урод сейчас из нас сито сделает, если мы копаться будем! Он нагнулся за патронами к ящику. Я стоял, истекая холодным потом и глядел на танк сквозь прорезь целика. Счет шел на секунды. – Быстрей давай!! – я сорвался на крик. – Сейчас, – мой приятель с лязгом дослал патрон и закрыл уши. – Готово, стреляй! Я прицелился в заднюю часть повернутого к нам борта и нажал спуск. И тут над моторными решетками танка взметнулись клубы жирного пламени. – Есть! – Еще не всё! Добивай его! – Иван, уже не обращая внимания на боль, обеими руками перезаряжал винтовку. Вдруг пушка танка украсилась венчиком пламени. Поток осколочных снарядов с высоким стоном пронесся над нашими головами и разорвался где-то далеко позади. Их вой отозвался в теле волной ужаса – ноги стали ватными, а рубаху, казалось, можно выжимать. Я стоял, не помня себя от страха, вжав голову в плечи, и кажется даже зажмурился в ожидании того снаряда который нас таки убьет и закончит этот безумный день. – Чего замер?! – на затылок обрушился крепкий удар ладони. – Огонь! Опомнившись, я открыл глаза. Танк полыхал огнем из моторного отсека, а его пушка грохотала, стремясь поразить нас. Вражий наводчик взял слишком высоко, и теперь пытался исправить свою ошибку. Шквал металла над головой опускался всё ниже, обдавая нас горячей волной и заставляя шевелиться волосы на голове. Выстрел! И пушка танка наконец замолчала. Из смотровых щелей повалил дым. Наверху башни открылся люк и оттуда с воплем полез танкист. – Еще!.. – задыхаясь, Ерохин судорожно дернул затвор, чуть не вырвав ручку противотанкового ружья у меня из рук. – Еще!.. Сожги эту сволочь!.. Еще выстрел – и вспышка у меня перед глазами. Одновременно с этим внутри танка на миг словно загорелся яркий прожектор, сверкнув из каждой щели и пробитой дырки боевого отделения. Потом грянул взрыв – и башня танка взлетела в воздух в облаке дыма, кувыркаясь и крутясь словно крышка от пивной бутылки. Когда она с глухим звоном грянулась оземь, у нас с Ерохиным под ногами вздрогнула земля. Над обезглавленным корпусом взорванного танка расцвел огненный тюльпан. Стало тихо. Ветер с тихим шорохом нес по равнине пыль и черный дым. Издалека доносился треск и фырканье горящего танка. Уставшие и опустошенные нервным напряжением последних минут, мы молча смотрели на поле недавнего боя, над которым поднималось десять кривых дымных столбов. Никто из нас не в силах был нарушить молчание. Я наконец разжал затекшую кисть и выпустил рукоять противотанкового ружья из пальцев. Посмотрев на товарища я увидел, что у него на лбу расплывается здоровенная шишка. – Иван, а чего это у тебя на лбу? – Чё? – Ерохин оглушено покосился на меня и потрогал лоб. – А… Это меня гильзой стукнуло. – Какой еще гильзой? – Ну… гильзой. От винтовки. Отлетела и стукнула. – А… прости. – Да ничего. Классно ты этого… уделал. – Ага… Да и ты тоже ничего. Спасибо, что тогда, с гранатами… – Фигня, сочтемся. Уже сочлись. Крутой выстрел! Ух как ты ему башню оторвал! – Ну да! А ты прикинь, как они голосили, когда ты их гранатами захерачил! – Да вообще ржака, блин! А помнишь… Нас прорвало. Перебивая друг друга мы пытались рассказать друг другу о своих впечатлениях от этого боя, но у нас ничего не получалось. Кончилось тем, что после очередной порции бессвязных реплик мы просто взяли и расхохотались друг у друга на плече. Так закончился наш первый бой. – Ладно… хе-хе! – вздохнул Ерохин утирая слезы. – Пойдем отсюда, а то как бы нас тут артиллерия снова не накрыла. – Угу, – я подхватил автомат и повесил его себе на шею. – Двинули.

* * *

Дальнейший день мне запомнился смутно. После боя мы направились в медпункт – лечить Ивану плечо. Девчонки при виде нас – измазанных в глине, веселых и с оружием – впали в ступор, а после короткого рассказа Ерохина засуетились и окружили нас заботой. Лежавшая в комнате на расстеленном матрасе Ольга Дмитриевна улыбнулась и назвала нас героями, хотя сам я ничего героического в этом не видел. Ну подумаешь, повоевали с ботами, и что с того? Это же ведь не реальный бой… Ерохину докторша сделала перевязку, смазав ушиб какой-то мазью и посоветовав не поднимать сегодня ничего тяжелее ложки за обедом. Виола также осмотрела и моё плечо, точнее швы на нем. Резюмировав что их уже можно снимать, она двумя короткими движениями пинцета выдернула нити из рубца, и смазав рану иодом, отправила нас всех с поручением в столовую – прикатить к лазарету «кухню» (так назывался здоровенный бак с печкой на колесах) чтобы накормить раненых. Прицеп был тяжелым, так что нам пришлось позвать на помощь остальных ребят из нашей группы. Вместе с поварами из столовой мы в десять рук дотолкали полевую кухню до лазарета. За это нам в награду выдали по миске овсяной каши с маслом и по стакану компота. Посуду мы тоже принесли из столовой, так чтобы ее хватило и нам, и бойцам в медпункте. Доедая свою порцию, Ерохин предложил мне сходить к каптеру и запастись у него патронами и амуницией. Идею я поддержал – стрелять нам было почти нечем, а шарить по переднему краю в поисках боеприпасов с риском нарваться на пулю мне не улыбалось. С этой идеей мы обратились к лежавшему снаружи лазарета старшине Емельянову, которого днем ранило пулей в бок. Тот нашу мысль одобрил, и сказал что на время может нас записать в списки бойцов взвода. С написанной им распиской и добрым напутствием мы и пошли в кладовую. – …Что за ерунда? Мы ж тебе расписку дали, мы от старшины. Там всё написано! – Еще раз повторяю, молодые люди – я вам ничего не выдам, пока вы не получите красноармейские книжки и не встанете на воинский учет! – кладовщик строго постучал пальцем по расписке. – Как мы на него встанем? – возмутился Иван. – Здесь военкомата нет! Командир ваш сейчас от ожогов загибается, и принять нас не может! – Наш командир роты со своим отрядом стоит возле аэродрома, идите туда, – невозмутимо ответил каптер. – Забирайте свою бумажку и ступайте к нему, мне некогда вас слушать. – А потом что? – спросил я. – А потом вы должны будете взять обходной лист, и встать на учет в медсанчасти, взводе обеспечения, и получить аттестат на вещевое довольствие. Только после этого вы можете получить все, что вам полагается по должности. А сейчас сдайте оружие, оно не ваше! – Как это не наше? Мы с ним воевали! – А вот так! – кладовщик скомкал расписку и небрежно отпихнул рукой в нашу сторону. – По закону вас надо под трибунал за расхищение военного имущества. Так что будьте добры, положите автоматы вот сюда на стоечку, и идите куда собирались. – Я тебе сейчас свой хрен на лоб положу. – Ерохин угрожающим жестом поправил ППШ на плече. – Пошли отсюда. – Идите-идите, – ухмыльнулся каптер, чувствуя себя в безопасности за решеткой. – Только учтите – не вернете до конца дня, я на вас докладную подам. НКВД по вам плачет, детишки-пионеры! – До конца дня ты будешь с пулей в башке лежать. Идем, Семен. Я с сомнением покачал головой. Может, не стоило вот так вот портить отношения? К тому же, вроде бы не самый плохой совет. А то, что придется топать за тридевять земель – так это издержки бюрократической системы, в конце концов кладовщик сам отвечает тут за всё что выдает. Что впрочем, не мешает ему быть мудаком. – Ну и чего ты встал? – вкрадчиво поинтересовался каптер елейным тоном. – Да так, думаю, можешь ты испытывать боль или нет, – хмыкнул я. – Ты ведь не человек, ты робот, непись. Шкурка с прикрученным голосом и набором фраз. Вот мне и интересно, много ли потеряет этот мирок, если в тебя магазин высадить, а потом у тебя в кладовке порыться? – Не знаю, что ты тут несешь, но тебе пора валить отсюда, пацан, – кладовщик мгновенно набычился. – «Шкурка», «робот»… Сам-то больно настоящий, как думаешь? Пшел вон! Возникло сильнейшее искушение вскинуть оружие и проверить свою теорию. Лишь большим усилием воли я смог взять себя в руки. Слова каптера внезапно ударили по больному месту. Взяв со стойки записку, я развернулся и вышел вслед за Ерохиным. Плевать. В конце концов, патроны можно поискать и в районе окопов. Или ночью забраться с ключами Слави на склад и тайком взять всё что понадобится. А хотя блин, я же ключи Славе отдал… Ладно, посмотрим. Снаружи было тихо – только в отдалении погромыхивали артиллерийские залпы. Массированные обстрелы прекратились – может от того что немцы берегли снаряды, может потому что расходовали их на другие, более приоритетные цели. Как бы то ни было, по пионерлагерю теперь лишь изредка били беспокоящим огнем, который практически не нес разрушений. Я и Ерохин уже успели к нему привыкнуть и практически не обращали внимания. Только когда рядом звенели падающие на излете осколки, голова как-то сама собой вжималась в плечи. Я задумчиво потеребил рукав гимнастерки. После событий дня все наши ребята стали постепенно переодеваться в советскую униформу. Возникло это стихийно – рубаха и шаровары защитного цвета меньше пачкались чем белая пионерская форма, кроме того хотелось как-то отделить себя от снующих вокруг детей-ботов. Шурик и Электроник как надели гимнастерки, так больше их и не снимали. Остальные парни и девчата понемногу следовали их примеру – хотя и не все, но уже половина нашей группы щеголяла вовсю оливковыми рубахами и такими же штанами широкого покроя. – Что делать будем? – Ерохин снял с плеча автомат и потянулся. – Не знаю. Может, всё-таки сходим в поселок к их командиру? – Да ну его, – поморщился Иван. – Выяснится что туда пускают только за бутылку коньяка, в списки бойцов нас внесут только когда мы поднесем комиссару банку соленых огурцов с замаринованными грибами, а на выменянный пакет с антирадином поменяем красноармейские книжки. Нахрен такое счастье! – Что-то не слышал о таком. Это прикол, что ли? – Угу, из одного мода игры про чернобыльских сталкеров… В общем, давай лучше в столовке еще чего-нибудь перекусим, и пойдем на поле трофеи искать. Но надеждам Ерохина на скорый обед не суждено было сбыться. Когда мы подходили к столовке, нас нашла Славяна. С ее слов мы узнали о новой просьбе-приказе старшины: выкопать траншеи. Опять. По лицу Ваньки-Смерти было видно что ему хочется послать старшину куда подальше с его просьбами. Но Славя выглядела такой опечаленной, что тот не посмел сказать это вслух. На вопрос, зачем это нужно делать снова, девушка ничего не стала объяснять, сказав только что мы сами всё поймем. И ушла в сторону административного корпуса. Пока мы шли за лопатами и обратно на поле, я гадал – зачем? Те окопы, в которых мы воевали днем, были хоть и побитыми, но всё же достаточно глубокими, пусть даже их сплошная паутина в некоторых местах была порвана и засыпана артиллерией немцев. Нам с Иваном вполне бы хватило и того что есть, и еще оставалось с избытком места. Так зачем копать еще? Но когда мы дошли до позиций и увидели сваленную в шеренгу груду тел, мне стало ясно – траншея предназначалась не для живых. Она была нужна мертвым. Выдалбливание в сухой земле ямы для братской могилы заняло много времени. Хотя мы были не одни – нам помогали Шурик с Серегой и двое легкораненых красноармейцев. Но всё равно, копать мы закончили только через два часа. Похороны были просты и незатейливы. На головы выложенных в один ряд в одном исподнем бойцов положили полотенца, с минуту постояли над ними в молчании, а потом в несколько лопат забросали яму землей. Потом бойцы ушли на свой наблюдательный пункт – хотя на позициях никого не было, этот участок не собирались бросать без внимания. Мы же с Ерохиным и кибернетиками забрались в окопы и стали их прочесывать на предмет патронов, гранат и оружия. Шурик и Электроник поначалу без энтузиазма отнеслись к нашей затее, но наши доводы о том, что рано или поздно нам всё равно придется отбиваться от фашистов, их всё же замотивировали. Это занятие заняло весь оставшийся день до самой темноты, пока в сумерках уже стало невозможно что-либо разобрать без света. Нарыть удалось немного. С огромным трудом вытянули из траншей пулемет «максим» с запасом патронов и пулеметных лент. Два пистолета-пулемета – один ППШ, и один ППД. Дюжина винтовок, от классических «мосинок» до самозарядных «токарей» и трофейных M98k. Одно ПТРД, то самое, из которого я с Иваном подорвал немецкий танк. И два ящика патронов, которые собирали по всем окопам, россыпью, в магазинах и пачках. Наверняка оружия было еще больше, но мы старались не привлекать внимания возможных наблюдателей на той стороне. Последней находкой был найденный где-то Ерохиным нераспакованный ящик с ручными гранатами. Всё это богатство мы скрытно вытащили из позиций и сложили в одном из пустующих домиков. Наступил вечер. Сегодня по всему пионерлагерю не горел свет – то ли из-за порыва проводов, то ли из-за неработающей подстанции. Впрочем, Шурику с Электроником удалось запустить дизель-генератор в бомбоубежище под административным корпусом, поэтому с наступлением темноты мы все собрались там. Ольга Дмитриевна всё еще лежала в медпункте под наблюдением Виолы. Мы же сидели у «кулибиных» в мастерской за столом и коротали время за картами. – Может, разнообразим? – сказал Электроник тасуя колоду. – А что не так? – спросил я. – Ну… – Сыроежкин отложил карты и подпер рукой голову. – Просто мы уже седьмой кон разыгрываем. Мне это кажется скучным, а вам, ребята? Остальные поддержали его одобрительным ворчанием. Хотя и вправду, играть в дурака на пятьдесят две карты ввосьмером начинало приедаться. Проигравшим же было скучно вдвойне – играли мы на то, что в случае проигрыша игроки пропускают две партии (карт не хватало на всех). – Может, в покер? – предложила Женя. – А на что играть будем? – хмыкнул Ерохин. – На спички, что ли? – А почему бы и нет? – обиженно насупилась девушка. – А то с этим подкидным дураком мы скоро сами дураками станем! – Идея! – Электроник поднял указательный палец, привлекая всеобщее внимание. – Как насчет использовать правила покера для совершенно новой игры? У меня есть задумка, но я хочу услышать что вы думаете об этом! – Ну расскажи, – Иван пожал плечами и посмотрел на остальных. Вроде никто не возражал, хотя Женя выглядела снова обиженной от того что ее опять не стали слушать. Электроник принялся объяснять правила. Как я понял, это было переложение правил комбинаций обычного покера на довольно хитрую систему обмена картами между игроками. Допускалось три круга обмена, при этом можно было тасовать и менять карты чтобы запутывать соперника. Для чего это было нужно, я так и не понял – всё равно ведь если быть внимательным можно будет забрать именно ту карту, которую выбрал. Хотя, видимо это были уже заморочки создателя игры, который наверное хотел тонкой психологии и блефа с тасованием. В процессе объяснения Серёга успел меня дважды насмешить – один раз когда он вскинул палец и стал до уморения походить на какого-нибудь аллах-бабаха с пропагандистского ролика Исламского Халифата, только без балаклавы и зеленой повязки. Другой раз, когда он выдал фразу: – Итак, во время игры противники три раза обмениваются картами, а потом вскрываются. Я не удержался и вслух гыгыкнул. – Что смешного? – нахмурился Сыроежкин. – Ничего, всё нормально. Прости Эл, – я усилием воли согнал ухмылку с лица. Определенно стоило завязывать с тредами «засмеялся-проиграл», где в ассортименте были шуточки на тему суицида. – Так что, по сколько раздавать будешь? – По шесть карт. Так хватит на всех, и не будет пересдач. Играем в четыре пары, и в три тура – сначала пять на пять, потом два на два и в конце один на один. Я участвовать не буду. – Я тоже не буду. – Ерохин зевнул. – Что-то спать тянет. Наверное, я сейчас к себе пойду. – Мне тоже не хочется, – сказал я. – Тем более что я в покере правил не знаю. – Стойте! – Электроник увидел как потенциальная аудитория его игры разбегается и испугался. – А кто же тогда играть будет? – Не знаю. – Иван поскреб щетину. – В крайнем случае позови Толика, он вроде где-то поблизости обретался. – Какого еще Толика? – Обычного. Лысого, – Ерохин еще раз зевнул, прикрывая рот. – Ладно, я пошел, всем спокойной ночи. – Постой! – Сыроежкин было встал чтобы удержать его от ухода, но широкая спина Ваньки-Смерти уже скрылась за дверью. – Ну ё… ты-то хоть остаешься, Семен? Играть мне не хотелось. Хотя, какие еще могли быть альтернативы? Плеер я уже заслушал до дыр, читать было нечего, а скроллить имиджборды не было никакой возможности. Спать тоже не хотелось. – Хорошо, я остаюсь. Электроник улыбнулся. – Тогда приступим к подбору пар! – Сергей, подожди минутку! Я сейчас отлучусь, без меня не начинайте! – Алиса поднялась с места и пошла к двери. – Семен, выйдешь на пару слов? Я поднял голову и встретил взгляд Двачевской. Взгляд опасных светло-карих глаз. Алиса явно что-то задумала, и это было связано со мной. Я встал и вышел вслед за девушкой. Алиса прошла по коридору подальше от комнаты где сидела наша группа и поманила меня пальцем. Я насторожился. – Что ты хочешь? – Пари. – Алиса хитро улыбнулась, в ее глазах играли веселые искорки. – Пари? – переспросил я. Улыбка на лице Двачевской стала шире. – Ага. Спорим, что ты проиграешь! – Ну а я спорю что проиграешь ты, – хмыкнул я, настораживаясь еще больше. – На что спорим? – А вот на что… – Алиса прикусила губу, явно задумывая что-то коварное. – Если выиграешь ты, то я перестану тебя подкалывать. Совсем. – А если нет? – А вот если нет, то… Я скажу всем, что ты подглядывал за мной, пока я переодевалась, и… Девушка дерзко посмотрела на меня в упор и расхохоталась от души. – И лапал, вот! Вот же хулиганка! Глядя на нее, я сжимал прикушенные губы, боясь рассмеяться. Ну и придумала, ну и хитрунья! Только как она собирается осуществить свою месть – к каждому будет подходить и говорить как я ее щупал? Или построит всех на линейке? Неожиданно для себя я понял, что мне почему-то нравится эта идея. Пари принимается! Хотя бы для того, чтобы посмотреть как она осуществит свою угрозу! – Идет! – я протянул руку. Алиса удивленно посмотрела на меня – похоже она ожидала, что я откажусь. В ее взгляде проскользнула нотка уважения и того куража, который заставляет своротить горы и идти на самые безумные поступки. – Ну тогда держись, Семен! – она хлопнула меня по плечу, рассмеялась еще раз и убежала. Во что я ввязался? Качая головой, я пошел вслед за ней. Когда я вошел в комнату, все уже сидели за отдельными столами. Над столом с закрепленным на нем фрезеровальным станком был вывешен список участников и кто с кем играет. Играло восемь человек. Мне выпало играть с Леной. Получается, если бы я победил в этой партии с ней, то мне нужно было выиграть еще раз чтобы пройти в финал и утереть рыжей хулиганке нос. Но это если я захочу выигрывать. Лена сидела за столом и смотрела в одну точку. От меня не укрылось, что она чем-то огорчена. – Всё хорошо? Девушка подняла взгляд от столешницы и посмотрела на меня. Взгляд был тоскливый, словно у ребенка, которого обозвали плохим словом и отобрали любимую игрушку. У меня кольнуло сердце. – Ничего… – Лена выдавила вымученную улыбку. – Начнем играть? – Начнем, – я на время затолкал свою тревогу вглубь души. Мне ведь нужно задать жару одной рыжей хулиганке? Или лучше будет отдать победу Лене? Может, это хоть как-то ее утешит. Да и что мне победа – или вернее, что мне пари и угрозы Двачевской? Итак, решено. Главное чтобы рандом не подвел, и сама Лена сумела воспользоваться выпавшим ей шансом. Карты выпали неплохие. Однако я твердо решил слить партию и не стал мешать Лене вытаскивать девятку из попавшейся мне двойки. В итоге когда мы вскрыли карты, у нее оказалась тройка девяток, а у меня – ничего. Я улыбнулся. – Спасибо за игру. Лена покраснела от смущения и бросила короткий взгляд мне за плечо. Я встал и пошел к выходу. Однако уже выходя из комнаты, я оглянулся и перехватил на миг скрестившиеся, словно лазерные лучи, колючие взгляды Двачевской и Лены. Затем Алиса посмотрела на меня, и в ее глазах я прочел тревогу, гнев – и непривычную робость. Похоже, не все ладно в датском королевстве… Я закрыл дверь и пошел по коридору к лестнице наверх. Будет не лишним немного прогуляться перед сном – в бункере было слишком душно. Заодно и развеюсь.

* * *

Тихо. Прохладно. Темно – только слабый свет от лунного серпа в небе. В принципе, даже хорошо, что освещение не горит. При электрическом свете пионерлагерь выглядел слишком обыденно. Сейчас же, когда наверху светила только задрапированная облаками луна, аллеи лагеря выглядели таинственно, словно служа иллюстрацией и фоном для мистической истории, и сейчас на них должно было развернуться нечто захватывающее. Я шел по лагерю, получая от прогулки неподдельное удовольствие. Мысли крутились вокруг недавнего турнира. Отдельное место в них занимали спор с Алисой, мой проигрыш и особенно – те взгляды, которыми девушки обменялись перед моим уходом. Неужели они соперничают? Причем из-за меня? Я готов был рассмеяться от этой мысли – кому я могу быть интересен? Типичный сыч, в свои двадцать один с копейками год успевший потерять интерес практически ко всему и тянущий жизнь как жевательную резинку – кому я нужен? Да еще как парень? Однако чем больше я об этом думал, тем больше осознавал, что факты обстоят именно так. Алиса и Лена… ну, не то чтобы «втюрились», но я им интересен. Настолько, что меня даже готовы ревновать одна к другой. Интересно еще как долго это длится – те два дня, что мы здесь находимся, или это еще с той поры когда мы учились в университете? Я вдруг понял, что практически ничего не знаю ни об Алисе, ни о Лене. Да, одна из них пацанка, а другая – скромняша-тихоня, но этим мои познания и ограничиваются. А вот в каких они отношениях, как давно они знают друг друга, всё это для меня – темный лес. Пожалуй, стоит на эту тему поговорить с Леной… только обставить это поделикатнее, чтобы та не решила вдруг будто я через нее пытаюсь узнать о ее сопернице. Когда-нибудь потом. До меня донесся звук – будто чем-то взмахнули в воздухе. Через минуту он повторился – и на этот раз сопровождался звонким ударом, как будто кто-то бьет ракеткой по воланчику. Я огляделся, потом посмотрел в ту сторону откуда раздавался звук. Передо мной были спортивные площадки – поле для мини-футбола, турники, огороженное сеткой пространство для волейбола, бадминтон… Звук шел именно оттуда. На бадминтонном поле кто-то был. Я решил подойти поближе. Обойдя заросли кустов, я вышел на площадку между соснами и увидел девушку в пионерской форме с ракеткой в руках. Вот она повернулась, и в свете луны чуть блеснули выкрашенные в фиолетовый цвет волосы, уложенные в хвостики. Сейчас они казались почти черными. Лена. Упражняется в бадминтон. Меньше всего я ожидал встретить ее. Хотя почему бы и нет – в бункере душно, снаружи свежо, самое подходящее время для прогулок под луной. – Лена! – я помахал рукой. Девушка обернулась и посмотрела на меня. – Привет, Семен, – ее голос звучал немного устало. – Привет еще раз, – я подошел к ней. – А что ты делаешь? – Да вот… упражняюсь. – Лена посмотрела на ракетку в руках, и покраснела, будто я застал ее за чем-то неприличным. – Любишь бадминтон? – Не то чтобы… – она смутилась еще больше. – Просто захотелось размяться. А здесь я только ракетку и воланчик нашла. – И как, получается? – спросил я. Девушка вздохнула: – Не очень… Непривычно мне. До этого я играла в бадминтон, только давно. А здесь еще и воланчик летает как-то странно. Словно тут физика другая… – Ну, мы же в игре, – сказал я. Лена чуть заметно улыбнулась. – И правда… Даже верится с трудом, верно? – Верно, – признался я. Лена снова подняла ракетку, и подкинув в воздух воланчик, попыталась ударить по нему. Затем подняла его из-под ног и попыталась снова. И еще раз. Откровенно говоря, выходило у нее плохо. – Дай-ка мне, – мне надоело стоять столбом. Я взял ракетку и волан у девушки, подбросил его в воздух и с размаху ударил по нему. От моей добросовестной подачи воланчик улетел далеко в темноту между соснами, где сумрак сгущался особенно сильно. – Ой, – я в растерянности прикусил ноготь мизинца. – Прости. Есть еще? – Нет… – Лена покачала головой. – Я только этот нашла, который ты… – Ага, – я закусил губу, в душе обзывая себя остолопом. – Пойдем поищем его? – Может, не стоит? – девушка посмотрела в темноту за пределами площадки, и мне показалось что она дрожит. – Да ладно, там нет ничего страшного, – я попытался успокоить ее. – Мы же вместе пойдем? – Да, но… – Не бойся! – я ободряюще улыбнулся. – Пошли поищем! – Ну, если только с тобой… – Лена смущенно улыбнулась и неуверенно протянула мне свою руку. Я взял ее, и мы вместе вышли с площадки. Мрак за пределами бадминтонного поля был еще гуще чем казалось со стороны. Я шел сквозь заросли ежевики, ведя за собой Лену и осматривая землю и кусты в поисках воланчика. Пройдя эти колючие кущи насквозь, мы вышли на маленькую поляну, окруженную молодыми соснами. Земля была усыпана ковром из порыжевших иголок. В ночной тишине где-то совсем рядом раздался крик совы. Лена ахнула и прижалась ко мне, обхватив руками. – Ты чего? – опешил я и оглянулся через плечо. Лена прижималась щекой к моей спине и часто дышала, обдавая спину под гимнастеркой волнами горячего воздуха. Ниже, на уровне ее груди, в меня вжималось что-то мягкое, теплое и удивительно гладкое. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. – Ничего… – тихо прошептала Лена. – Просто мне… жутко. – Всё в порядке, – я прижал ее руки к себе ладонью. – Это просто сова. – Д-да, – она подняла голову и посмотрела мне в глаза, не отнимая рук от моего тела. Я поднял вторую руку и аккуратно погладил пальцем по её щеке. В душе появилось очень хорошее и сильное чувство. Я почувствовал, что мне дорога эта девушка, пусть даже до того я с ней особо не общался. Мне хотелось защищать ее от любых опасностей, утешать, успокаивать… А еще чтобы она не убирала своих нежных рук и продолжала вот так стоять, обнимая и прижимаясь ко мне. Посмотрев по сторонам, я увидел на дереве маленького совёнка. Он глядел на нас своими желтыми блестящими глазками с ветки, и сжимал в когтях воланчик. Тот самый, который я запульнул в чащу. – Смотри! – я указал Лене на птицу. Девушка выглянула из-за моего плеча. – Ой! – ахнула она. – Он такой милый! – Ага, – согласился я. – И он совсем не страшный. Девушка молча кивнула, и обхватила меня руками еще крепче. Я наклонил голову к плечу, чтобы коснуться своей щекой ее щеки и закрыл глаза. Казалось, вселенная замерла – были только я и Лена, стоящие на поляне в лунном свете. И еще эта птичка на ветке с воланчиком в лапках. Совенок гулко ухнул. – Сейчас, подожди секунду, – я осторожно выбрался из объятий и шагнул к дереву, где сидела птица. Совенок не стал улетать при моем приближении, только крепче сжал волан в когтях. Взяв его пальцами, я покачал его и вынул у птицы из лап. – А он совсем не боится, – я подошел к Лене и взял ее за руку. – Держи свой воланчик. Девушка улыбнулась и прижалась к моему плечу. Мы замерли, держа руки друг друга и слушая тишину в лесу вокруг нас. – Спасибо… – прошептала Лена. – Сём… мне холодно. Давай пойдем в лагерь? – Пойдем, – согласился я. Мы повернулись и направились обратно по своим следам. Вскоре мы вышли обратно на бадминтонную площадку. – Я к себе в домик, – сказала Лена. – А ты? – Я наверное тоже. – ответил я. – Спокойной ночи, Лена. Девушка улыбнулась, и сжав мои пальцы в последний раз, отпустила руку. – Спокойной ночи, Семен! Она убежала по аллее. Я посмотрел ей вслед, и пошел по той же дороге, что и она – наш с Ерохиным домик был в той же стороне. Накопившаяся в теле усталость мешала идти и мыслить адекватно. За этот день случилось очень много всего, чего не случалось со мной в прошлой жизни – и возможно, не случилось бы никогда. Голова была переполнена впечатлениями. Мысли бродили за пределами черепной коробки, и не было желания заниматься ни анализом ситуации, ни тем более самокопанием. Но буду честен с самим собой – сегодня я делал то, что мне было лень делать задолго до этого. Я жил. Именно жил, а не существовал – пусть даже внутри виртуальной реальности. Ерохин давно спал на своей койке. Стараясь не потревожить его, я тихо прошел к своей кровати, разделся и лег. Всё вокруг выглядело таким мирным, и не верилось, что в этой тихой обители может быть боль, кровь, смерть… Только лежащий на столе и блестящий металлом в свете луны автомат служил единственным напоминанием о войне. Я протянул руку и провел пальцем по холодной стали ствольной коробки. После чего завернулся в одеяло и закрыл глаза.