Совенок-1942

Глава 5 – День Четвертый Ночь прошла незаметно. Видимо, вчера я слишком устал, чтобы видеть сны. Казалось, секунду назад я думал о Лене, представляя себе ее образ, и вот уже наступило новое утро. Промежуток между этими двумя событиями был наполнен ночными тенями и смутными видениями. Наверное, там было еще что-то очень приятное, потому что при пробуждении я осознал, что улыбаюсь. В теле не было ни грамма усталости – напротив, сон дал возможность хорошо отдохнуть и переварить кашу в голове из вчерашних впечатлений, помноженных на переживания. Все они сейчас казались смешными, проблемы – разрешимыми, а жизнь – простой и заманчивой, полной ярких красок. Кажется, мое сознание за ночь вымыло из разума весь негатив, оставив только хорошее. Утренний ветер колыхал занавески разбитого окна. Ерохина в домике не было. Похоже, он так и не пришел. Прилег где-нибудь в лесу на свежей травке со Славей? Хотя, чему тут удивляться – молодые организмы, взаимная приязнь, куча свободного времени… А то что староста и самая красивая девушка потока сблизилась с драчуном и нациком, так это тоже объяснимо: красавиц почему-то привлекают чудовища. В самом примитивном и сексуальном смысле. Любопытно, а перепих тут бывает с последствиями? По сути, наши тела сейчас лежат в депривационных камерах, а значит, никакие физиологические жидкости не могут передаваться. Так что… Я представил, как лежу в обнимку с Леной, и мне внезапно стало жарко. Подсознание, прекрати! О чем я вообще думаю?! Спрыгнув с кровати, я прошелся по комнате, с силой размахивая руками и растирая лицо. После сна в глазах был песок. Надо бы умыться. Интересно, как реализуется в виртуалке эффект попадания воды на лицо? Какие-то специальные форсунки в шлеме, наподобие автомобильных стеклоомывателей? Вероятнее всего. Во всяком случае, мне трудно было представить, что еще могло сымитировать контакт с водой настолько достоверно. Причем до такой степени, что если не знать, то отличия не заметишь. Наверное, и напор, и степень разбрызгивания тоже как-то регулируются от сырого тумана и легкого дождика до погружения в воду. Кстати, надо бы проверить, что будет, если поплавать в местной речке. Пляж тут по идее тоже где-то должен быть… Я вышел из домика и направился к умывальникам. Небо было облачным, но местами сквозь них проглядывало солнце. Возможно, будет дождь. Хотя, мне-то какая разница?.. Наспех умывшись и слегка плеснув за воротник ледяной воды, я уже было пошел в сторону пляжа, когда со стороны административного корпуса раздалось бибиканье автомобиля. Кто-то приехал. Заинтересовавшись, я бегом направился к площади. Возле здания на выжженных солнцем плитах стоял военный грузовик, очередная модель военных лет, словно с кадра кинохроники. На дощатый невысокий борт был грубо и явно второпях нанесен красный крест в белом круге. Сейчас из него выгружались солдаты. – Эй, парень! – один из них заметил меня и призывно замахал рукой. – Подойди-ка на минуту! Я подошел к машине. Солдат было примерно человек двадцать, большинство не старше меня. – Слушай, а где здесь лазарет с ранеными? – спросил подозвавший меня солдат. – Мы их заменить приехали. – Вон там, за деревьями, – я указал на едва виднеющийся за густыми кронами флаг с красным крестом. – Ага… так, мужики, бегом! Взяли носилки и быстро за мной! Бойцы, над которыми солдат явно был старшим, подобрались, разобрали из кузова носилки и по двое пошли в указанном направлении. Возле машины остались только я и водитель грузовика, сидевший на приступке у кабины. Я его узнал – это был тот самый, что подвозил нас от летного поля. – С аэродрома? – спросил я. Водитель молча кивнул, смоля самокрутку. – И как там? – Не очень, – вздохнул тот. – Фашисты давят. – Сильно? – Как сказать… Сегодня и вчера относительно тихо было. А третьего дня так клал, что спасу не было. И из пушек, и из минометов. Деревню с аэродромом аж восемь раз взять пытались, а сколько обстрелов было – и не считали вовсе. – Потери большие? – спросил я. «Петрович» угрюмо кивнул и пыхнул самокруткой в зубах. – Мало что потери, так еще и подкрепления нет. В окружении мы с вами. Пару раз «санитарка» прилетала, забрала раненых и всё. Сегодня должна еще раз прилететь, поэтому мы к вам приехали. А у вас что тут? – Ну… – я замялся. События этих дней не получалось уложить в несколько слов, иначе бы это был долгий рассказ. – Ничего, живем, воюем. – Добре, хлопцы. – «Петрович» достал из кармана тряпку, протер ею руки и протянул мне черную, с запахом бензина ладонь. – Слышал я мельком, что тут у вас творилось. Все вы молодцы. Жаль только, что наших пацанов столько выбил немец. – Ладно, а дальше что? – спросил я. – Сейчас ваших раненых заберут, а командир ихний с вами беседу проведет, – водитель грузовика затянулся в последний раз и затушил бычок о каблук ботинка. – Вот он идет. Если что, спрашивай у него. Я обернулся. К машине шли бойцы с ранеными на носилках. Переднюю пару с лежащим пожилым старшиной возглавлял тот самый солдат, что окликнул меня. Внешне он ничем не выделялся от своих подчиненных – те же обмотки, гимнастерка, пилотка на голове. Только количество треугольников на петлицах да волевое молодое лицо выдавали в нем человека, способного отдавать приказы и следить за их выполнением. – Заносите в машину. Аккуратнее, не трясите! Я и водитель молча наблюдали, как раненых укладывают в грузовик. Приехавший с пополнением сержант некоторое время смотрел на то, как его бойцы работают, а затем подошел ко мне. – Кто старший в пионерлагере? – спросил он глядя на меня в упор. – Ну… медсестра, наверное. Виола, – зачем-то уточнил я. – Где все остальные? – задал сержант следующий вопрос. – Не знаю. Спят. Лицо солдата стало хмурым. – Понятно. Тогда слушай. Теперь я – комендант пионерлагеря. Сейчас ты обежишь все домики, и скажешь, чтобы все кто тут есть собрались тут. Понятно? – Понятно, – уныло кивнул я. – А по форме? – сержант прищурился. – Так точно, – я вытянулся и «отдал честь». – К пустой голове руку не прикладывают, – фыркнул солдат. – Свободен. Я с внутренней досадой осознал, что на голове у меня нет пилотки. Блин. Вот же угораздило нарваться на уставного. Хотя, с другой стороны, если уж я одет в форму, надо бы и вести себя по форме. Чёрт, надо же было так опозориться! Уходя с площади, я оглянулся. Солдаты выгружали из машины какие-то ящики, видимо с патронами, а их старший протирал ветошью трубу громкоговорителя в руках. Я свернул на аллею к домикам. И нос к носу столкнулся со Славяной. – Ох… Доброе утро, Семён! – девушка выглядела цветущей. Румяные щеки, ни следа сна в голубых глазах, упругое налитое тело под зеленой гимнастеркой… Ночной отдых явно пошел ей на пользу. – Привет. А где Ерохин? – Не знаю, – удивилась Славя. – А зачем он тебе? Упс. Неужели я ошибся, и всю ночь она спала одна? Хм… – Да так, – пожал я плечами. – Славя, можешь наших предупредить, что им нужно собраться на площади? – Там? – девушка указала на грузовик. – Угу. Очередная полит-информация, судя по всему. – Я скажу нашим, – Славя сделала вид что не расслышала сарказма в моем голосе. – А ты сейчас куда, Семён? – Лене передам, – бросил я через плечо. – Доброго утра, Славя. Естественно, делать этого я не собирался. Организм уже некоторое время подавал позывы отлить и позавтракать, так что я просто отлучился до ближайших густых кустов, а потом отправился в медпункт. Полевая кухня неприкаянно стояла возле крыльца. Ни поваров, ни Виолы Церновны поблизости не было видно. Время завтрака уже миновало, так что еды поблизости тоже не наблюдалось, лишь на столе перед лазаретом одиноко стояла жестяная миска. Безо всякой надежды я заглянул в котел. На дне что-то плескалось; судя по запаху, пока еще съедобное. Сходив к столу и забрав миску, я прихватил стоявший у котла черпак, и с трудом орудуя им, налил себе полтарелки мутной зеленовато-бурой жижи, отдаленно похожей на гороховый суп. Ладно, выбирать не приходится… Сев за стол, я начал есть, лениво ковыряясь трофейной ложкой. Суп был невкусным, и несмотря на голод, в горло лез с трудом. С большими усилиями запихнув в себя еду, я со вздохом отставил миску и подпирая рукой голову, задумался. Подкрепление, значит. Смена тем, кого до этого покрошили. Интересно, а зачем вообще удерживать пионерлагерь? Здесь ведь нет никакой ценной инфраструктуры – одни лишь корпуса да спортплощадки. Для чего здесь держать два отделения красноармейцев? Ладно, рандом с ней, с логикой. Пойду лучше форму в порядок приведу – найду свою пилотку и ремень. Лучше не попадаться местному «коменданту» в таком виде. И надо бы перепрятать подальше от глаз солдатни личное оружие. Надеюсь, мой автомат еще никто не спёр? Вообще, я еще тот разгильдяй – бросить ППШ у себя в домике без присмотра! Я встал, и уже было собрался к аллее в сторону домиков, как увидел оттуда выходящую ко мне Лену. – Привет, Семён, – она не спеша подошла ко мне. – Как спал? – Отлично, – я взял ее за руки и потянулся к щеке для поцелуя. Она со смехом увернулась от моих губ. – Еще только утро, а ты уже домогаешься? – она с игривым выражением глаз уставилась на меня. – Ну… э!.. – от неожиданности и возмущения подобным предположением я впал в ступор. Лена несколько мгновений разглядывала меня, а затем неожиданно обхватила, прижав мои руки к телу – и крепко поцеловала в висок. Пока я пытался выдавить из себя что-либо внятное, девушка уже отстранилась и шагнула на прежнее место. Оглядев меня, она хихикнула. – Сёма, а ты очень мил, когда краснеешь! – … Наверное мое лицо было очень забавным в тот момент, потому что Лена после нескольких секунд игры в «гляделки» рассмеялась, что было весьма неожиданно для нее. – Ладно, ладно! – она вновь подошла и обняла меня, так что невольно мои руки легли ей на талию, подставив щеку под мой поцелуй. – Эм… вау, – я все еще в легком изумлении коснулся губами ее кожи. – Похоже, ты в отличном настроении? – Именно! – она снова улыбнулась. – А еще сегодня прекрасное утро. Тебе не кажется? Она без сомнения была права. Это утро было определенно потрясающим! Теперь я понимаю, почему Ерохин был в таком ступоре после того как его чмокнула Славя. – Да, – я прижался губами к шее, еще крепче обнимая ее. Лена хитро посмотрела на меня, и улыбаясь, закрыла глаза. Время остановилось для меня… но звук громкоговорителя привел нас в чувство. Раздался глухой шум, как будто кто-то откашлялся. Потом с площади донесся голос сержанта, искаженный и усиленный рупором: – Всем, кто находится в пионерлагере «Совенок»! Говорит представитель Рабоче-крестьянской Красной Армии сержант Усольцев! Просьба всем, кто находится в пионерлагере немедленно собраться на главной площади! Повторяю, всем немедленно собраться на главной площади! – Пойдем? – спросила Лена. – Пошли, – я подобрал со стола ложку, и обтерев, сунул в карман. Взявшись за руки, мы не спеша зашагали в сторону источника звука. На площади уже стояли наши ребята. Я увидел Шурика с Электроником, Мику, Ульяну, Славю, и еще нескольких незнакомых мне людей. Солдат с рупором в руках подождал еще несколько минут, периодически повторяя сообщение. На площадь вышли Алиса с Женей и Виолой. Постепенно пространство возле санитарного грузовика заполнилось народом, но Ерохина по-прежнему не было видно. Где же он? – Взвод, стройсь! – сержант убрал рупор на капот машины и выступил вперед. – Товарищи пионеры, подойдите сюда! Красноармейцы выстроились в линию. Наша группа собралась перед ними небольшой перешептывающейся кучкой. Я и Лена встали поближе к сержанту, чтобы ничего не пропустить. – Товарищи бойцы! – обратился к солдатам сержант. – Противник силами до одного моторизованного полка при поддержке танков блокирует наш отряд в районе деревни Нестерово, расположенного рядом полевого аэродрома, и в слободе с примыкающим к ней пионерлагерем. Наша задача – удерживать этот пункт с целью недопущения обхода позиций нашего полка с фланга, и проследить за эвакуацией гражданского населения. – Эвакуация? – возмущенно пискнула Ульяна. – Они там прикалываются, что ли? – Взвод, вольно! – сержант развернулся к нам. – Теперь вы, товарищи пионеры. Мы находимся в окружении, и немцы, как вы наверняка заметили, атакуют наши позиции. Вам здесь оставаться нельзя. Тут слишком опасно. – Здесь мы в большей безопасности, чем где бы то ни было, – фыркнула сквозь зубы Алиса. – Я понимаю, что вы недовольны. Но так надо, – вздохнул сержант. – Один раз нас уже пытались эвакуировать, и что из этого вышло? – воскликнула Ульяна. – Семёна вообще чуть не убили! – Мы не хотим, чтобы нас куда-то увозили как какой-нибудь скот! – выпалила Алиса. Девушка похоже разозлилась не на шутку. – Мы вполне можем постоять за себя! Лучше выдайте нам оружие, чтобы мы могли драться! – Да! – завопила Ульяна. Сержант покачал головой. – Вы сами не знаете, на что подписываетесь. Поверьте, для вас же будет лучше, если вы уедете. Предоставьте сражаться тем, для кого это является прямым долгом. – А наш долг подчиняться вам, да? – глаза Алисы полыхнули карим в свете рассветного солнца. – Тебе сколько лет?– сержант упер руки в бока, буравя Алису глазами. Впрочем, ее это ничуть не смутило. – Я совершеннолетняя, если вы об этом, – девушка поджала губы и выразительно повела плечами, отчего гимнастерка на ее теле натянулась, подчеркивая выпуклости. – И я требую, чтобы нам выдали оружие и позволили воевать! – Это не мне решать, – вздохнул солдат и оглянулся на бойцов за спиной, бывших свидетелями перепалки. – Ну пожалуйста! – взмолилась Алиса. – Разве мы многое просим? – Достаточно много, чтобы потом пожалеть об этом, – сержант потер пальцами лоб. – Ну хорошо. Тем более что нам действительно нужны хорошие бойцы. Вы умеете обращаться с оружием, боец… как вас? – Меня зовут Алиса! – Хорошо, Алиса. Мы можем взять всех желающих в свой отряд и выдать вам документы, обмундирование и оружие. Но для этого вам придется отправиться в наш штаб в деревне Нестерово. Лучше будет, если вы поедете не всем скопом, а один-два человека с нашими ранеными. Есть желающие? Над нашим строем взлетел лес рук. Сержант улыбнулся краем губ и пробежался глазами по нашей группе. Его взгляд зацепился за меня. – Вот ты поедешь. – Хорошо, – кивнул я. – Я тоже поеду, – вперед шагнула Лена. – Ладно, – солдат махнул рукой. – Сейчас сделаем перекличку, возьмете список и немедленно отправитесь. Я чуть сжал кисть девушки своими пальцами. Мне не очень нравилась предстоящая поездка, но я был рад, что Лена будет со мной рядом. Словно почувствовав мое настроение, она повернула голову ко мне и ободряюще подмигнула. Я едва заметно улыбнулся. Сержант тем временем взял у Виолы лист бумаги, и принялся выкрикивать фамилии. Тот, кого называли, отзывался, и солдат делал пометку в листе. – Бакашева! – Двачевская! – Ерохин! (отсутствует) – Ильичева! – Соколова! – Сыроежкин! – Сычев! – Тимофеев! – Тихонова! – Хацунова! – Ясенева! Так вскоре отметили всех, кто был на плацу. Сержант отдал мне бумагу с фамилиями. – Передай это капитану Сапрыкину, он командир батальона аэродромного обеспечения. С недавних пор он заведует нашим снабжением. – Да, мы уже виделись, – заметил я. – Вот и славно. Товарищи пионеры, следуйте за мной! Я проводил взглядом уходящих одногруппников. Внезапно среди знакомых лиц мелькнула лысая макушка и ассиметричная физиономия Толика. Загадочный пионер смотрел на меня из толпы, не мигая, а я – на него. По спине у меня пробежали мурашки. Какого черта он на меня пялится?! Я покосился на Лену, которая тем временем залезала в грузовик. Кажется, она не заметила этого странного мужика. Промелькнуло желание спросить у нее, что она знает о нем, но я решил не смущать ее вопросом. Тем более, что возможно она и не знала о нем ничего конкретного. – Семён, ты едешь? – девушка села в кузове и оглянулась на меня. – Да, конечно, – я перелез через борт и сел на дощатый пол рядом со скамейкой, в данный момент занятой раненым солдатом. – Все хорошо? – Да. Ничего не забыл? – Вроде нет… – я оглядел себя. И тут меня осенило. Автомат и пилотка! Они остались у меня в домике! – Блин… – Что случилось? – спросила Лена. В короткий миг у меня пронеслась туча мыслей. Бежать за оружием? Но машина вряд ли будет дожидаться меня. Забить и ехать так? Тогда в деревне докопается первый же патруль, тем более что я в военной гимнастерке и без документов. Что же делать? Пока я думал, машина тронулась и поехала со мной и Леной к выезду из лагеря. – Всё в порядке? – встревоженно переспросила меня девушка. – Да, всё хорошо, – я отвернулся и уставился на удаляющуюся площадь с нависающим над ней Лениным. Проклятье. Надеюсь, всё обойдется. Толик всё так же стоял и смотрел нам вслед вместе с каменным вождем.

* * *

Несмотря на то, что по словам сержанта-взводного наш район был в окружении, в это верилось с трудом. До деревни с аэродромом наш ЗиС ехал по грунтовке примерно восемь километров, и за все время поездки мне не удалось услышать ни малейших отзвуков боя. Не было слышно ни глухого уханья артиллерии, ни раскатистого грохота пулеметов, ни рева танковых моторов. Не было слышно даже пения птиц – округа словно вымерла. Уже когда наша машина подъезжала к поселку, за которым начиналось летное поле, я заметил на обочине два угловатых выгоревших силуэта. Деревья над ними были обугленными и лишенными листьев. Когда мы проезжали мимо, я понял, что это были два сгоревших немецких танка, стоявших невдалеке друг от друга. Похоже, они пытались рассечь дорогу и блокировать подъездной путь, но неудачно. Танки стояли с распахнутыми настежь люками, черно-ржавые от копоти и окалины. В траве вокруг них что-то смутно чернело – должно быть, то что осталось от экипажа. Немного погодя я увидел и то, что так успешно остановило наступавшие танки. На въезде в деревню в придорожных кустах виднелось противотанковое орудие. Возле него на снарядном ящике сидел молодой солдат и грыз яблоко. Двое других стояли поодаль, где среди деревьев виднелась вырытая в земле перекрытая щель. Один солдат поливал на руки другому. Всё это было так непохоже на сражающуюся в окружении часть, что я даже удивился – всё вокруг было настолько спокойным, что не верилось, что вокруг идут боевые действия. Если конечно забыть о двух сожженных танках позади. У въезда нас остановили. Как только наш грузовик поравнялся с пушкой, откуда-то перед машиной появился еще один боец с винтовкой, размахивающий руками. – Стоять! Глуши мотор! Грузовик замер. Из щели рядом с орудием вышел солдат с автоматом за плечами (судя по петлицам – сержант), и подойдя к машине, постучал в окошко кабины. – Ваши документы. Кто это у вас в кузове? – Да из пионерлагеря хлопцы. Раненые они, в медсанбат их везу. – Все? – Нет, с ними еще двое пионеров, парень и девушка. – Пусть покажутся. Эй, вы! А ну слезайте! Я выпрыгнул из кузова и помог спуститься Лене. Сержант хмуро смотрел на нас. – Ваши документы, ребята. – Нет документов, – развел я руками. Взгляд сержанта стал недружелюбным. – Можешь проезжать, – кивнул он водителю. – Вы идёте со мной. Мы переглянулись. – Товарищ сержант, нам нужно к капитану Сапрыкину… – начал было я, но солдат меня перебил. – Вы идёте со мной! В животе у меня зашевелились дурные предчувствия. Пока что всё шло по самому предсказуемому и неприятному сценарию. Сейчас нас отведут в местную комендатуру, если таковая тут есть, заставят писать объяснительные, а потом вероятно поместят на гаупвахту. Классика жанра… Я молча стиснул зубы, покоряясь судьбе. Лене, впрочем, удавалось сохранить хорошее настроение, либо она не показывала виду, что ее хоть как-то задевает произошедшая сцена. Мы подошли к щели. Сержант повелительно взмахнул рукой, предлагая нам войти первыми. Я печально вздохнул, нагнулся, сунулся в проем – и тут же треснулся в темноте макушкой о выступающую балку. – Ай, чёрт! Лена проскользнула вслед за мной, и быстро провела рукой по волосам. – Больно? – Не, – я поморщился. – Всё нормально. Потирая затылок, я осмотрелся. Перекрытая щель представляла собой небольшой полевой дом. Вдоль правой стены на толстых чурбанах протянулась длинная и широкая доска, на которой можно было спать. У левой стоял табурет и столик, на котором коптила «катюша» – сплющенная гильза от «сорокапятки» со вставленным в нее фитилем. Сержант тем временем прошел мимо нас к столу, снял со спины оружие и положив его на стол, сел на табурет. Взяв лежавшую на столе тетрадь, он раскрыл ее на чистом листе. – Ваши имена, фамилии? – спросил он. – Сычев Семён. – сказал я. – А она Тихонова Лена. – Год рождения? – сержант записывал наши данные карандашом. – 2003-й. – Вы что, из будущего сюда прибыли? – фыркнул сержант. Я невольно поперхнулся. – Ну, в каком-то смысле… да. – Понятно, – последовал невозмутимый ответ. Я невольно прыснул. – Я сказал что-то смешное, парень? – сержант сощурился. – Нет, – поспешно возразил я. Портить отношения не хотелось; тем более он был вправе нас посадить под караул «до выяснения». Сержант смерил меня холодным взглядом, затем продолжил допрос. – С какой целью прибыли в Нестерово? – Получить красноармейские книжки и оружие для отряда, – казалось, я заразился от солдата лаконичностью выражений. – Угу. Из тех, кто отказывается эвакуироваться, значит, – взгляд сержанта потух. – Из пионерлагеря? – Да, – ответила Лена. – Сколько вас там? – Вот список, – я достал из кармана уже порядком размягчившуюся от пота бумажку и дал сержанту. Тот ее бегло пробежал взглядом и вновь уставился на нас. – К кому шли? – К капитану Сапрыкину. Я ведь сказал уже. – Я слышал, – хмыкнул солдат и покачал головой. – Вы уверены? – Уверены, – во мне накапливалось раздражение. Неужели сейчас тоже начнут полоскать мозги на тему чего тут можно, а чего нельзя? Надоело! Сержант тем временем смотрел на нас, не говоря ни слова. Наконец в нем видимо созрело какое-то решение, потому что он поднялся с места и кивнул нам: – Идите за мной. Мы вышли за ним из щели на свежий воздух. Я с облегчением вздохнул – из-за горящего бензина запах в землянке был еще тот. Сержант вернул мне список, и подозвал к себе одного из солдат, что перед этим умывались. – Проводи их на КП. К замкомпотылу. Пусть ребята с ним поговорят. – Есть! – солдатик козырнул и махнул нам рукой. – Айда за мной! Деревня производила приятное впечатление. Никаких алкашей на завалинках, бродячих коров, собак и прочей живности, куч мусора и навоза на улицах – вполне аккуратный и чистый поселок в сельской местности, окруженный полями. Единственная улица проходила между двумя рядами деревянных домов, упираясь поворотом в двухэтажное здание сельсовета. На улицах никого не было видно – ни военных, ни местных жителей. – А где им быть, – пожал плечами боец, когда мы спросили его про население. – Почти все ушли на восток. В домах только совсем дряхлые старики остались, кому уходить некуда. Наши рощу возле поселка заняли, там сейчас городок вырыт. Дома занимать смысла нет, только под удар подставляться. Я мысленно согласился с его доводами. Деревня действительно выглядела очень уязвимой. Пока мы шли по улице, мне удалось насчитать по крайней мере три дома, разбитых и сожженных прямыми попаданиями артиллерии. В одном месте на улице мы наткнулись на обугленный ворох рваного металла, в котором я с огромным трудом опознал армейский «виллис». Битое стекло и металлические ошметки на грунтовой дороге соседствовали с выбитыми снарядами комьями земли. Неприятно пахло горелой резиной. Пройдя по поселковой дороге мимо сельсовета, мы свернули на широкую тропинку, упиравшуюся в тот самый «кротовый городок», куда мы направлялись. Роща со времени моего отсутствия несколько изменилась – стало больше воронок от снарядов и бомб, часть деревьев лишилась листьев и зияла свежими ранами на коре и сбитых осколками ветках. – Сюда, – сказал наш провожатый, спускаясь в одну из землянок. – Товарищ капитан, разрешите войти! Сойдя по выкопанной в суглинке лестнице, я и Лена оказались в знакомой уже комнате. Солдат козырнул и вышел, оставив нас одних. Напротив нас за столом сидел офицер и пил чай. Я его сразу узнал. – Капитан Сапрыкин? – Да, – офицер отставил подстаканник с чаем и уставился на нас. – С чем пришли? – Мы из пионерлагеря. – я протянул список капитану. – Хотим вступить в ряды Красной армии. Офицер взял бумагу, разгладил ее на столе и принялся ее читать. Затем поднял глаза на нас с Леной. – Почему не эвакуируетесь? – Не хотим, – сказал я так твердо, как мог. – Вам известно, что есть приказ – всем, кто не может или не готов носить оружие, немедленно покинуть зону боевых действий? – Известно. – И всё равно вы хотите остаться? Я молча кивнул, продолжая смотреть на капитана. Тот разглядывал меня, что-то решая в уме. – Мы могли бы взять одного-двух пионеров, – наконец сказал он в раздумье. – Но целую группу… Наш командир вряд ли согласится на это. – И всё-таки? – я решил нажать. В конце концов, здесь допустимо быть напористым и наглым, кроме того это довольно часто срабатывает. – Товарищ капитан, нашему отряду уже приходилось принимать участие в боевых действиях. Позавчера, к примеру, когда почти всех бойцов присланного взвода убили или ранили, мы сдерживали противника с обеда и до самой темноты, и подбили несколько танков! – я решил немного приукрасить правду: лишним не будет. – Несколько танков? – прищурился офицер. – А ты не врешь? – Нет, – я подошел ближе к столу. – Но нам не хватает оружия и организованности. – Хм. – покачал головой капитан и вздохнул. – Ну хорошо. Я поговорю с подполковником Зубовым, он командует тем, что осталось от нашего полка. И с вашим старшиной тоже. Если он подтвердит то, что ты говоришь, то мы можем вас записать. Сколько вас всего там, в лагере? – Примерно человек десять. Вот список, тут все указаны. – Угу. Ладно, насчет них я спрошу. Что же касается вас… Снаружи раздалось раскатистое «Уррр-рррр» авиационного мотора. Капитан замолчал на полуслове, прислушался к звуку и удовлетворенно кивнул. – Отлично. Он прилетел. Покосившись на нас, капитан помолчал и закончил фразу: – …Что же до вас, то мы это сейчас решим. Пойдемте. Он поднялся, и тяжело топая сапогами, пошел к выходу, а мы с Леной вслед за ним. Тут я заметил, что капитан сутулится при ходьбе, и едва заметно, но прихрамывает на правую ногу. Видимо, его не так давно ранили, и последствия ранения еще не удалось до конца вылечить. Либо же ранение было давним, но серьезным. Выйдя из землянки, мы пошли по натоптанной дорожке между такими же землянками и блиндажами, вырытыми на лесных полянах. Между деревьями на растяжках была раскинута маскировочная сетка, из-за чего повсюду на земле лежала смутная тень, словно от солнца сквозь облака в ясный день. По пути мы столкнулись с процессией солдат и санитаров, которые несли на носилках нескольких раненых. «Из пионерлагеря» – сообразил я, и догнав капитана, сказал: – Если вы хотите поговорить со старшиной по нашему делу, то он должен быть где-то здесь. – Я знаю, – ответил офицер. – Но это необязательно. Я верю вам. – А… Хорошо. Обогнав процессию, мы остановились на краю летного поля. Недалеко от нас стоял По-2, укрытый маскировочной сеткой. Рядом с ним возился какой-то парень в форме. Впереди на поле стоял такой же самолёт, но с раскрытой большой кабиной позади места летчика, и с нарисованным красным крестом в круге на фюзеляже. – Санитарный самолёт? – спросил я. Глупый вопрос – и так ясно, что это не штурмовик и не разведчик. Мне никто не ответил. Из рощи вышли солдаты с носилками и начали грузить раненых внутрь. – А они туда все поместятся? – с сомнением хмыкнул я. – Разумеется, – не оборачиваясь ответил капитан Сапрыкин. – Увезут только тяжелых. Самолёт кроме летчика может увезти еще четверых. Тяжело и тесно, но тут уже нет выбора. Я кивнул, продолжая смотреть. Солдаты с санитарами закончили грузить раненых бойцов, и один из них помахал летчику в кабине. Тот кивнул и отвернулся. Лопасти самолёта медленно закрутились, набирая обороты, мотор пару раз чихнув завелся, и биплан, тронувшись с места, начал разворачиваться носом к полю. Нам в лица подул горячий ветер, смешанный с аэродромной пылью и пахнущий маслом, и я прикрыл ладонью глаза. Самолёт совершил небольшой разгон и оторвался от земли, подруливая хвостовым оперением. Знаменитый короткий разгон По-2, способного взлететь хоть с шоссе, хоть с деревенского пастбища. Я взволнованно смотрел вслед ожившей легенде фронтовых времен, о котором издавна собирал материалы, смотрел фильмы, играл на авиасимуляторе, и в кабине которого всегда хотел посидеть в реальной жизни. – Я не могу принимать решение насчет принятия в наш полк новых людей, – неожиданно сказал вдруг капитан. – Это задача командира полка и его заместителя по работе с кадрами. От услышанного я оторопел. То есть, мы ехали сюда только затем, чтобы передать ничего не значащую бумажку и услышать, что насчет нас «поговорят», при том что результат неизвестен?! Я уже собрался громко возмутиться по образцу «ДваЧе rage mode on», но как оказалось, капитан просто еще не договорил до конца. Мои эмоции в тот момент красноречиво отразились на лице, поэтому офицер улыбнулся, глядя на меня. – Но если же вы, молодые люди, так хотите помочь – то у меня для вас найдется дело. – Какое дело? – переспросил я. Вместо ответа капитан развернулся к стоящему невдалеке самолёту и закричал: – Звягинцев! Ну как там твоя птичка, на ходу? Парень у самолёта в этот момент проделывал какие-то манипуляции с крылом. Медленно выпрямившись, он помахал рукой, показывая чтобы мы подошли ближе. Капитан Сапрыкин направился к самолёту, кивком приказывая нам следовать за ним. Когда мы подошли ближе, я заметил что корпус самолёта густо покрыт заплатками. Казалось, что биплан состоит из тысяч сшитых вместе кусков и маленьких кусочков – так их было много. Большинство их располагалось на нижних плоскостях крыла и фюзеляже, но по сути на самолёте не было ни одного квадратного метра без заштопаной дырки. Часть из них была непокрашена, из-за чего корпус крылатой машины был в белых пятнах. – Виноват, товарищ капитан, слышу плохо. Близким разрывом долбануло, до сих пор оправиться не могу, – произнес парень, когда мы подошли ближе. Он был в лётном шлеме и в повседневной военной форме – на голубых петлицах одиноко краснело по кубарю. Молодое лицо со светлой прядью волос надо лбом было измождённым, под глазами налились синевой мешки. Я бы назвал его своим ровесником, но морщинки на лбу и мрачный взгляд уставших глаз старили его. – Я говорю, птичка твоя на ходу? – спросил капитан. – Она может летать, если вы об этом, – равнодушно ответил ему летчик. – Пришлите еще перкали и краски. – Нету больше. Я тебе и так отдал всё что было! – Сапрыкин развел руками. – Где те, что имелись? – Кончились. – Что значит «кончились»? У тебя был десятиметровый рулон! Где он? – Сгорел. Вчера при обстреле снаряд попал по тому месту, где техники всё хранили. Бидон с краской весь вытек, и рулон почти весь сгорел. Ремонтировать самолёт теперь нечем. – Понятно… – капитан поскреб в затылке. – А мужики где? Почему один самолёт чинишь? – Техников комиссар забрал. Сказал, людей на передовой не хватает. Я возражал, но он меня не стал слушать. – Вот что, Алексей, – перебил его капитан. – Ты говорил, тебе людей не хватает. Что бортстрелок тебе нужен, взамен твоего, как там… – Семёнова. Его три дня назад убило при обстреле. – Неважно! Так вот, нашел я тебе людей. Лицо летчика в первый раз за разговор приобрело осмысленное выражение. Он озадаченно покосился на нас. – Этих, что ли? – Вот именно. Принимай пополнение! – Товарищ капитан, разрешите… – Нет, не разрешаю. Ты просил людей – ты их получил. Сам сказал, что солдат тебе на помощь не дают, потому что они в штате. А они нет. Так что они теперь в твоем распоряжении. Ну, бывай! Капитан протянул ладонь летчику которую тот машинально пожал, и ушел прочь. Мы остались с ним одни. Некоторое время я молча глядел на него, а он на нас, переводя взгляд с Лены на меня и обратно. – Эм… – я шагнул вперед и протянул руку. – Меня зовут Семён, а ее Лена. Очень приятно. Летчик молча пожал ее. Я ждал, что он представится, но вместо этого он сказал: – Там под крылом, лежат два ведра, ножницы и кусок перкали. В одном ведре клей, в другом лак. Ищете дырки в самолёте, отрезаете ножницами кусок по размеру, смазываете с одной стороны клеем, прикладываете к дырке, а с другой стороны мажете лаком. Понятно? – Нет, – нахмурился я. – А ты что делать будешь? – А я спать, – невозмутимо ответил летчик. – Растолкаешь меня через час. Сразу после этого сделаем вылет, там и познакомимся. С этими словами парень в шлеме отошел в тень самолёта, положил наземь свой головной убор, и как был – в гимнастерке и сапогах – почти упал на траву, даже не пытаясь найти участок поровнее. Я переглянулся с Леной. – За кого он нас принимает? Эй, летун! – я подошел к нему. – Ты не обнаглел на нас всю работу спихивать? Мы даже не знаем, как твой перкаль клеить! Эй, алло! Моя рука потянулась было взять летчика за ворот гимнастерки, но замерла на полпути. Дело было в том, что тот уже спал, полураскрыв рот и неловко подложив под щеку испачканные в лаке пальцы. Спал сном смертельно уставшего человека, явно не заботясь о том, что подумают о нем два каких-то залетных пионера, навязанные приказом свыше. Так можно было бы отключиться после тяжелого боевого дня, полного напряжения, угрозы смерти, обстрелов; потом после еще более тяжелой ночи, состоявшей из боевого вылета (или нескольких), страха быть убитым; и наконец – после утра без отдыха, когда нужно готовить к новому вылету свой потрепанный в бою самолёт, и некому при этом помочь. Моя рука медленно отдернулась. – Ладно, черт с ним, – я выпрямился и посмотрел на Лену. – Пусть спит. Пошли, посмотрим что там за вёдра.

* * *

Внизу стремительно мелькали верхушки деревьев. Они были так близко, что казалось, будто самолёт касается их колесами своего шасси. Набегающий поток встречного воздуха ерошил мои волосы и бил по лицу, заставляя жмуриться. Я сидел с Леной в задней кабине «кукурузника» позади пилота, чувствуя, как фиолетовые хвостики хлещут по глазам. Над нами было небо в редких хлопьях облаков, а под нами мелькали зеленые леса со светлыми пятнами опушек и прогалин. Пилот самолёта (его звали Алексей) все же рискнул взять нас в пробный вылет. Перед этим нам пришлось выслушать кучу наставлений, данных в духе «не делай то, не делай это». Сводились они в основном к тому, чтобы я не трогал ручку управления и рулевые педали без разрешения, и в полете «не любовался красотами, а следил за небом». В случае атаки я должен был отстреливаться из пулемета и не давать вражескому истребителю зайти на нас с задней полусферы. Пилот же в это время будет крутиться, уворачиваясь от вражеского огня. Полётной задачей была разведка дорог к северу и к юго-востоку от аэродрома. Лететь при этом мы должны были не выше двухсот метров, прикрываясь складками местности. Так меньше опасность быть замеченными с воздуха или попасть под обстрел зенитных орудий с земли. Как сказал летчик, стрельбы из автоматов и винтовок не стоит опасаться. По его словам, когда самолёт летит так низко, то он оказывается в поле зрения стрелка лишь на несколько секунд. При виде несущейся совсем близко летающей машины большинство людей в первый момент теряются, а когда по нам наконец догадаются открыть огонь, мы к тому моменту уже будем далеко. – А зенитки? – спросил я. – Крупный калибр нам не страшен, разве что случайно попадут. Вот если на пулеметы или не дай бог, на скорострельные пушки нарвемся – тогда всё, нам труба. Но для этого еще нужно знать, что мы приближаемся, а для этого они должны нас услышать. Это у них только со звукоулавливающей установкой может получиться. – А что это за установка? – сказала Лена. – Прибор такой, для защиты от воздушных налетов. С его помощью «прослушивают» небо, и если он обнаружит шум мотора, то можно по звуку определить тип и расстояние до самолёта. Если немцы с помощью этой хреновины слушают воздух, то они заранее поймут, с какой стороны нас следует ждать. – Получается, они обнаруживают самолёт по звуку мотора? – я постучал рукой по корпусу машины. – А если его перевести на малый газ, или вообще заглушить? – Не поможет! – отозвался Алексей. – Всегда будет слышно либо шум мотора, либо шорох воздуха на плоскостях. Эта гадость такая чуткая, что даже если жук пролетит, то можно будет услышать и его. Но не волнуйтесь, эти установки есть только в районе их летного поля, да в еще паре мест, где расположены их прослушивающие посты. Мы знаем, где они находятся, и достаточно умны, чтобы не соваться туда. – Ясно. Биплан летел вперед, упруго рассекая воздух. Скорость была невысокой, каких-то 140 километров в час, даже обычный спорткар на шоссе мог обогнать нас. Но из-за малой высоты полета казалось, будто мы мчимся с умопомрачительной быстротой. Я сидел на самом краю жесткого стального сиденья, одной рукой обнимая за плечи Лену, а другой держась за борт. Ветер обдувал моё лицо и звенел тросами крыльев, с неба ярко светило солнце, а сквозь моё тело и корпус самолёта проходила дрожь неспешно урчащего двигателя. Мне бы хотелось так лететь вечно. – Прошли вторую точку маршрута, – обернувшись, произнес Алексей. – Готовы покувыркаться, мальчики и девочки? – Опять проверяешь? – поморщился я. – Прекрати, мы тебе не малолетки какие-нибудь. Сколько можно уже? – Расслабься. Я шучу, – пилот ухмыльнулся и подмигнул. – Просто хотелось посмотреть, как вы держитесь на виражах. Я промолчал. После вылета, когда аэродром и поселок скрылись за холмом, Алексей внезапно и без предупреждения заложил крутой поворот, перешедший в полубочку. Меня и девушку спасли только ремни, удержавшие на месте. После этого летчик сделал еще несколько фигур сложного пилотажа, от которых меня едва не стошнило. После минуты тряски и подскакивавшего к горлу желудка пилот выровнял машину, и как ни в чем не бывало поинтересовался, как мы. В ответ мне осталось только скрипеть зубами. – Не обижайся, – сказал летчик, заметив выражение моего лица. – Я хочу знать, можно ли на вас положиться. Если вы оба будете в отключке лежать, пока я буду от пулеметных трасс уворачиваться, от этого только немцу будет хорошо, понимаешь? И лучше будет, если ты уже сейчас поймешь, как с этим справляться. – Понял, – проворчал я. – Надеюсь, это не понадобится. Но если нас летучий фриц ловить будет, то в карусели нам крутиться придется по любому. Так что давай, смотри внимательно по сторонам, и говори, если заметишь что-то подозрительное! – Хорошо! Самолёт качнулся, взмахнув крыльями, и изменил курс. Меня плавно вдавило в борт. Внизу под нами теперь проносилась извилистая грунтовая дорога. Наш биплан мчался вдоль нее, пока летчик пристально разглядывал, что происходило внизу. Я же смотрел на небо, но оно было чистым – ни соринки, ни тучки на нем. От нечего делать я решил поупражняться с пулеметом. Сдвинувшись на самый край сиденья чтобы не задевать сидящую рядом Лену, я взялся за рукоять «дегтярева» и попробовал двигать им, наводя на воображаемую цель. Из-за того что в кабине было тесно, получалось не очень – всё-таки место бортстрелка было рассчитано на одного человека. Я прикусил губу, вспомнив эпизод на аэродроме в самый первый день. В воздухе, даже когда я сжимал в руках оружие, меня не отпускало чувство беззащитности. Ведь по сути, от смерти нас защищает лишь тонкая преграда из фанеры, перкаля и тонкой брони под задницей. А всей нашей огневой мощи – всего то два пулеметика, один в крыле и другой на турели в кабине. Явно недостаточно для боя на равных. Почему мы вообще летаем днем, ведь нас видно как на ладони! – Потому что сведения о передвижениях немцев в этом районе срочно нужны! – ответил Алексей, когда я задал ему вопрос. – По слухам, мы будем прорываться из окружения, то ли сегодня, то ли завтра. Ночью ничего не получится увидеть, поэтому мы летаем на разведку когда светло. По идее, нам стоит делать вылеты только рано утром и перед самым заходом солнца, но на это сейчас просто нет времени. Я кивнул. Летчик сверился с картой. – Третья точка маршрута, – он сделал пометку. – План-минимум мы выполнили, так что у нас есть свободное время. Семён, хочешь порулить? – Что? – я уставился на Алексея, не веря своему счастью. – Порулить хочешь, спрашиваю? Или страшно? – Э-э… Конечно хочу! – То-то. – Алексей поправил зеркало заднего вида перед собой и теперь смотрел через него на меня. – Ну что, готов? – Готов. – я взялся за штурвал. Он был холодным и шершавым. Под большим пальцем чернела эбонитовая кнопка бомбосбрасывателя, указательный касался железной скобы пулеметного огня. Прикоснувшись к ручке управления, я почувствовал как та слегка дрожит и ходит под рукой. – Не стискивай так, а то отвалится. – из зеркала на меня смотрели смешливые глаза пилота. – Резко от себя штурвал не дави. Бензин из карбюратора отольет, и мотор заглохнуть может. РУД тоже пока не трогай. Я передаю управление. Напряжение в ручке управления пропало, и я судорожно вздохнул. Самолёт, подчиняясь движениям моих рук послушно пошевелил крыльями. Положив ноги на педали, я заставил его покачать хвостом, затем сделал серию плавных виражей из стороны в сторону. С каждым новым маневром первоначальный страх куда-то уходил, а его место занимал всё более поднимающийся восторг от управления самолётом. – Понравилось? – спросил Алексей. – Еще как… – вздохнул я, выровняв биплан. Мне приходилось до этого летать пассажиром, а различных авиасимуляторов, в том числе реалистичных, я с детства затер до дыр великое множество. Однако ничто из этого не доставляло столько удовольствия, как управление вживую настоящим самолётом. – У тебя улыбка до ушей была, – хохотнул летчик. – Как будто ты с любимой девушкой на первом свидании. Я невольно посмотрел на Лену. В ее глазах бегали смешинки. Не говоря ни слова, она обвила меня рукой, прижавшись крепче, и положила голову на плечо. Я погладил ее и отвернувшись, холодно посмотрел на Алексея. – Кхм, – тот смутившись, отвел взгляд. – Ладно. Мы проверили дороги на север и на восток от Нестерово. Самолёт заправлен «под горловину», поэтому сейчас мы будем с тобой упражняться в пилотировании – время на это у нас есть. – А это можно? – Нужно, – без улыбки сказал Алексей. – Ты теперь мой стрелок-штурман, а значит должен уметь вести и посадить самолёт в том случае если меня ранят. Да и вообще, это удобно когда есть кому подменить в полете. Давай, учись. Если есть что спросить по делу – спрашивай. Сейчас мы с тобой кратко пройдем программу пилотирования У-2. Сначала азы, потом по верхам: атака, штурмовка, боевые приемы, и прочее. Вы, девушка, тоже слушайте и запоминайте, это вам может пригодиться. Понятно? – Угу. – Хорошо. Штурвал пока отпусти. Сначала навигация и управление… Начался мой урок. Я крутил ручку, покорно следуя указаниям инструктора. К счастью, у меня были достаточные навыки пилотирования на авиасиме чтобы быть уверенным в себе, и достаточно благоразумия чтобы не корчить из себя пилота-аса и не творить глупостей. Сначала получалось не всегда и при выполнении команд Алексея случались казусы, но постепенно я освоился с управлением настолько, что у меня стало неплохо выходить. Пусть не на рефлекторном уровне, но всё же хорошо. Во многом благодаря тому, что биплан был предельно легок в управлении – настоящая «летающая парта» для пилота-новичка. Затем пошло более интересное… – Заходи еще раз на ту отдельно стоящую сосну. – скомандовал пилот. – По моей команде… Внимание… Огонь! Я нажал пальцем на скобу. Справа отрывисто застучал крыльевой пулемет, плюясь гильзами. Остро запахло сгоревшим порохом. – Тяни вверх! Я потянул ручку на себя. «По-2» взмыл в небо, промчавшись над сухим деревом, служившим объектом для надругательства. Оглянувшись, я увидел как его кора едва заметно тлеет от попадания пуль. – Боекомплект курсового пулемета – пятьсот патронов. На каждые четыре пули приходится одна зажигательно-трассирующая. Против бронетехники считай как об стену горох, зато бочки, цистерны с горючим и живую силу косит только так. Против машин немного сложнее, но при старании их сжигать тоже можно. – Алексей! – я покрутил головой, разминая затекшую шею. – А зачем мне всё это, если я всё равно не вижу куда стреляю? – А я это тебе говорю просто чтобы ты знал! – летчик взмахнул рукой. – Главное оружие «ушки» не пулемет, а бомбы и реактивные снаряды! Ночью тебе всё равно нельзя будет подолгу крутиться на одном месте чтобы кого-то расстрелять – тебя убить могут даже из автомата. Твоей тактикой должно быть один раз отбомбиться и спрятаться в темноте. А курсовый тебе дан больше для самоуспокоения, ну и чтобы в случае чего ты немца на истребителе не с голым задом встретил. – Тогда может, с бомбами потренируемся? – А у нас их всё равно нет! Да я и не разрешил бы тебе их так по глупому тратить. Ничего, вот ночью на задание полетим, я тебе покажу, как это делается. – Так у нас, значит, вылет ночью будет? – Да! Если ты собирался поспать, то я тебя разочарую: не выйдет! Так что советую, когда сядем и приготовим самолёт к новому вылету, ложись спать! Ночью будет работа! – Угу, – я кивнул и покосился на дымящее внизу дерево. – Еще заход? – Нет, хватит. Патроны еще пригодятся, мы ведь еще не дома. Если встретим кого по пути, то придется отбиваться. Сейчас мы повторим еще раз то что ты выучил, и летим дальше, надо проверить дорогу на юго-востоке. – Хорошо. А от нашей стрельбы тут пожара не будет? – Да не, вряд ли. Дерево одинокое, стоит отдельно, трава под ним молодая, сочная. Не о том думаешь, Семён. – Да, – я взялся за штурвал. – Что теперь? – Давай круг. – Алексей задрав голову посмотрел вверх и по сторонам. Никого не найдя, он зевнул, прикрываясь рукавом гимнастерки. – С самого начала. …Я сидел в кабине, чувствуя, как под мышками и между лопаток стекает пот. Урок пилотирования отнял гораздо больше сил, чем казалось в процессе. Но теперь, будучи усталым, было так приятно просто сидеть и смотреть на небо в завитках облаков, что я совсем не жалел о том что вымотался сидя за штурвалом. – Что притихли? – летчик поправил зеркало и посмотрел через него на нас. – Устали? – Немного, – сказал я. – Ничего, бывает. Мы почти закончили. Надо только пролететь вдоль этой дороги до реки, и можно уже будет возвращаться. От меня не укрылось, с каким сомнением произнес эти слова летчик. Внутри меня смутно зашевелились нехорошие предчувствия. Я решил прояснить тему. – Что-то не так? – Да как бы тебе объяснить… – Алексей наморщил лоб и потер его пальцами. – Мы уже сколько летим, и до сих пор никого не встретили. Наши сейчас должны держать оборону на правом берегу Волги в районе Конаково. Тут по прямой от нашего полка примерно двадцать километров, в один переход дойти можно. А мы вот сколько уже летим, и до сих пор не увидели ни одной живой души. Вот и думай теперь – то ли немцы такие дураки, что заслон не выставили, то ли они так хитро спрятали, что мы его найти не можем. – Мда… – мои предчувствия приняли более осязаемую форму. Я прижал Лену крепче к себе. – Ничего, – пилот посмотрел на часы. – Скоро должна быть небольшая деревушка, она стоит почти перед самой рекой. Если немцы и задумали где-то нас остановить, так это там. Сейчас мы там недолго покрутимся, а потом вернемся обратно. Возможно, нас там ждет горячий прием, так что будьте готовы. – Возможно? – фыркнул я. – Это при том, что наша птичка дырявится из всего, что может стрелять? – Возможно, – повторил Алексей. – Еще вчера там было тихо. Но осторожность не помешает. Нам до нее осталось пару минут полета, так что соберитесь. Я закусил губу и повернулся к пулемету. Сбоку на меня смотрели встревоженные глаза Лены. Она прижалась ко мне, не отрывая от меня взгляда, и крепко обхватила руками. – Всё будет хорошо, – тихо сказал я. Самолёт начало слегка потряхивать – ветер у земли усилился. Наш «кукурузник» снизился вплотную к земле, поднимая пыль и почти что царапая колесами землю. Лена вцепилась в меня и задрожала. Успокаивающе гладя ее по голове, я обернулся – позади нас от винта мотора тянулся пыльный след, как от едущей по пескам машины. Обросшие лесом низкие холмы вдруг расступились. Впереди было широкое поле, за которым виднелись крыши деревенских домов. Деревня была довольно большой, в ее центре возвышался шпиль колокольни. Рядом стояло несколько грузовиков и бронемашин, выкрашенных в мышиный цвет, а возле них, словно муравьи, копошились люди в чёрной форме. – К бою! – пилот потянул ручку тяги, и мотор грозно заурчал, повысив тон. Самолёт с ускорением понесся к поселку, вздымая позади себя клубы дыма. Люди на площади перед церковью забегали, несколько из них поспешили к чему-то большому, спрятанному под чехлом из брезента. Застучали редкие хлопки выстрелов. – Держись! Биплан лег на крыло и круто отвернул, летя над главной улицей. Я загнул турельный пулемет стволом вниз, и нажал на спусковой крючок, паля по разбегающимся солдатам. Не уверен, впрочем, что мне удалось хоть в кого-то попасть – скорость была слишком большой. Тем временем Алексей поднял самолёт выше в небо и начал облетать поселок по кругу, делая пометки в блокноте и что-то бормоча под нос. – Так… ПТО на окраине… две, нет, три…четыре… В окопах, замаскированы ветками. Три «ганомага»… у церкви. Четыре тягача там же… – Кого ты считаешь? – спросил я. – Немца! – был короткий ответ. Тем временем огонь с земли усилился. С щелчком в крыле самолёта появилась маленькая круглая дырка, словно от сигаретного окурка. Еще одна, уже в верхней плоскости. Звонко стукнул рикошет от стойки шасси. Еще одна пуля пробила обращенную к земле часть корпуса самолёта и с лязгом ударила в броню под моим креслом. Я рефлекторно дернулся и поджал ноги. – Спокойно, молодежь! – засмеялся летчик, движением ручки круто уводя биплан из-под обстрела. – Пуля может попасть только в дурака или в труса! Я сглотнул и приподнял ладонь, прикрывая ею лицо Лены. Та в ответ с улыбкой посмотрела на меня и взяв пальчиками мою кисть, потянула вниз, открывая себе обзор. Проклятье, да она наслаждалась этим! Наркоманка адреналиновая! И чтобы усугубить моё впечатление от этого, девушка прижалась губами к моему уху и прошептала: – Ты трясешься, Семён! – и хихикнула. В душе я взвыл и прикусил губу, изо всех сил стараясь не дрожать так сильно. – Внимание, крайний заход! – прокричал пилот, разворачивая машину. – Семён, к пулемету! Пали по всем, кто захочет пострелять по нашей «фанере»! Я сжал рукоять «дегтярева». Внизу мелькали вперемешку крыши домов, верхушки деревьев, подвешенные на столбах скворечники и деревенские заборы. Загнув пулемет книзу, я перехватил его за короткий приклад – смотреть через прицел уже было невозможно, и оставалось только целиться «по струе». Стрельба из редких отдельных выстрелов стала сплошной. Противник наконец опомнился, и выбежав из домов, стрелял теперь по нам из всего наличного оружия. – Не понял! – вдруг услышал я растерянный возглас Алексея. – Неужели… Твою мать, держитесь! «Что», – хотел переспросить я. Но оглушительный стук зенитной пушки заставил меня вместо этого вжать голову в плечи и съежиться в своей кабине бортстрелка. Биплан с воющим на максимальных оборотах двигателем рванулся в сторону, резко меняя направление полета. Перегрузка вжала меня в сиденье. Летчик потянул штурвал на себя, круто наклонив самолёт к земле, крылья «кукурузника» накренились почти перпендикулярно, и я смог увидеть до того заслоняемую корпусом деревню перед собой – и тех кто по нам стрелял. Площадь перед церковью опустела. Но в тени под кронами деревьев перебегали темные силуэты и сквозь дым мелькали слабые вспышки выстрелов. Пули с тонким свистом проносились над головой и дырявили наш По-2. Их свист заглушало громыхание крупного калибра, установленного на краю площади. Там, на месте закутанной в брезент установки, стояло нечто с тонким длинным стволом и сидящими позади стрелками-наводчиками. Мне с моего места было очень хорошо видно, как этот тонкий ствол следует за нашим самолётом, выплевывая каждые полсекунды стальную смерть. Биплан окутался паутиной трассеров. – Стреляй, Семён! – словно сквозь вату донесся до меня крик пилота. Я как во сне вытянул руки, загнув тело пулемета чуть ли ни до отказа вниз и вбок, и придерживая ладонью за ручку, нажал на спусковой крючок. «Дегтярев» затрясся, выплевывая тонкую белую линию из дула. Та беспорядочно чертила петли в пыли внизу, словно кто-то невидимый исступлено отплясывал на площади, но без результата – я ни в кого не попал. Один из снарядов зенитки коснулся борта самолёта. Биплан потряс удар, словно по нему со всей дури шмякнули огромной кувалдой. На уровне ног потянуло сквозняком. Я заорал, изо всех сил держась за пулемет – мне показалось, что под моими ступнями пустота, куда я могу провалиться. Оружие дернулось, все еще продолжая стрелять (я машинально давил на спуск рукой), очертило дулом полукруг, рассекая воздух белыми трассерами, и наконец замолчало. Кончились патроны. Я осознал, что до сих пор ору, хватаясь за рукоять «дегтяря» как оглашенный – и замолчал, красный от смущения и пережитого страха. – Улетаем отсюда! – Алексей выровнял самолёт, уходя из зоны поражения. – Эй сзади, вы там живы? – Я в порядке, – отозвалась Лена и повернулась ко мне. – Ты как, Сёма? – Э-э… Х-хорошо… – Ну и славно, – пилот сорвал с головы шлем и промокнул им мокрую от пота голову. – Мы выяснили всё что нужно. Можно улетать. – И что же мы выяснили? – фыркнул я. Страх постепенно отпускал, и на смену ему приходила злость. – В Юрьево стоит батальон фрицев при поддержке артиллерии. В Орешково, вероятно, тоже. Похоже что все поселки на левом берегу заняты фашистами, что логично – мы у них в тылу, и они не хотят допустить нашего прорыва к Волге. – Угу. – кивнул я, хотя мне эти названия ничего не говорили. – Что будем делать сейчас? – Нам придется облететь на малой высоте эти деревни. Так мы узнаем, какие силы там сейчас стоят. К счастью, на этом берегу много лесов, пехоте проще будет пробираться по лесной чаще между опорными пунктами. Ну да это уже как наше командование решит. Готовы прошвырнуться? – Готовы, да не на тот свет, – огрызнулся я. – У них тут зенитки понаставлены, из нас решето сделают. Особенно если ты крутиться будешь по пять минут! – Попридержи язык, или пешком домой пойдешь! – ответил Алексей. – Если нужно для дела – будем крутиться. А ты лучше пока пулемет перезаряди, мне даже отсюда видно, что ты с испугу все патроны расстрелял. Я сердито засопел и отвернувшись, принялся снимать диск с пулемета. Тот был громоздким, и не хотел слезать со своего крепления. Наконец мне удалось отжать пружину, и сняв пустой магазин, я закрепил на его месте новый. Старый же отправился на освободившееся место в боеукладку. Дальнейший полет мы провели, почти не разговаривая – было не до того. Нам пришлось обследовать с воздуха еще несколько деревень, примыкавших к реке. Везде нас встречали выстрелами. К счастью, по нам били только из легкого стрелкового; ситуация когда мы попали под обстрел скорострельной пушки больше не повторилась. Алексей записывал в свой блокнот разведданные, а мы с Леной по очереди стреляли из пулемета. Девушка, вопреки моим ожиданиям, с оружием обращалась превосходно – и стреляла, и наводила, и перезаряжала она гораздо ловчее чем я, полностью концентрируясь на своей задаче. А мне не давал покоя сквозняк в ногах из-за огромной дыры в корпусе самолёта. От него ноги мерзли до костей, несмотря на лето. – На сегодня всё, теперь домой, – объявил летчик, когда мы пролетели через очередной поселок. – Поздравляю, ваш первый разведывательный полет прошел успешно. – Спасибо… – вяло отозвался я (меня укачало тряской). Лена не ответила, с закрытыми глазами тихонько сопя на моём плече. Алексей покачал головой, глядя на нас, и повернул штурвал, шепнув под нос что-то вроде «зелёные…». Самолёт несильно покачивался на ветру, и успокаивающе порыкивал мотором. Под его рев и шум ветра я начал медленно куда-то проваливаться, поминутно клюя носом. Пригревшаяся у меня под боком Лена явно не собиралась слезать, и поэтому я сидел неподвижно, чтобы не потревожить девушку. Благодаря этому я постепенно тоже задремал. Внезапный толчок привел меня в чувство. Я открыл глаза. Самолёт летел, рассекая воздух на минимальной высоте. Алексей обеспокоенно разглядывал что-то впереди и выше – в зеркале были видны его глаза и глубокая морщина на переносице. – Что случилось? – спросил я. Летчик молча указал рукой вперед. Я прищурившись от ветра посмотрел в указанную сторону. Над горизонтом выше нас неспешно плыл журавлиный клин. – Птицы? – Нет, Семён, не птицы это. Посмотри внимательней. Я пригляделся к небесному строю. Эти «птицы» не махали крыльями. Более того, у каждой из них выступали под брюхом по две округлых «лапы», словно они были обуты в валенки. – Немцы? – Юнкерсы, – ответил Алексей. – Стервятники фашистские. – Они нас видят? – спросил я. – Вряд ли. Они выше нас, да и задача у них другая. Будем надеяться, что не заметят. Я потряс Лену за плечо. Та подняла голову и посмотрела на меня заспанно-недоуменным взглядом. – Что такое?.. В ответ я показал ей пальцем на вражеские самолёты. Лена распахнула зеленые глаза: – А куда это они? – Не знаю. – Они над нашим аэродромом, – сказал летчик. – Возможно, что… Рядом со строем бомбардировщиков появились белые облачка разрывов. Если присмотреться, то можно было заметить, что с земли к ним тянутся тонкие, как струны, трассы зенитных снарядов. Я затаил дыхание, ожидая что вот-вот один из них задымит, и с ревом понесется к земле, как в военно-патриотических фильмах про Великую Отечественную. Но вместо этого к земле с ревом понеслись все. Они действительно были похожи на стервятников – пикирующие, расставившие в воздухе лапы-шасси с обтекателями, с угловатыми крыльями. От нас до них было наверное километра три, но даже на таком расстоянии было слышно как ревут их сирены в унисон двигателям. – Аэродром бомбят, – мрачно констатировал летчик. Мы продолжали молча смотреть. Штурмовики по очереди цепочкой зашли на атаку, сопровождаемые с земли огнем. Впрочем, вспыхивающие рядом с ними яркие шарики шрапнельных разрывов, похоже не слишком волновали их. От первого самолёта отделились черные точки бомб, на таком расстоянии казавшиеся не больше песчинки, которые с нарастающей скоростью понеслись к земле. – Сейчас долбанёт, – Алексей сжал зубы. – Сволочи… – Глядите! – воскликнула Лена, встав с кресла и размахивая рукой. – Они подбили его! Огонь зениток, оказывается, был не таким уж и безвредным. Первый самолёт, отбомбившийся по аэродрому, теперь волок за собой черный дымный шлейф, словно смертный саван. Неуверенно рыская на курсе, он всё сильнее окутывался дымом и пламенем, и наконец, закрутившись вокруг оси, со всего маху врезался в лес. – Ура!!! – я вскочил, подняв кверху кулаки. – Есть! – засмеялся Алексей. – Молодцы зенитчики! Я взглянул в сторону аэродорома, и ликующий крик застрял у меня в глотке. Над поселком и летным полем расплывались тяжелые клубы дыма. Последний в строю вражеский штурмовик сбросил свой смертоносный груз, отвернул – и в том месте, куда тот попал, вспыхнуло огромное пламя выше домов. Несколько секунд спустя до нас докатилось гулкое рокочущее эхо. В воздух поднялся темно-серый колеблющийся на ветру дымный гриб; еще выше него в небе танцевали обломки, разметанные ненормально мощным взрывом. – Что это за… – я в растерянности ткнул в сторону взрыва пальцем. – Склад с авиабомбами бахнул, – глухо сказал пилот. Я медленно опустился на сиденье. Фашистские самолёты снизились и весело тарахтя, принялись полосовать аэродром очередями из пулеметов. С земли по ним хлестали тонкие трассы пуль, но с каждой минутой их становилось всё меньше. До нас доносился отдаленный треск выстрелов и хлопки разрывов на земле. Рикошеты трассеров метались в дымном небе над разрушаемым поселком, и от того казалось что над ним идет сверкающий дождь. – Почему мы не садимся? – спросил я. – Нельзя, – коротко ответил Алексей. – Сожгут. – Но там гибнут люди, им нужна помощь! – На «ушке» против девятки «лапотников»? Не смеши меня. Мы живы только потому, что нас до сих пор не заметили. Немцы слишком заняты аэродромом. Когда они расстреляют боезапас и повернут обратно, вот тогда мы приземлимся, а сейчас нельзя. – И что нам делать? – Ждать конца налёта. Я замолчал и отвернулся. «Юнкерсы» тем временем дожгли всё, до чего смогли дотянуться, и собравшись в строй, потянули прочь от аэродрома. Позади них в небо поднимались несколько больших дымных столбов от пылающих цистерн, и полтора десятка поменьше от горящих домов, грузовиков, взорванных блиндажей и зажжённой бомбами рощи. Вслед им одиноко строчил пулемет, который выпустив несколько очередей, замолчал. – Теперь можно, – летчик переложил штурвал, направив биплан к летному полю. – А мы сядем? – я подергал свой ремень, проверяя надежно ли тот закреплен. – Сядем, куда денемся. Пилот перевел ручку газа на «малый». Самолёт с шуршанием начал спускаться на истерзанную бомбами землю. Я нервничал, опасаясь что мы сейчас зацепим колесом воронку и перевернемся, но всё обошлось. Коротко прокатившись по выгоревшей траве луга, наш По-2 встал возле самой рощи. Подруливая и газуя двигателем, летчик закатил самолёт под прикрытие деревьев. – Готовьте самолёт к вылету. – Алексей на руках поднялся и прокатившись о крылу, ловко спрыгнул на землю. – Я к командиру. Перкаль и лак несите с нашей стоянки, если ее еще не разбомбили. Увидимся через полчаса.

* * *

Самолёт приземлился не возле своего обычного места. Летчик спешил спрятать хрупкую машину под деревья, в результате чего до места, где были сложены инструменты и принадлежности было идти метров триста. Тащить всё это на новое место не хотелось, поэтому я решил просто перегнать наш «кукурузник» к стоянке, благо теперь я знал, как это делается. – Лен, садись! Прокатимся! – Ой… – она сложила ладони лодочкой у губ и удивленно смотрела, как я забираюсь в кабину. – Сёма, а так разве можно? Ты уже умеешь им управлять? – Разберусь, – я подмигнул. – Да мы и не взлетаем же. Сев в пилотское кресло, я начал изучать управление. Авиакомпас, высотомер, указатель скорости, и самое важное для запуска – тумблеры электропитания и магнето. Вдоль борта у левой руки тянутся трубки бензо– и маслопроводов. Краник на бензопроводе закрыт – чтобы запустить двигатель, нужно будет открыть его. Касаниями тумблеров включаю электросистему, зажигание, отворачиваю кран на бензопроводе и легонько тяну рычаг тяги двигателя. Мотор с чихающим звуком машет пропеллером раз, другой – и заводится. Можно взлетать… или по меньшей мере передвигаться по полю. Оглянувшись, я вижу что Лена улыбается мне и показывает большой палец одобрения. Я возвращаю улыбку – даже такая скромная похвала с ее стороны мне приятна, а еще потому, что только мне известно, насколько сложную операцию я провёл. Запускать самолёт, даже такой маленький – это далеко не одно и то же, что заводить автомобиль. Если там это решается одним поворотом ключа, то здесь нужно сделать множество малозначительных на первый взгляд действий, причем в нужном порядке. Если напутать или пропустить что-то, то можно налажать – и в определенных случаях очень сильно. Так что я мог гордиться собой. Ладно, мы запустились. Теперь можно ехать. Я прибавляю тягу и кладу ноги на педали. Если автомобиль управляется в большей степени руками, то здесь, в кабине самолёта и на земле, рулить нужно ногами. Биплан не спеша катится по траве, изредка подскакивая на неровностях. Где находится тормоз шасси я не знаю, и поэтому стараюсь действовать осторожно, не разгоняясь слишком сильно. Вот и стоянка. На краю рощи выстроен из досок и мешков с песком капонир для самолёта. С трех сторон его окружают деревья, между которыми растянута маскировочная сетка, а сам он обсажен кустами и засыпан землей, так что его трудно заметить с воздуха. Я загоняю самолёт в укрытие, следя за тем чтобы не задеть что-нибудь крыльями, и разворачиваю носом к полю. Двигатель заглушен, бензопровод перекрыт, можно начинать ремонт. Вместе с Леной я опускаю маскировочную накидку, закрывающую этот ангар под открытым небом с четвёртой стороны, так что теперь нас здесь никто не увидит с неба. Осмотревшись вокруг, я заметил, что сетка над капониром иссечена осколками и во многих местах выгорела. Дерево, к которому одним концом она была привязана, было полностью лишено листвы и сочилось соком от свежих ран на коре. Еще дальше была видна огромная воронка, окруженная горящими деревьями и исходящая дымом. Похоже, это и был тот самый склад с бомбами. Нам повезло, что мы не успели сесть раньше – всё вокруг было завалено тлеющими обломками, от которых, попади они на самолёт, тот мог бы запросто сгореть. И запах гари. Не знаю чем таким бомбили немцы, но роща была буквально пропитана неприятной вонью – что-то среднее между горящими покрышками и жженой газетой. От нее жутко свербило в носу, так что через несколько минут нахождения в этом амбре я начал чихать и тереть слезящиеся глаза. Впрочем, отвлекаться не было времени, надо было ремонтировать самолёт. Работы было немало – после нашего вылета в плоскостях и корпусе пестрели десятки дырочек, дырок и совсем уж больших дырищ. В фюзеляже ближе к хвосту зияла огромная прореха, через которую можно было свободно пролезть внутрь биплана. Тут я пожалел, что оставил свой пионерский галстук в пионерлагере. Сейчас он бы отлично помог в качестве носового платка. Чихая и шмыгая носом, я подтащил к По-2 фляги с лаком и клеем, инструменты, обгоревший рулон плотной ткани для заплаток, и мы с Леной принялись за работу. Кропотливое и нудное занятие. Мне вспомнилась одна сцена из виденного когда-то фильма про войну, где вернувшегося после вылета на дырявом самолёте летчика техник крыл матом. Теперь я его отлично понимал. Мало кому будет приятно, если его труд кто-нибудь подставит под огонь и изрешетит в дуршлаг. Заклеивать обычные дырки было еще довольно легко, хоть их было и много. Перкаля на заплаты хватало, нужно было только вырезать из него небольшие куски, приклеивать на места пробоин, обработать шкуркой выступающие края для восстановления аэродинамики и замазать лаком. Гораздо хуже было, если пуля разбила элемент несущей конструкции в крыле – тут уже нужно было вытачивать из сухого дерева новый, резать само крыло и менять разбитую планку на целую. Наиболее серьезные повреждения, вроде треснувшего лонжерона я решил не трогать: плотник из меня был дрянной, и вряд ли у меня хватило таланта починить всё как надо. Самым серьезным повреждением была пробоина в борту у хвоста – та самая, от зенитного снаряда. С ней было больше всего возни. Я наверное провёл целый час, вытачивая из деревяшек подходящие по размеру стойки взамен тех что были побиты осколками. Потом пришлось мастерить и ставить растяжки в фюзеляже. Потом вырезать из ткани огромную заплату и крепить ее поверх пробоины. Да, Алексей определенно был прав – зенитным пушкам лучше не попадаться в прицел. Наконец биплан был более-менее приведен в порядок. Оставшиеся дырки не составляло большого труда заклеить, и мы с Леной решили отдохнуть. Гарь от пожаров к тому времени ветер развеял, и дышать снова стало хорошо. Жара, правда, никуда не делась, так что гимнастерка по-прежнему была мокрой, не просыхая. – Семён, я пить хочу, – Лена устало вздохнула и села на песок, обтирая грязные руки о юбку. Я примостился рядом с ней и взял ее руки в свои ладони. – Я тоже хочу. – Может, поищем воду? – Или спросим у кого-нибудь, – задумчиво произнес я. – Думаю, тут должна быть какая-то кухня или что-то подобное. – Так давай сходим? – спросила девушка. – Сейчас, – я размял затекшие плечи. – Отдохну только немного. – Угу… – Лена рукавом промокнула лоб и прижавшись ко мне уткнулась головой в плечо. Я стал гладить ее руки, в уме тем временем прикидывая, чего мне хочется больше – спокойно посидеть на одном месте, мучаясь жаждой, или всё же пойти искать у кого-нибудь воды. Делать что-либо было совершенно лень, но так хотелось пить (живот подал напоминающий о себе сигнал)… Да и поесть тоже не помешало бы. Зашуршали чьи-то приближающиеся шаги. Я поднял голову. К нашему капониру шла девушка в юбке и гимнастерке. По рыжим струям волос я мгновенно опознал Алису. Зачем она пришла из лагеря? Неужели что-то произошло? – Семён! – позвала Алиса, еще не видя нас. Девушка остановилась, разглядывая наш ангар. – Лена? Скажите что вы тут, иначе я с ума сойду! – Алиса? – я встал, проглатывая окончание фразы: «Какого чёрта ты тут делаешь?». Вместе со мной поднялась и Лена. – Вот вы где. – Алиса уперлась рукой в стену из мешков с песком. Тут я увидел, что она буквально падает с ног от усталости. – У вас вода есть? – Вода? – Ну или хоть что-нибудь! Пить хочу, умираю! – Эм… – я в легкой растерянности посмотрел на стоявшую рядом со мной Лену. – Клей есть. Лак есть. Что будешь? – Шутник, – печально констатировала Алиса. – Тебе смешно, а я, между прочим, по этой грёбаной лесной дороге полтора часа сюда пёрлась! – Случилось чего? – я решил перейти к делу. – Да не, ничего, – рыжеволосая девушка замотала головой. – Ничего страшного, в смысле. Об остальном потом расскажу. А пока давайте хоть что-то попить найдем, иначе я из вас всю кровь высосу, клянусь! Лена засмеялась. – Ну пошли, – вздохнул я. «Что-нибудь попить» вскоре нашлось. Проходя мимо одного из солдат, я спросил его о воде. Тот указал на протекавший на краю лагеря маленький родник, который использовался для умывания. Разжившись кое-какой посудой в местной столовой, мы набрали воды во взятый со стоянки пустой бидон из-под клея, который перед этим как следует вымыли и протёрли. Умывшись и сполоснув головы в источнике, мы пошли обратно к самолётному укрытию, освежившиеся и с чувством облегчения. По пути я заметил, что несмотря на разрушения, причиненные бомбежкой, суеты в лагере не было. Все работали деловито и без спешки – в организованном лазарете поили и перевязывали раненых, неподалеку группа солдат прибирала обломки, а напротив восстанавливали маскировочную сеть, пострадавшую при налёте. Всё это излучало такую уверенность в том, что никакие вражеские самолёты не страшны, что я окончательно успокоился. Мы сели возле капонира на мешках с песком, вытащенных под солнце. Девушки сидели передо мной, уплетая за обе щеки половинки деревенского пирога с мясом, который украли со стола возле кухни, а я приземлился на корточки и хлебал из кружки воду, черпая ее из бидона. – …Мне тот сержантик и говорит – мол, не в нашей компетенции, и вообще насчет оружия надо с интендантом разговаривать. Тогда пошли все вместе к нему. А он сидит у себя в кладовке, чаи гоняет, важный как принцесса Помпадур. Я выхожу вперед – так и так, нам нужны стволы. Этот… – Алиса обозвала кладовщика смачным словом, – подстаканник отставляет, глазки свои на меня поднял, смотрит, как будто я перед ним майку задрала и голыми буферами трясу. Аж противно стало. И заявляет – не положено. – Так он и не дал бы, – хмыкнул я. – Мы с Ванькой к нему ходили уже, он нас послал. – Вот, и нас тоже послал. Сержант этот с нами не пошел, сказал чтобы мы сами договаривались. А эта сволочь начала нам объяснять что положено, что нельзя, что надо к командиру полка идти, и с ним это решать. Мы его и уговаривали, и помочь обещали, а хрен там – нельзя и всё! Под конец он мне вообще заявил, типа ты слишком красивая чтобы в окопах гнить. Представляешь? – Да уж. Сочувствую, – сказала Лена. – Мразь, – сплюнула Алиса и потянулась кружкой к бидону с водой. Налив воды, она залпом выпила ее. – Так что я и вызвалась идти сюда, – переведя дух сказала девушка. – Ребята там разбираются с тем хозяйством что Семён и Ванька натащили. Ульянку я с ними оставила, а сама ноги в руки и сюда. По пути решила к вам еще зайти. Весь лагерь перерыла, пока мне какой-то летчик не сказал, что вы у него самолёт чините. Кстати, вы что, серьезно эту штуку ремонтируете? – Да, – ответил я. – И даже летали. От удивления у Алисы округлились глаза. – Обалдеть. На этом? Вместе летали? – Вместе, – в голосе Лены неожиданно хрустнул лёд. Взгляд Алисы стал пустым. Она отвела его, на миг задержав на мне. В глазах девушки была грусть и какая-то затаённая обида. Из дерзкой на язык задиры и пацанки она сразу превратилась в ребенка, у которого забрали дорогую игрушку. У меня дрогнуло сердце. – Понятно… – Алиса отвернулась и уставилась в поле. Над нами повисла тишина; все мы знали об её причинах, так, как если бы сказали о ней вслух. Я вспомнил, как вечером второго дня после карточной партии шел по лагерю и думал о взаимоотношениях Алисы и Лены, и том, какое место я занимаю в их чувствах. На первый взгляд, всё было достаточно прозрачно для понимания – общий интерес, общий предмет соперничества. Причем, если для Алисы это, видимо, был спортивный интерес, позже развившийся в некое чувство привязанности, то для Лены это – скорее любовь с парты, которую она выносила в себе достаточно долго, прежде чем явить ее мне. Алиса, Лена. Первая – пацанка с неуравновешенным характером и взрывным темпераментом, вторая – стеснительная книжная девочка, полная скрытых комплексов. Но так ли это на самом деле? За дни, проведенные с Леной, я уже успел убедиться, что внутренний ее образ, мягко говоря, не соответствует внешнему. Вспомнить хотя бы, с какой настойчивостью она меня «романсила», что уже не было похоже на типичную «няшу-стесняшу». Да и других «неподходящих образу» качеств у нее хватало: вспомнить хотя бы ее тягу к авантюрам. С какой легкостью она решилась на поездку на аэродром, полет – хотя уверен, ей еще никогда не приходилось летать вот так, когда ветер дует в лицо, а под самыми ногами, за тонкой перегородкой лежит бездна. Я поймал себя на мысли, что буравлю глазами Лену и при этом покачиваю головой в такт мыслям. А она смотрит на меня, покрасневшая то ли от стыда, то ли от… – Семён, дырку прожжешь. Слова, сказанные вроде бы и обычным тоном, но в них чувствовался рокот приближающейся бури. Пылающий взгляд изумрудных глаз. Таких глубоких, что можно провалиться в них. Сейчас, от упавшей с челки тени они казались темно-зелеными – точно глубокое море, необузданное в своём гневе, дробящее в ледяные осколки айсберги и крушащее ими скорлупки кораблей, беспомощных перед стихией… Лена поджала губы, недовольно глядя на меня. Я же, тем временем утонув в пучине драматизации, выпал из реальности, и очнулся только когда меня слегка треснули по башке. – Ау! – передо мной помахали ладошкой. – Проснись! – Что? – я вздрогнул и едва не опрокинулся на спину. Затекшие ноги подвели в самый неподходящий момент. – Ай, блин! Лена невольно прыснула, глядя как я поднимаюсь с песка и отряхиваю штаны. Вслед за ней засмеялась Алиса. Пытаясь сохранять остатки неприступности, девушка с зелеными глазами еще пыталась дуться, но уже через несколько секунд сдалась. – Смейтесь-смейтесь, – проворчал я, пытаясь сесть. – Над несчастным, убогим… – То-то этот убогий на тебя смотрел, будто голодный на пирожок, – насмешливо фыркнула Алиса. – Везет некоторым… Лена вздохнула. – Алис, ну не начинай опять этот разговор по новой. Старая тема уже. – Какой разговор? – не понял я. – А тебе о нём знать нельзя, – в унисон парировали девчонки. – Вот так всегда, – я наконец смог устроиться на бидоне с водой. – Воланчик искать или в столовку лазить, это запросто. А как до чего серьезного доходит, так сразу – нельзя. Ну что за ерунда, народ? – Не переживай. – Лена улыбнулась и коснулась моих пальцев. – Когда-нибудь если хорошо попросишь Алису, она с тобой поделится. – И не мечтайте, – рыжеволосая задира презрительно фыркнула. – Вот хорошо вам вдвоем, и ладно. А до посторонних со всякой ерундой не лезьте. – Значит я помогу, – хихикнула Лена. – Не вздумай! – Алиса сверкнула глазами. – Задушу! И над останками издеваться буду! – Ну, тогда ладно. Боюсь-боюсь. – Да ну вас, – Алиса встала со своего места и направилась за капонир. – Прошу прощения, я сейчас приду. Мы остались с Леной наедине. Алиса прошуршала, забираясь в густые кусты позади ангара, и затихла. Решив, что это хороший момент чтобы расспросить Лену, я повернулся к ней. – Лена… Можно я кое-что спрошу? Девушка выжидающе посмотрела на меня. – Что вас вместе связывает? Имею в виду, тебя и Алису? Вообще, ты ее хорошо знаешь? – Ну… мы подруги. Или около того. Мы знаем друг друга с детства, но у нас мало общих знакомых. Алиса старше на год, и у нас был разный круг общения. Я продолжал смотреть на неё. Лена вздохнула: – У Алисы проблемы. Ты может заметил, что она вся такая самостоятельная, вызывающая, резкая… Она всегда такой была. И это не всегда помогает в общении с… ну ты понимаешь. – Если честно, еще нет. – признался я. – Как бы это объяснить… В общем, мальчики не любят знакомиться с Алисой. Она из-за этого бесится. Мы даже несколько раз ругались из-за этого. Ей кажется… Ну… – Будто ты уводишь у нее парней? – весело спросил я. Лена помрачнела. – Это не смешно, Семён. Представь, что ты знакомишься с девушкой, знакомишь с ней своего друга, и в итоге она уходит к нему. Когда это происходит несколько раз подряд, что бы ты думал? – Ну, это наверняка неприятно, – я запнулся. – Погоди. К тебе клеились знакомые Алисы? – Да… – Лена прикусила губу и отвела взгляд. – Один даже поцеловать пытался. Но они потом всё равно уходили. – Прости, – я погладил ее кисть. – Не за что, Сёма. Алиса этого не заслужила. У нее и так жизнь не слишком веселая. Когда в жизни кроме нескольких друзей больше никого из близких нет, это совсем… – Эм… Что значит «никого из близких»? – Она детдомовская, – нехотя ответила Лена. – Только не подавай вид, что знаешь – обидится смертельно. – Кхм. – я нервно откашлялся. – Спасибо что сказала. – Только ты не подумай чего… Она хорошая. Ей просто очень не повезло в жизни. Она не беспризорница. – Ясно, – кивнул я. – А что всё-таки за разговор у вас был? – Может, не надо? – Не бойся, это останется между нами, – успокоил я девушку. – Я не боюсь, просто… Ты потом станешь относиться ко мне по-другому. – Всё хорошо, Лена, – я обнял ее за плечи и притянул к себе. Девушка задрожала, прижавшись ко мне всем телом, глубоко вздохнула, и наконец решилась. Глядя на меня снизу вверх, она робко спросила: – А ты не будешь сердиться? – Не буду, конечно! Ну что такое было между вами? – Эх, ладно… Когда Алиса заметила, что я тобой интересуюсь, она подошла ко мне. Стала говорить, что все мальчишки – кобели, что верить им нельзя, что ты тоже уйдешь, как и все другие… Мне кажется, это она хотела себе доказать сильнее, чем мне. А в конце предложила пари. – Пари?! – тихо спросил я, внутренне закипая. – Угу. Если ты со мной останешься, то она позволит мне ей в лицо плюнуть. А если ты в нее влюбишься, то наоборот, она мне. При этом, у нее был такой вид, будто она сейчас как бомба взорвется. Доконало ее, что парни на неё внимания не обращают, а ко мне тянутся, вот видимо и захотела себе доказать, что и по-другому может быть. Я изумленно покачал головой, обнимая Лену. Нет, это было похоже на Алису – вспомнить хотя бы наш разговор перед карточной игрой! Но вот чтобы так… И тут меня осенило. Злость, раздражение, смутное желание романтики, вызов, спор, привязанность, а затем любовь – именно такая цепочка привела Двачевскую к текущему положению вещей. Похоже, этот спор обернулся для нее самой натуральной влюбленностью, с которой Алиса теперь не знает, что делать, и не понимая, как строятся отношения, желает добиться взаимности. Дура ты, Алиска. Бедная несчастная дурочка. Что же теперь с тобой делать? – И ты приняла пари? – спросил я. – Да, – коротко сказала Лена, пряча лицо у меня на груди. У меня дрогнуло сердце. Неприятная, отвратительная мысль – а что, если для нее это такая же игра, как и для Алисы? Что, если на самом деле она не любит меня, а приняла условия игры только чтобы не злить нервную Двачевскую? – Лена… – пробормотал я, чувствуя как глаза предательски щиплет. – Еще один вопрос… Для тебя это игра? Как для нее? – Нет, – девушка приподняла голову и серьезно посмотрела для меня. – Это не игра, Семён. Я в таких делах никогда не шучу. Я глубоко вздохнул, и закрыл глаза, продолжая обнимать её. На душе было облегчение, но всё же оставался некий страх, что это всё понарошку. Даже несмотря на то, что Лене явно было не наплевать на наши чувства, мне всё равно было страшно, что все, что есть между нами, может рассыпаться. К моему рту прикоснулось что-то теплое и нежное. Я открыл глаза, чувствуя как мои губы горят от поцелуя. – Ты не сердишься? – Лена смотрела на меня с тревогой в глазах. – Нет, – прошептал я и наклонился к ней. Мы сидели, прижимаясь друг другу. В поле пели кузнечики, которых не смогла распугать недавняя бомбардировка. Ветер тихо шевелил траву и играл матерчатыми ленточками на маскировочной сети. Пахло травой, древесным соком, и совсем немного – гарью, напоминая этим о войне. На поле с грохотом вспучился фонтан земли и огня. Земля под нами вздрогнула, и мы с Леной отстранились друг от друга. Из образовавшейся воронки наружу выполз белый дым. Спустя несколько секунд из-за леса примчалось глухое эхо орудийного выстрела. – Что это?! – Лена была напугана. – Не знаю! – я встал, держа ее руки, и стал лихорадочно озираться в поисках укрытия. Второй разрыв ударил под корень стоявшей невдалеке березы. Дерево со стоном ломающегося ствола и сучьев медленно повалилось на землю. Вокруг забарабанили вырванные взрывом комья глины и обрывки корней. В роще раздались встревоженные возгласы. – Что происходит?! – к нам подбежала растрепанная Алиса. – Авианалет? – предположила Лена, сжимая мою ладонь. – Нет, – если бы это была бомбежка с воздуха, сейчас бы всё вокруг выло от самолётных сирен и стабилизаторов падающих бомб. В поисках подтверждения своей мысли я взглянул на небо, но оно было чистым. – Это может быть только артобстрел. В ответ роща громыхнула целой серией разрывов. Позади нас кто-то страшно закричал. Между деревьев с визгом разлетались осколки снарядов, срубая ветки и стегая землю. Один из них срикошетировал от бревенчатой подпорки капонира и упал к моим ногам. Я попробовал его взять, и чертыхнувшись, бросил – тот был горячий как из печки. – Давайте скорей в укрытие! – Лена потянула меня за руку к темневшим холмикам блиндажей. – Разбираться потом будем! Бежим! За горизонтом между тем всё сильнее разгоралась орудийная пальба. Снаряды продолжали сыпаться на расположение полка, словно начинающийся ливень. Наверное, по нам била как минимум целая батарея, а может и не одна – грохот выстрелов был настолько частым, что казалось, будто вразнобой бьют несколько исполинских барабанов. Мы бежали, окруженные громыхающим, свистящим мимо и проносившимся над головой железом. Пятьдесят метров забега до ближайшего блиндажа показались вечностью. Забегая последним, я оглянулся. Картина увиденного впечаталась в мою память, как проявленная фотография – огненно-черные фонтаны вздыбившейся земли, мечущиеся и ищущие укрытия среди этого хаоса люди, и вращающаяся в воздухе бензиновая бочка с пляшущими на ее боках маслянисто-рыжими языками пламени. Я успел нырнуть в темное нутро землянки за секунду до того, как она раскрылась от удара об землю огненной розой, расплескивая своё пылающее содержимое далеко вокруг.

* * *

…Глина. Она была повсюду. Она сыпалась с потолка при каждом близком разрыве, набиваясь в волосы, оседала мелкой серой пылью на вещах и одежде, забивалась в нос, не давая нормально дышать. Избавиться от нее было невозможно – сколько не стряхивай, всё равно вслед за очередным разрывом на тебя свалится новая порция этого сыпучего дерьма. Единственным способом спастись от нее было выйти наружу и отряхнуться, но это была верная смерть. – Господи, это когда-нибудь кончится?! – в сердцах воскликнула Двачевская, шмыгая носом. Рыжая забияка сжалась в комок у стены нашего импровизированного укрытия, вздрагивая каждый раз, когда на нее из щелей между бревнами перекрытия сыпалась земля. – Уже третий час бьют без передышки, у них вообще будет перерыв или нет? Я промолчал, сидя у противоположной стены. Рядом со мной сидела Лена, рассеяно крутя в руках комок глины. Кроме нас в крохотном блиндаже сидело еще человек шесть красноармейцев, на количество которых тот рассчитан не был. В результате мы сидели в жуткой тесноте под непрерывной бомбежкой. – Ты успела поговорить с Сапрыкиным? – спросил я, чтобы хоть как-то отвлечься от рокота снарядов над головой. – Нет. – Алиса покачала головой. – Я его вообще не видела с того момента как всё это началось. – Плохо. – Угу… Семён, как думаешь, это только по нам обстрел ведется, или по пионерлагерю тоже? – Понятия не имею. – Я должна быть там, – девушка отряхнулась от насыпавшейся на голову глины. – Меня в лагере ждут, я же по делу пришла. А тут такое… – Ну и куда ты пойдешь сейчас? – скептически поинтересовался я. – Снаружи погода нелетная. – Ну когда-то же они должны прекратить эту чёртову долбежку! Снаряды у них может кончатся, или еще что… Вот сейчас тише станет, и пойду! – Сиди уж! – прикрикнул я. – Пойдешь ты… Осколком тебя достанет в голову, и что тогда делать будешь? Наверняка у них снарядов под завязку, так что отдыхай, успеешь еще. – Меня просто раздражает сидеть вот так без дела, – обиженно возразила Алиса, пересыпая в горсти песок. – Всех раздражает. Я тоже не хочу тут в духоте маяться. Но сижу же! – Да ты!.. Алиса хотела в ответ сказать что-то резкое, но осеклась и задрала голову к потолку. Все, кто был в блиндаже, насторожились, напряженно прислушиваясь. Сквозь глухие раскатистые удары артиллерии я буквально кожей почувствовал отдаленное вибрирующее жужжание на басах, и затем глухое «Уррр-ррррр», стремительно срывающееся в пронзительный вой. По спине поползли мурашки, плечи сами приподнялись, подпирая голову. – Воздух! – воскликнул кто-то из красноармейцев. – Очередной налёт, – проговорил я. – Держитесь, тряханёт сейчас! Вой настиг своей наивысшей точки, после чего земля заходила ходуном от сыплющихся на нее бомб. С потолка между щелей наката обвалилась земля, наполняя воздух пылью; большой ком попал в стоявшую в углу на выступе гильзу-«катюшу» и потушил ее. В блиндаже стало темно. – Чёрт! – ахнула Алиса. – Спокойно, без паники! – крикнул я. – Сейчас… Что должно быть «сейчас», я договорить так и не успел. Снаружи штурмовик с ревом сделал заход и сбросил бомбу. На какие-то секунды наше укрытие заполнил тонкий визг, от которого заложило уши. Потом в крышу землянки пришелся удар, от которого на нас посыпался целый поток – от разрыва внутри обвалилось несколько досок перекрытия, и в образовавшуюся дыру хлынула земля, хороня нас в нашем укрытии как в общей могиле. Грохот, тяжесть, духота. Меня обжало со всех сторон, и что-то тяжелое навалилось сверху. Грудь словно перехватило тугим поясом, мешая дышать. В момент удара я прижался к стене, закрывая руками голову. Завалило меня, впрочем, не сильно, так что я начал остервенело отталкиваться локтями и всем телом, выдергивая себя из-под насыпавшейся земли. Через минуту мне удалось вырваться на свободу. Блиндаж, видимо, получил непрямое попадание крупнокалиберного артиллерийского снаряда – более точный удар оставил бы от нас мокрое место. Деревянное перекрытие обвалилось внутрь и засыпало наше укрытие почти полностью. В потолке была дыра, сквозь которую падал тусклый свет. Обстрел всё еще продолжался, и от грохота разрывов земля с шуршанием падала, затекая пыльными ручейками внутрь. Я чихнул. Рядом со мной сидела Лена, сидела Алиса. Где же они? Неужели их завалило сильнее, и они не могут выбраться? Они же могут задохнуться, надо скорее помочь им! Мне стало жутко. Я торопливо начал копать голыми руками, разрывая землю. Следовало спешить – человек не сможет долго пробыть погребенным заживо, без воздуха! Из-под земли донесся слабый звук. Я замер и прислушался. Звук повторился – это был словно сдавленный крик и плач. Но важнее всего, он звучал прямо под моими руками! – Лена! – закричал я, и заработал с удвоенными усилиями. – Я здесь! Я сейчас! Смахнув очередной слой земли, я наткнулся на человеческую руку. Та тут же судорожно вцепилась в меня, а рядом с ней показались пальцы другой. Разметав несколькими яростными движениями осыпь и расширив дыру, я изо всех сил потянул за эти руки, и вытащил из земли девушку, словно морковь из грядки. Это была Лена – грязная с ног до головы. Я прижал ее к себе, и как есть – с перемазанными щеками, с глиной в волосах – крепко поцеловал. Она закашлялась, и заколотила по моим плечам кулачками. Затем отстранилась от меня. – Ты чего? – удивился я. – Хе-кхе! – Лена согнулась, судорожно кашляя и указала рукой в сторону противоположной стены: – Кхек… Алиса!.. Я бросился в ту сторону, обозвав себя болваном. Спас одну девчонку, а о другой и не подумал. Какой же я кретин! Земля в одном месте шевелилась. Поспешно разрыв тот бугорок, я обнажил руку, которая билась, размахивая в стороны. Откапывая человека, который был внизу, я прикоснулся к этой руке, положил ее себе на плечо, чтобы успокоить Алису (тонкая женская кисть могла принадлежать только ей одной). Лена опустилась рядом, помогая мне. Из груды земли вдруг вылетела вторая рука и вслепую ударила меня в лицо. Я с матюгом отшатнулся. Обе руки замахали в воздухе. Из-под земли донесся душераздирающий крик: – Помомффф-те! Земля… пмрффф …в рот! А-а-а!! – Сейчас! – Лена нагнулась, разгребая глину. – Успокойся, мы тебя вытащим! Я взял обломок доски и принялся орудовать им как лопатой. Вскоре я докопался до лица лежавшей под слоем земли Алисы, ее плеч и придавившей ее в районе талии балки. Девушка смотрела на нас и плакала – по измазанному глиной лицу текли грязные дорожки слёз. Наконец я отбросил балку в сторону. Алиса, цепляясь за наши руки с трудом выбралась из ниши где ее завалило, и уткнувшись мне в рубаху лицом, разрыдалась. – Тише, тише. Всё позади, – я взял ее за плечи и принялся укачивать как ребенка. – Всё хорошо. Мы вытащили тебя. – Семё-он… – всхлипывая, шептала Алиса. Позади неё Лена дипломатично отвернулась и с хмурым видом изучала стенку. Я, заметив это, слегка отстранился и несильно похлопал девушку по щеке, чтобы привести в чувство. – Ты как? Нигде не болит? – Д-да… – зарёванные глаза Алисы приняли более осмысленное выражение. – Я в порядке… кажется. Сзади нас началась возня – несколько солдат, которые сидели с нам в блиндаже, наконец выбрались из-под завала и теперь помогали своим товарищам, подручными средствами выкапывая их из-под земли. Я отпустил Алису и стал следить за их действиями. Снаружи всё так же грохотала артиллерийская канонада. От близких разрывов земля содрогалась, и падала сквозь щели. Над головами подрагивали ослабшие от удара доски перекрытия. – Эта землянка того и гляди развалится, – произнес один из красноармейцев. – Надо выходить наружу. – Выходить? – изумился я. – Там же снаружи такой звиздец творится! Как туда выходить можно? – Здесь нас завалит, – сказал другой солдат. – Еще один снаряд и всё, землянка больше не выдержит. Даже если рядом, всё равно каюк. – А наверху разве не каюк? Солдат переглянулся с другими, и беспомощно развел руками. – Мы никуда не пойдем, – решительно возразил я, так и не дождавшись ответа на свой вопрос. – Да и вам бы… «Бумм!» – невдалеке грянул взрыв. Доски наката угрожающе заскрипели, подаваясь под тяжестью земляного покрытия. – …не советовал, – машинально договорил я, нервно глядя на потолок. Солдат покачал головой, но ничего не сказал. Наше убежище было засыпано землей почти доверху. Мы полулежали, зарывшись в сыпучий суглинок, слушая доносящиеся снаружи звуки обстрела. Девушки в тесноте и для ободрения держались ближе ко мне. Алиса боялась – это чувствовалось по тому, каким частым было ее дыхание, и по дрожащей руке, которой она то и дело касалась меня в поисках поддержки. Лежавшая с другой стороны Лена была гораздо спокойней. Сам я не переживал так, как Двачевская, но всё же мне было крайне не по себе в полуразрушенном блиндаже, который того и гляди грозил рухнуть. Звуки ревущих авиамоторов и треск пулеметов стих – вражеские штурмовики закончили свой налет и отправились на свой аэродром. Уже третий раз за эти два с лишним часа. Очевидно, их летное поле располагалось где-то очень близко, что они имели возможность в короткие сроки слетать к нам, вернуться, перезарядиться и заправиться, после чего снова отбомбиться по нашей позиции. В сочетании с артиллерийским огнем это имело исключительно мощный эффект – я был уверен, что наверху не может быть ничего живого. Наверняка много людей погибло за эти бесконечно долгие два часа. В какой-то момент канонада начала слабеть. Обстрел продолжался, но разрывы снарядов становились всё более и более редкими. В это время в дверь нашей землянки кто-то застучал. Мы его не сразу услышали – от продолжавшегося всё это время грохота я чуть не оглох. – Эй! Есть тут кто живой? Снятая с какого-то сарая дощатая дверь приоткрылась. Внутрь заглянула вихрастая голова в пилотке: – Ого! Ну нихрена вас тут засыпало… Тут есть некий Семён? – Ну есть, а что? – отозвался я. – Вылезай. Тебя командир требует. – Зачем? – Откуда я знаю? Мне сказали тебя найти. – Понятно. – проворчал я. – Тогда вот обстрел закончится, и пойду. – Он уже закончился. Сейчас иди. – Серьезно? – возмутился я и прислушался. Но наверху наступила тишина, подтверждавшая слова посланника. – Ладно, а куда идти? – На КП. Я тебя провожу. – Я с тобой, – тихо сказала Лена. – И я! – немедленно откликнулась Алиса. – Комполка ничего не говорил о вас, – нахмурился солдат с вихрами. Я вздохнул и потер лоб. Либо идти с ними обеими – либо одному. В одиночку тащиться к неведомому начальству не хотелось. – Они со мной. Мы идем вместе. Солдат неодобрительно хмыкнул, но затем махнул рукой. – Тогда поторопитесь. Командир сказал, что это срочно. – Как будто в армии иначе не бывает, – я подполз к двери и стал вышатывать ее – деревянную панель перекосило и она заклинила в проеме. Выбираясь наружу, я гадал зачем вдруг понадобился командиру местного подразделения. Но эта мысль покинула мою голову, когда наконец мне удалось пролезть сквозь щель наружу, и осмотреться. Рощу было не узнать. Десятки и сотни снарядов, обрушившихся на наши позиции, перевернули всё вверх дном. Деревья, до того закрывавшие землю от солнца, были расколоты и истерзаны взрывами; их листва лежала на вздыбленной земле. Окружающему пейзажу больше всего подходило определение «лунный». Всё вокруг было взорвано, иссечено осколками, обожжено огнем. Над землей тянулись клубы дыма и стоял неприятный запах сгоревшей взрывчатки. Я оглянулся на наш блиндаж – тот был окружен большими и малыми воронками от снарядов и бомб. Одна из них была в крыше, и на дне ее было отверстие, которое очевидно было подземельем, где мы прятались. С тревогой я посмотрел в сторону капонира, где стоял самолёт – не разбомбили ли его? Но тот стоял, как ни в чем не бывало, поблескивая крыльями в свете заходящего солнца. – Мама моя… – Алиса смотрела на окружающее круглыми глазами. – Какой кошмар. – Что стоим? Идемте! – наш провожатый сердито покосился на нас. Пожав плечами, я двинулся за ним. Путь до командирской землянки был коротким. Сам же блиндаж ничем не отличался от таких же по соседству, разве что был больше. Возле входа дымилась свежая воронка, судя по размерам, от авиабомбы. Солдат, сопровождавший нас, остановился. – Здесь. Заходите. Я коротко кивнул, и вместе с девушками спустился по земляной лестнице к двери. – Семён, как думаешь, с ним можно будет поговорить насчет того чтобы нам наконец выдали оружие? – тихонько шепнула Алиса. – Надеюсь, да. Перед тем, как войти, я постучал в дверь. Внутри было трое человек – один за крохотным столом в накинутом на плечи кителе, и другой в белом халате, обрабатывавший рану лежавшему на топчане у стены раненому. В нем я с удивлением узнал Алексея. – Разрешите? – я шагнул в комнату. Сидевший за столом офицер внимательно посмотрел на меня. – Семён Сычёв? – спросил он. – Так точно, – я опустил руки по швам и подтянулся. – Ваш, эм… мне сказали что вы звали меня. – Да, – он кивнул, не отрывая от меня взгляда. – Вызывал. Я промолчал, ожидая продолжения. Молчали и вошедшие вслед за мной Лена с Алисой. Только рыжая незаметно толкнула меня локтем: мол что стоишь, давай, спроси по нашему делу! Но я решил выждать. – Я действительно вызывал вас, – произнес командир, всё так же задумчиво разглядывая меня, и заставляя неуютно ёжиться под этим взглядом. – Вот что, Семён… Насколько хорошо вы освоили пилотирование У-2? Неожиданный вопрос. Против воли мой взгляд уперся в летчика, над которым колдовал фельдшер. К чему меня спрашивают, хорошо ли я летаю на «ушке»? Так или иначе, лучше будет честно ответить – к чему клонится этот диалог, пока еще неясно. – Я могу на нем взлетать и садиться. Выполнять несложные приемы и фигуры пилотажа… – Как у вас с ориентированием на местности? – перебил меня офицер. – Ну… с картой – могу. – А ночью? – Ночью… – я смущенно закусил губу. – Мне никогда еще не приходилось летать ночью. – Понятно… – взгляд военного помрачнел. Он уставился в стол, сцепив пальцы рук и что-то напряженно обдумывая. – Что с раной? – вдруг спросил он фельдшера. – Что мог, сделал, – ответил тот. – Летать ему нельзя. Не может ни сидеть, ни стоять. – Чёрт побери, – командир слегка стукнул кулаком по столешнице. – В самый неподходящий момент! – Виноват, товарищ подполковник! – сдавленным голосом отозвался летчик. – Неловко получилось. – Ладно, ладно, не винись! – сидевший за столом офицер вновь посмотрел на меня. – Младший лейтенант Звягинцев сказал мне, что преподал вам азы воздушного боя и штурмовки вражеских позиций. Это так? – Так, – ответил я, недоумевая всё больше. Военный встал со своего места и стал мерять шагами пол, поглядывая то на нас, то на Алексея. Наконец приняв, какое-то решение, он тряхнул седеющей головой, подошел ближе и произнес: – Ну что сказать…Хотел бы я, чтобы обошлось без этого, но похоже у нас нет выбора. Мне нужна твоя помощь, Семён, и у меня есть для тебя задание. Сказать, что я удивился – не сказать ничего. Я, наверное, уставился на подполковника как на неведомую зверушку, настолько тот меня огорошил своим спичем. – Какое задание? – Так вышло, что у нас ранен единственный летчик, – движением подбородка командир указал в сторону Алексея на топчане. – Некому лететь на ночном бомбардировщике. И вот именно сейчас нам, кровь из носу, необходимо нанести удар сегодня ночью. – Какой удар? – Бомбовый. По фашистскому аэродрому. – подполковник впечатал кулак правой в левую ладонь. – Ты видел бомбежку, которая была сегодня? Я молча кивнул. Такое сложно забыть. – Артиллерия – это ничего, – командир снова принялся шагать взад и вперед по тесной комнатушке блиндажа. – От артиллерии можно спрятаться в лесах. Можно спрятаться от корректировщиков и наблюдателей. Но от авиации не спрячешься. Когда мы будем прорываться на восток, они будут искать нас, а когда найдут – над лесными дорогами, в полях, при переходе Волги – они будут расстреливать нас с воздуха и сыпать бомбы нам на головы. Их надо остановить. Вам ясно? – Виноват, товарищ подполковник. – я решил обратиться по званию. – Но я не сертифицированный пилот. Я даже в ваш штат не вписан. – Документы выправить – это несложно. Что касается твоих навыков, то вот он, – командир кивнул на Алексея, – хорошо отзывался о них. Так что дело лишь в твоем желании. Итак, – он уперся руками в стол, глядя на меня в упор. – Ты поможешь нам? И в его голосе было столько силы и надежды, что я не посмел отказать. – Есть, товарищ подполковник. Только… – Самолёт заправят и подготовят к вылету, – перебил меня офицер. – Я уже распорядился. Что у вас, девушки? Двачевская, которая всё это время стояла, изнывая от нетерпения, получила наконец возможность поговорить с руководством. Пока она объясняла суть проблемы, я отступил назад, встав рядом с Леной. В глазах девушки, обращенных ко мне, читалась странная смесь чувств: какая-то непонятная мне тревога и в то же время радость. Её кисть коснулась моих пальцев, и я нежно пожал её. – Мы разберемся с вашим вопросом, – заявил подполковник, принимая из рук ДваЧе список с фамилиями пионеров. – Хотя мне это не очень нравится, но мы выправим вам всем красноармейские книжки и поставим на довольствие. Я отдам соответствующий приказ интенданту. А вы, Семён, подойдите сюда. Нужно уточнить подробности вашего полетного задания. Мы проговорили еще полчаса, уточняя различные детали и советуясь с лежащим тут же рядом Алексеем. Наконец командир полка выпрямился, и хлопнул ладонью по лежащей на столе карте: – На этом всё. Вы решили, кто полетит с вами? – Эмм… – я растерялся, так как не задумывался над этим. – Вам нужен будет штурман-стрелок. – сказал подполковник. – Кого вы выберете? – Возьми меня с собой! – Лена дотронулась до моего плеча. – Я помогу тебе. – Подруга, ты уверена? – язвительно осведомилась Алиса. Лена не ответила, лишь стрельнув глазами в ответ. На ее скулах заиграли желваки. – Семён, я в тире девяносто восемь из ста выбивала на состязании, – произнесла Двачевская. – В темноте мне не нужен фонарь, я хорошо вижу ночью. Возьми к себе стрелком, я тебе пригожусь! – Я тоже умею стрелять, – ледяным тоном произнесла Лена. – И сносить всё ногами впотьмах, натыкаясь на всякое барахло ты тоже умеешь, – едко улыбнулась Алиса. Лена моргнула, и сжав кулачки качнулась, словно собираясь ударить рыжую насмешницу. Та, заметив это, перестала улыбаться. Воздух ощутимо наэлектризовался, предзнаменуя надвигающуюся грозу. Впрочем, Лена, совладав со вспышкой гнева, осталась стоять на месте, лишь сделав глубокий вдох-выдох. Развернувшись ко мне, она произнесла обычным холодно-бесстрастным голосом, означавшим у нее раздражение: – Выбирай, Семён. Кого ты возьмешь в ночной вылет? Честно говоря, я не знал, что сказать. Мне не хотелось брать никого. Дело выглядело слишком опасным, чтобы впутывать в него еще и девчат. Особенно тех, которые были мне хоть немного симпатичны. Правда, если их обеих оставить тут, некому будет прикрыть мне спину в полёте, а если взять кого-то одну, другая безмерно обидится. Сделать выбор всё же было необходимо. Сначала я хотел взять Алису – чтобы не подставлять Лену под пули и всевозможные неприятности. Но потом я представил, что потом будет между нами и с нашими отношениями, и передумал. Лучше уж нам обоим гробануться, чем если потом она будет меня тихо ненавидеть за то, что я улетел с ее соперницей. Вот только Алису жалко… Стараясь не смотреть в сторону рыжеволосой девушки, я сказал: – Лена, ты летишь со мной.

* * *

…Ночь. Тускло работает лампочка на приборной панели, подсвечивая циферблаты. Под ногами дрожат педали рулевого управления. Самолёт покачивается в воздухе, словно на морских волнах, и меня в такт качкам мягко вдавливает в сиденье. Вокруг меня – ночь, высоко в небе в разрывах облаков виднеется прохудившийся с одного боку диск луны. Внизу, под крыльями, проплывает земля в виде пятен и смазанных линий. Довольно светло, но из-за лампочки кажется будто за пределами кабины непроглядная тьма. Ветер забирается под лётную тужурку, и мне холодно, как бы я в неё ни кутался. На бортовых часах время – три часа. Мрак… Наша цель, фашистский аэродром, находился в тридцати километрах к северо-западу. По словам Алексея, это было оставленное нашими войсками летное поле с грунтовым покрытием. Сейчас же там базировалась немецкая эскадрилья штурмовиков, утюжившая нас с перерывами до самой темноты. Это был хорошо укреплённый объект, который стал бы крепким орешком и для нескольких ночных бомбардировщиков, не то что для одинокого «кукурузника». Я стараюсь не думать о том, что мы летим, по сути, на самоубийственное задание, но мысль о том, что скоро придется рисковать жизнью, всё настойчивей скребется в черепушке. Биплан небронирован, если не считать железной плиты под сиденьем летчика и штурмана-бортстрелка. Парашютов, естественно, нет. «Будь внимателен», – вспомнились слова летчика, еще во время обсуждения в командирской землянке. – «Там полно зенитной артиллерии всех калибров, стоят прожектора и звуковые локаторы. Вместо бомб тебе повесят кассеты с ампулами КС, тебе не нужно будет держать режим над аэродромом и производить бомбовые вычисления. Но вместо этого тебе придется бомбить с предельно малой высоты. Что это значит, объяснять думаю не нужно – ты сам всё сегодня видел. Лучше всего заходить со стороны противника – они так могут решить что ты свой, и не открыть огонь сразу. В полете держись реки, так ты не заблудишься в темноте. Удачи, Семён». Да, вместо стандартной бомбовой нагрузки к нашему По-2 прицепили два решетчатых контейнера с круглыми шарами, наполненными горючим составом. Наличие почти двухсот литров зажигательной огнесмеси не добавляло спокойствия. Я уже успел оценить слабую защиту планера, и представить что будет, если кассета с зарядами взорвется на крыле, было совсем несложно. А такое могло произойти от единственного осколка или пули. Сами же кассеты, к тому же, оказались довольно тяжелы. С ними биплан разгонялся хуже, маневрировал тяжелее, и теперь напоминал уже не просто «небесного тихохода», а скорее беременную жабу – это ясно чувствовалось в управлении самолётом. Вообще, этот вылет был во всех отношениях труднее дневного. Мне теперь нужно было самому определять курс; держать высоту, скорость и направление; следить за окружающей обстановкой, насколько это было возможно в темноте, и не сбиться с пути – и всё это ночью, при плохой видимости. Луна, наш союзник и враг, помогала тут слабо, света от нее кот наплакал – но зато от нее плоскости крыльев серебрились приманивающим блеском, напоминавшим мне рыболовную блесну. Такое сверкание опытный истребитель ни с чем не спутает. …Точно так же серебрилась река внизу – мой главный ориентир. Без него я бы наверняка заблудился и завернул куда-нибудь не туда. Тем не менее, карта лежала наготове у меня на коленях. Волга имела в этом месте кучу всевозможных притоков, затонов, стариц; и пропустить в темноте нужный поворот очень не хотелось – вся моя ориентировка полетела бы к чёрту. До цели осталось километров десять. Наш самолёт вылетел каких-то полчаса назад, но время в напряженном полёте пролетало незаметно. Я покачиваю пальцами штурвал и изредка рулю ногами, ощущая в животе сосущую пустоту. На нервной почве у меня разыгрался голод, который не смог заглушить ни плотный ужин, ни половина полётной пайки шоколада. Вторая половина была у Лены, но клянчить у неё я стеснялся. Моя спутница молчала, сидя в штурманской кабине за пулеметом. Перед полётом девушка вовсю травила забавные истории и смеялась, видимо пытаясь таким незамысловатым образом отогнать страх. Но как только «ушка» оторвалась от земли, Лена замолчала, и за весь полет не проронила ни слова, как бы я не пытался ее разговорить. Последнюю попытку я сделал, когда мы пролетали над нашим пионерлагерем. Привлекая внимание девушки, я что-то сказал, обернулся – и увидел в слабом лунном свете бледное лицо с застывшим взглядом и дрожащие на рукояти «дегтярева» пальцы. Больше я ни о чем спрашивать её не решился. Она тоже боялась. По-своему. Пейзаж вокруг изменился. Вдоль берегов протянулись небольшие деревушки. Сквозь плотно закрытые ставни изредка тускло светили огоньки. Их становилось всё больше, а дома стояли всё плотнее – самолёт приближался к большому городу. Я знал его название, мне сообщил его командир полка: Калинин. Пора было поворачивать. Я максимально прижался к земле и отключил подсветку, чтобы та не мешала смотреть в темноту. Следя чтобы ни во что не врезаться, я повёл самолёт по выделявшейся светлой лентой на тёмной земле трассе, летя над ней по намеченному курсу. – Мы подлетаем? – спросила меня Лена, перекрикивая шум мотора. – Да! Мои пальцы крепче сжали штурвал, предательски подрагивая. Мотор зло урчал, толкая крылатую машину вперед. У земли ветер усилился – болтанка стала такой, что самолёт приходилось с большим трудом удерживать на курсе. Я смотрел вперед, держа штурвал обеими руками, и чувствуя как несмотря на холод, по спине стекает ледяная струйка пота. Перед глазами вдруг промелькнули лица командира полка и летчика там, в блиндаже, перед нашим прощанием. Перед тем, как отпустить меня, они на миг встретились глазами. «Мальчишка. Неопытный ещё», – сказал взгляд одного. «Не справится. Погибнет», – так же молчаливо ответствовал другой. Нет уж, к чёрту! Я заскрежетал зубами и крепче стиснул ручку управления, чувствуя поднимающийся в душе кураж и гнев. Я справлюсь! Я докажу вам, и скажу лично, что вы были неправы насчет меня! У нас с Леной получится! Один заход. Это всё, что мне нужно, и всё, что у нас есть. Глупо полагать, что фашисты в ужасе разбегутся, когда я вылью дождь из ампул им на головы. Если я промедлю, на самолёт обрушится огненный шквал из десятков стволов малокалиберной зенитной артиллерии, которому не смог бы противостоять и «бетонный» Ил-2. Про «русс фанер» и говорить нечего – один залп, и мы останемся догорать на этом лугу. Пока самолёт преодолевал последние километры, я судорожно вспоминал аэрофотоснимки и составленную по ним схему аэродрома. Моя главная задача – сжечь бомбардировщики. Если останется время, я должен подорвать хранилища топлива – большие цистерны в окопах на краю поля, рядом с полевыми ангарами. Их много, целых три. В один заход все не сжечь, на каждую понадобится порядка полминуты, и это в лучшем случае. А время на удар жестко ограничено. Вот бы еще эрэсов хотя бы пару штук… Ладно. «Используй то, что под рукой, и не ищи себе другое». Первым делом, всё же самолёты. Ха, это меня от нервов так на цитаты пробивает, или я уже заговариваться начал? Плавное движение руки – и биплан задрал нос вверх, набирая высоту перед решающим рывком. Еще движение ручкой тяги, и мотор из глухого урчания перешел на протяжный вой. Вроде бы легкие и почти незаметные манипуляции, но проделывая их я взмок, словно разгружал грузовик на солнцепеке. – Лена, готова?! – заглушая шум двигателя, кричу я. Адреналин уже кипит в жилах и захлестывает горло, отчего мой голос хрипит. За спиной у меня ничего не слышно. Я привстаю, чувствуя как натягиваются привязные ремни, и оборачиваюсь. Одновременно на краю поля впереди загорается прожектор. Его луч описывает кривую дугу, нащупывая нас. На миг в его отсвете становится видно лицо Лены, сжатые в узкую линию губы, и горящие холодным огнем зеленые глаза под сдвинутыми узкими стрелками бровей. – Я готова. – Тогда… – по телу проходит озноб и судорога, словно пропустили электрический ток. – Тогда поехали. Самолёт повисает в верхней точке дуги перед тем как нырнуть вниз. Передо мной в тусклом свете луны становится виден весь аэродром. Я сверил по памяти то, что вижу сейчас и ту схему лётного поля, что показали мне на брифинге. Полевые ангары, обтянутые маскировочной сетью, приземистые здания пакгаузов, цистерны… и капониры со стоящими самолётами. Но почему они стоят так открыто, даже без сеток? Словно нарочно поставлены, чтобы бомбардировщикам было проще ударить по ним… Это действительно самолёты? А что это вон там, в тени под деревьями, укрытое срубленными ветками? Тень, раскинувшая угловатые крылья. И не одна, а пять… десять… нет, еще больше, трудно сосчитать. Елки, да ведь вся роща возле аэродрома битком набита замаскированными самолётами! А в капонирах на открытом месте – муляжи, мишени! Всё это пронеслось у меня в голове за какие-то секунды. Решение возникает мгновенно. Я плавно дал ручку от себя и положил палец на кнопку бомбосбрасывателя. Биплан накренился, и с ревом устремился вниз. Впереди прожектор взмахнул лучом, словно клинком, пытаясь поразить самолёт. Рядом с ним суматошно загрохотал пулемет. Струя трассеров вспарывает темноту – стрелок бьёт вслепую, ориентируясь на звук. Ни одна пуля не задела нас, и я ухмыльнулся, нацелив нос «кукурузника» на рощу. Самолёт снижается, набирая скорость, и расстояние до цели стремительно сокращается. Двести метров… сто пятьдесят… сто… Короткое нажатие кнопки сброса, отцепляющей защелки на кассетах. Ампулы с жестяным грохотом выпадают из своего ложа и летят к земле как горох. Несколько мгновений, и внизу просыпается огонь. Я не слышу звука, с которым ампулы раскалываются, изливая своё содержимое, но результат освещает поле мечущимися желто-зелеными сполохами. Впрочем, у меня нет времени любоваться им – у меня есть следующая цель. В сетку пулеметного прицела попадает прожектор и стоящая рядом пулеметная установка. Я ловлю их в перекрестие и жму на спуск. – Ррррррых-х! Ярко-зеленая линия трассеров перечеркивает прожектор и гасит его. Мне представляется хруст, с которым разлетелось стекло этой «грозы ночных бомбардировщиков». Пулемет врага всё еще продолжает стрельбу, и я добавляю ему, после чего тот наконец затыкается. И аэродром проснулся. Вверх взлетает гроздь ракет, зажигающих яркие огни над лётным полем. Вместо уничтоженного мной прожектора в небо упираются полтора десятка ярких столбов света. Вразноголосье заревели сирены. Началась стрельба – пока суматошная и неприцельная, но это только вопрос времени. Скоро они проснутся окончательно. Но я не думаю об этом. За спиной у меня стучит «дегтярь» – степенно и неторопливо, если сравнивать с бешеной скорострельностью курсового пулемета. Моя подруга тоже не теряет времени зря. На миг я позволяю себе порадоваться за неё, и снова фокусируюсь на своей цели. Крен, ручку на себя, доворот – и в прицеле уже лежит круглое черное тело цистерны с горючим. Нажатие на спусковую скобу, сливающийся в единый рёв грохот ШКАСа, рикошетирующие от железных боков яркие пули, и… В глаза ударяет ослепительная вспышка. Темнота и ночь над аэродромом улетают куда-то в космос, прогоняемые огненно-рыжим шаром пламени. Я не успеваю отвернуть, и самолёт пронзает его насквозь. Меня овевает нестерпимо-горячий воздух, нос ощущает смрад бензиновой гари. Но, кажется, биплан не пострадал, и это удивительно. Не теряя времени, я делаю петлю побольше, чтобы было время увернуться, и делаю заход на вторую бочку, затем – на третью. И ныряю в спасительную темноту за пределами огненного круга. И только теперь рискую оглянуться. Вслед нам бьют десятки трассирующих очередей. В нашу сторону, но не в нас. Прожекторные установки беспомощно шарят по небу, пытаясь настичь того, кто уже натворил дел и исчез. На месте аэродрома растекается огненное море – все три стоянки самолётов коптят, протянув к небу масляные столбы дыма. Особенно не повезло стоянке в роще возле летного поля – там бушует желто-зеленый огонь, и то и дело что-то взрывается, разбрасывая яркие желтые и красные искры. Дело сделано. Можно лететь домой. На секунду появляется искушение вернуться и добавить жару. Но подключившийся инстинкт самосохранения советует включить голову и не лезть на рожон. Теперь меня уже ждут, и хотят отомстить дерзкой «фанере», за какие-то секунды разнесшей всё летное поле. Ну его. И так неплохо получилось… – Семен! – Лена вдруг перебивает поток мыслей в моей голове. – Смотри! Там взлетают! Какого… Я впиваюсь взглядом в аэродром. По взлетной полосе тянется длинная полоса пыли, подсвеченная пожаром. Проследив за ней, мои глаза замечают исчезающий в темноте силуэт небольшого самолёта с убирающимися внутрь корпуса шасси. Это истребитель. Мессершмитт. Чёрт. Как мы его проморгали, пока он был на рулежной дорожке?! – Уходим! – я переложил штурвал, уводя самолёт прочь. – Нам нельзя встречаться с истребителями. Лена, смотри внимательно, он нас сейчас ловить будет! – Хорошо! В это время большая туча, закрывавшая луну, снова открыла ее. Окрестности залило серебристым светом – неярким, но вполне достаточным, чтобы обнаружить нас. – Твою мать, – я с ненавистью уставился на лунный диск. Рев сирен стихал, по мере того как По-2 удалялся от аэродрома. Мотор успокаивающе тарахтел на средних оборотах, но нам было не до спокойствия. Я обшаривал взглядом небо, в любой момент ожидая атаки. Самолёт летел, прижимаясь к земле и двигаясь по складкам местности – так были больше шансы убраться отсюда незамеченными. Но поможет ли это? Зловещий рокот над головой, и пронзившие воздух перед носом биплана пушечные трассы подсказали, что я ошибался. «Мессер» с воем пронесся над самолётом и свечой взвился в небеса. На секунду в свете луны мелькнули белые кресты на чёрных крыльях, и отличительные отметки на хвосте. По спине прошел холодок – я узнал его: это был тот самый истребитель, что ранил меня в первый день. – Лена! – мой голос предательски сорвался, «пустив петуха». – Почему ты не предупредила меня?! – Я его не заметила! Прости! – прокричала девушка позади. – В следующий раз у тебя не будет времени извиниться! Даже ахнуть не успеешь! Смотри за небом, ты здесь для этого! Подчиняясь движениям штурвала, самолёт изменил курс. Я всё еще надеялся оторваться от противника и скрыться в темноте. Но проклятая луна заливала своим светом равнину, словно театральные софиты сцену в особо драматический момент. Обычно в спектакле на этом месте следует любовная сцена, признание, или на худой конец нечто умиротворяющее. Но у нас тут вместо этого идет смертельная битва на заведомо неравных условиях. – Чёрт, ну где же вы? – прошептал я, имея в виду облака на небе. – Когда вас не надо, вы есть, а именно в этот момент, когда вы так нужны – вас всех куда-то нахрен сдуло! «Урр-ррррр!» – зловеще зарокотал мотор приближающегося истребителя где-то позади. Я закрутил головой, высматривая невидимого врага, но тот словно провалился. – Лена, где он? Ты его видишь? – Нет! Рокот становился всё громче, и вдруг к нему присоединился грохот пушек. Вокруг нашего самолёта заструились трассы пуль, пронизывавших плоскости и отрывавших куски обшивки. В громе ударов потонул крик Лены и стук ее пулемета. Я потянул штурвал на себя, выводя биплан из-под огня, и в этот момент в меня попали. В спину обрушился сильный и болезненный удар, от которого я улетел носом в приборную панель. Грудь сдавило обручем, так что стало тяжело дышать. Звуки окружения стали глухими и искаженными. Я судорожно вцепился в штурвал, чувствуя, как немеют пальцы. По телу, быстро распространяясь, стремительно потек холод, от которого оно стало вялым и непослушным. «Такого не должно быть при ранении! Что происходит?!» С огромным усилием оттолкнувшись от приборной доски, я откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша. Самолёт полого пикировал вниз. Перед носом планера вырастали деревья, быстро приближаясь ко мне. «Семён!!!» – моих ушей коснулся далёкий голос Лены. Кажется, она вытянулась, пытаясь взглянуть мне в лицо, и трясла меня за плечи, но я этого уже не чувствовал. Голову заволакивал приятный туман, суливший что-то о сне, об отдыхе. Лишь смутное ощущение чего-то незавершенного мешало мне впасть в беспамятство. – Лена… – простонал я. – Сядь… Бери… «Сёма! Сёмушка, проснись! Что с тобой?!» Моя рука сжалась, сделав вялую попытку подняться. Я вижу приближающиеся деревья, и понимаю, что самолёт сейчас разобьется. Нужно потянуть ручку на себя, но совершенно нет сил. Запасной штурвал есть у Лены, но она сейчас занята совершенно бессмысленными попытками привести меня в чувство. Сядь в кресло, дура! Потяни штурвал на себя, не дай самолёту врезаться в землю! Тяни штурвал на себя! На себя!!! – На… себя… – прохрипел я. – Штурвал… на себя!.. Лицо Лены, маячащее на фоне неба, исчезает. Перегрузка вдавливает меня в кресло. Деревья перед носом биплана исчезают. «Умница, Лена. Прости за то, что о тебе подумал. Ты не дура, ты очень умная. Ты справишься…» Моя голова уткнулась в кромку борта. Под моей щекой что-то холодное… или мне это только кажется? Может, моё подсознание выдумывает цвет, запахи, ощущения, вкусы? Может всё вокруг – ненастоящее, и я живу во сне? Но тогда это чертовски настоящий сон… Снова грохочут пушки. Им в ответ огрызается пулемет «кукурузника» – я чувствую вибрацию, проходящую через корпус самолёта. Перед глазами, словно сквозь дымку вращается небо в звездах, через секунду земля, крылья самолёта, и нечто огромное, сверкающее вспышками, пролетающее рядом в каких-то метрах. Мозгу всё труднее анализировать то, что видят глаза – мне как будто ввели сильнодействующее снотворное. Только тупая ноющая боль под лопаткой и тугой, словно резиновый обруч, сдавливающий грудную клетку, напоминают мне что это последствия ранения. Меня поминутно швыряет из стороны в сторону и вдавливает в кресло, но мне уже почти всё равно. Меня только волнует, как там Лена. Медленно, с трудом развернув тело так, чтобы видеть, что происходит позади меня, я поворачиваюсь назад. За плексигласовым козырьком я вижу злые, прищуренные глаза и сжатые губы. Она смотрит на меня, затем протягивает мне руку. С трудом выпростав из кабины онемевшую конечность, я крепко жму ее кисть бесчувственными пальцами. Девушка коротко кивает, и убирает её обратно, обеими руками держась за штурвал. Самолёт делает резкий вираж, я валюсь обратно в кресло – и вижу нашего противника. Он разворачивается, как и мы. Мы сближаемся на сходящихся курсах. Он выше нас, его подсвечивает луна. Лене приходится задрать нос самолёта и карабкаться изо всех лошадиных сил мотора. Сейчас мы полетим друг другу в лоб, и тот, кто первый выцелит чужой самолёт, получит преимущество, а возможно, и победу. Мы успеваем первыми. Зеленая строчка трассирующих пуль устремляется к истребителю и искрит на его металлических боках, кромсая и решетя фюзеляж. Но нужно чудо, чтобы сбить этого крылатого хищника в лоб. Повсюду – на коробке двигателя, вокруг кабины пилота, даже на лобовом стекле – у него броня. Её толщина слишком велика, чтобы наверняка поразить важные узлы самолёта. Курсовый пулемет По-2 для этого слишком слаб. «Мессер» открывает огонь – мимо. Струя пуль и снарядов приближается, словно луч прожектора – вражеский пилот наводит прицел на нас. Еще секунда, и этот шквал ударит в биплан, разрушая плоскости, ломая деревянные лонжероны, превращая самолёт в обломки, а нас – в обезображенные трупы. Но почему-то «мессер» не выдерживает, и ныряет под нас, подставляя под пули незащищенную с крыши стеклянную капсулу кабины. И улетает вниз, кувыркаясь и размахивая крыльями как подстреленная птица – в лес. На земле распускается пылающий оранжевым и алым цветок. Его отблески играют на лице моей девушки, сверкая золотом на стекающих по щекам слезах. Лицо Лены понемногу расплывается, медленно превращаясь в светлое пятно и уходя из фокуса. Вместе с ним растворяется и окружающий мир. Я пытаюсь сказать что-то ободряющее, но вместо этого с коротким вздохом обвисаю на своих ремнях, чувствуя как по спине стекает что-то мокрое и горячее. Последней из этого мира исчезает потухшая стеклянная лампочка, смутно блестящая в темноте.