Продается бэкстейдж

Шпок! Вы помните тот самый звук, когда лопаются пузыри, надутые из сладкой фруктовой жевательной резинки, размазываясь по губам и паутинкой прилипая к ним? Или как методично — один за другим — исчезают под нервными пальцами соты из десятков маленьких полиэтиленовых кнопочек? Шпок! Шпок! Шпок! — Эту, эту, эту и эту, — слишком отчетливо слышу я, даже не напрягая барабанные перепонки, и слишком хорошо понимаю, что это значит. Крупные парни из стаффа или секьюрити — отсюда я могу видеть только их черные головы в бейсболках — прохаживаются вдоль передних металлических стоек с оценивающими, впивающимися, словно кровожадная пиявка в кожу, взглядами. Они перекидываются несколькими едва различимыми по губам фразочками и занимают необходимые позиции, не сводя глаз из-под козырьков черных бейсболок с пафосной аппликацией «STAFF» с выбранной ими четверки — все четыре пройдут на бэкстейдж, когда им подадут знак. Так решила группа, так решил стафф, и один хрен разберет, по каким критериям проходит отбор кандидаток на одну ночь с молодыми рок-музыкантами. Сильно симпатичные доедут до отеля, девчонки параметрами поскромнее нетерпеливо раздвинут ножки прямо за кулисами, в гримерке или туалете концертного зала и покинут его в течение получаса через парадный вход. Специально. Чтобы не привлекать внимание преданных поклонниц, терпеливо ждущих кумиров на черном. Фанаты — слишком наблюдательные создания и дадут фору любому частному детективу. И хоть все в фэндоме знают, что музыканты не брезгуют спать с хорошенькими поклонницами и искательницами приключений, поклонницы будут тщательно рассматривать каждую выходящую из концертного зала девушку. Просто чтобы знать, кто оказался с недосягаемыми парнями на этот раз. А стафф даже предусмотрительно вызовет такси и отследит, чтобы они покинули зону в радиусе 100 метров от группы. Все давно продумано и отрабатывается каждый раз без казусов, а если и происходит утечка информации, команда находит приемлемый вариант решения проблемы. Шпок! Шпок! Никто не слышит этого противного раздражающего звука, а я балансирую на обтоптанных ногах со все еще включенной мыльницей в руках. Она работает уже черт знает сколько и, кажется, все же вытянет оставшиеся минут десять на последний блок. Зал скандирует название группы, и в воздухе повисает напряженное ожидание: завершение сольника обещает быть фееричным. Шпок! Я, черт возьми, не приносила полиэтиленовую пленку с «пупырышками». Я не стою и не лопаю их, пытаясь привлечь внимание. Я стою, тычась носом в потную макушку спереди повисшей девицы, сорвавшей голос еще до начала концерта и давно распрощавшейся со своим бюстгальтером. Я не надуваю пузыри из жевательной резинки и не смакую потом липкую массу на губах. Подумать только, я все еще держусь во втором ряду, ни разу не подняв голову и не взглянув на сцену. Моей выдержке и силе воли, когда рядом одна за другой повисают в эмоциональном обмороке малолетки, закатывая глаза с размазанной от слез на глазах тушью и черной подводкой, можно только позавидовать. Шпок! Еще одно расстрелянное на поражение месиво под изящным названием сердце летит вниз, обрывая аварийные тросы, на которых висело. Срывается, плашмя падает и, издав последний вздох, тихо лопается. Сердце фаната разбивается только раз: когда он понимает, что попадается на крючок, словно наивная рыба. А когда понимает, что привязанность удивительно губительна, а свобода — слишком ценна, начинает судорожно трепыхаться в поисках спасения. Если найдет в себе силы — спрыгнет с крючка до того, как тот поднимется на поверхность. Не успеет — пропадет, и вряд ли кому-то будет по силам вытащить его из плотного липкого кокона. *** Он выходит на сцену из ниоткуда в алом классическом костюме на голое тело. Брюки спущены до максимального предела, а от пупка до самой ширинки, скрывающейся за массивным черным ремнем с позолоченными бляхами, спускается дорожка из волосков. Подумать только, куда я смотрю, позабыв про включенную камеру, объектив которой уезжает к потолку душного концертного зала. Из-за расстегнутого пиджака открывается вид на вульгарную татуировку, и у меня сводит где-то под ложечкой от дикого чувства омерзения и удивления. С обнаженной груди на меня глядит экстравагантный Иисус под кайфом, ненавязчиво трогая пальцем темный левый сосок парня и вознося немые молитвы к небу. Чертыхаюсь, потому что знать не знаю ни единой молитвы, чтобы отогнать от себя навязчивый образ секс-символа в обличии фронтмена рок-группы. Ха. Моей силы воли хватает только на две трети концерта. Тряпка, если бы это было на спор, я бы позорно продула. Мокрая футболка, пропитанная потом кумира, давно перекочевала в трясущиеся руки обезумевшей от свалившейся на нее удачи и раскачивающейся в нахлынувшем экстазе девочки-фанатки. Ему слишком жарко, чтобы позаботиться о новой футболке. Он слишком хорош собой, чтобы лишать фанаток удовольствия испытать разрывающий на мелкие кусочки оргазм прямо здесь и сейчас, раскачиваясь в такт музыке, подняв руки вверх и прикрыв в истоме слезящиеся глаза. Он прикуривает Marlboro Lights, пуская дым кольцами перед собой, держась длинными пальцами за ретро-микрофон, прогнувшись в пояснице и не спешит начинать. Он выжидает, словно хищник свою жертву, скользя затуманенным взглядом по замеревшим девочкам, обнажая идеально ровный белоснежный ряд зубов. Усмехается своей басовитой дьявольской усмешкой. Он может просто стоять, а девичья толпа будет рвать на себе волосы, срывать голоса и ломать металлические ограждения, чтобы хоть на миллидолю секунды прикоснуться к нему. Он может просто дышать в микрофон, плотно прижимаясь к нему приоткрытыми губами, а там, внизу, будет царить оргия, смешиваясь с какофонией из женских истеричных рыданий на грани безумия. Чертов Сатана, ни грамма совести, ни капельки сочувствия. Его персоны слишком много, она стоит в нескольких сантиметрах от каждого зрителя в этом задымленном зале с ярко-синими прожекторами и смотрит в упор. Ничего не говорит, просто смотрит намеренно пристально, затягивающе, соблазнительно. Девчонки беспрекословно отдадутся ему за один лишь этот взгляд. Абсолютный вижуал, который знает, когда, сколько и как сыграть на публику. Понятия не имею, как остальные три участника группы позволяют ему быть настолько в центре внимания. Чем он подкупил их? Мы так молоды и только начинаем жить, Но уже подумываем о том, чтобы покинуть этот мир. В зале стоит гробовая тишина, когда он, сделав последнюю затяжку, наклоняется к закрепленному на стойке микрофону и, а капелла пропевает первые две строчки, напряженно глядя вперед, полуприкрыв черные глаза. А я чувствую, как непроизвольно цепляюсь взглядом за его фигуру, стоящую по центру сцены. Цепляюсь, потому что по спине пробегает колотящая дрожь, собираясь где-то на копчике обжигающим узлом, а тонкие волоски на руках встают дыбом. Мы слишком долго ждали этот момент, и нам не терпится воссоединиться, наконец, вместе умерев. На последних двух словах, которые фронтмен растягивает срывающимся хриплым басом, напряжение в зале в предвкушении неминуемого коллективного экстаза достигает своего апогея, и я катастрофически стремительно падаю куда-то вниз, широко распахнув глаза и закусывая пересохшую нижнюю губу. Вступают мягкие клавишные, и публика взрывается. Шпок! Шпок! Шпок! Вокруг меня беспрерывно лопаются сердца, разбрызгивая остатки горячей молодой алой крови, и в воздухе повисает стойкий запах, нет, не железа. Мои ноздри раздуваются от въедливого запаха секса в самых грешных его проявлениях. Умрешь со мной сегодня ночью во имя любви? И я слышу разносящиеся по залу бесконечные «да», выкрикиваемые на последнем дыхании. Он даже не пытается ловить их, виснет на микрофоне в истоме, пропевая каждое слово, словно колыбельную своей любовнице. Его блестящие от распитой из горлышка на сцене зеленой бутылки Heineken глаза скользят по лицам фанаток, а металлические кольца-сережки подрагивают в мочках, когда он склоняет голову набок. Что он, черт возьми, вытворяет, являясь воплощением самого дьявола? Милая, ну так давай, присоединяйся, и мы умрем вместе. Его пальцы поглаживают микрофонную стойку, и я завороженно слежу за его грациозными кистями рук с нанизанными на них массивными кольцами. Поигрывает бровями на вопросе и затягивается сигаретой в музыкальных паузах, пошатывающейся походкой отходя к ударной установке. Почему-то наивно полагаю, что он дает передышку, возможность сбросить с себя наваждение и победно проигрываю, когда он поворачивается и встречается своим задумчивым взглядом с моими глазами. Эта жизнь ведь не стоит того, давай умрем? Потому что эта жизнь ни черта не значит! Заставляет меня верить, отпуская все, что могло быть мне дорого. Заставляет, перетягивая на свою опасную дьявольскую сторону, и тут же усмехается, когда толпа дружно скандирует за ним, скрываясь на эмоциональный визг. Всего секунда — и его горький взгляд исчезает, растворяясь повсюду, унося меня в туманную бездну. И я, кажется, готова умереть.