Антиквариат

С утра Крис бегал проведать виновницу своих приключений. На удивление, машина стояла нетронутой и даже на прежнем месте. Совершив марш-бросок в центр, Крис купил еду, которую смог бы хранить в холодильнике, затем, едва не потеряв нужный дом и обнаружив его после пары уличных рейдов, Хемсворт зашел уже как гость через парадную дверь, разулся и рассовал пакеты по двум холодильникам. Спустя с десяток шагов Крис заметил, что дощатый пол оставил на носках неприличный слой грязи. Нашарив какой-то особенно старый, надорванный кусок ткани и подобие метлы-швабры, Крис с педантичностью, отодвигая странные предметы, принялся вытирать пол. В его доме всегда была чистота. Как человек, который не знает, насколько любимое увлечение может заставить забыть о всякой уборке, он любил наводить порядок, педантично расставлять книги и немногочисленные безделушки в определенном порядке. Раритетные вещи он не трогал, к каким-то непонятным ему конструкциям не прикасался, однако вымыл полки, вычистил полы и подоконники. Во второй половине дня, довольный собой, Крис улегся на тахту в коридоре. В нос больше не била пыль, только приятная свежесть убранного помещения. Он тут же забылся приятным сном; теперь его режим должен был совпадать с режимом владельца дома… Его разбудило скрипение лестницы. Открыв глаза, Хемсворт потянулся и стал лениво натягивать джинсы. Адам спустился по лестнице и, не замечая Криса, подошел к холодильнику, открыл дверцу, пошарил вверху морозилки и снова закрыл. А потом замер и опять открыл, уставившись на крисову еду. - Человеческая пища? – произнес он с вялым любопытством, оборачиваясь. Он будто забыл, что у него были гости, а узнав об этом снова, никак не удивился. Крис возился с ремнем. Он стоял, голый по пояс, и играл в свете лампы приятным кремовым оттенком отличнейших мускулов. Светлые волосы падали ему на лицо, в совокупности с щетиной придавая невинный утренний вид одного из тех моделей, что рекламировали пену для бритья по ящику. Он был теплый, живой, полный жизненных соков и крови... Адам лизнул мороженое, по возможности, осторожно. С силой оторвавшись от самой широкой груди, увиденной за всю свою жизнь, он заметил перемену в обстановке помещения. Адам пошаркал тапком под ногами: - Ты что – убрался у меня? - Ну а что, - невозмутимо произнес Крис, натягивая почти трескавшуюся по швам футболку. – Может, по мне и не скажешь, но я не могу дышать таким слоем пыли. Я живой. - Делай как знаешь, только не трогай мои инструменты и не ешь «мороженое». - Уж последнего я точно делать не буду. Кстати, а почему мороженое-то? Что, нельзя выпить нормально из бокала? - Нормальное закончилось. Я съезжу сегодня. - Где-то поблизости иммигранты на развес? – повеселел Крис. - Госпиталь! Большинство наших добывают всё в пунктах крови. Хотя я уже скучаю по старой доброй охоте, тем более, что большинство этого заслуживают… Крис не собирался спорить, тем более была в этом немалая доля правды. Он пошаркал к холодильнику и достал полуфабрикаты: - Черт, я и забыл, что в вашей плите только собак хоронить… придется разжигать костер на заднем дворе… Адам шуршал где-то в дальних комнатах. Когда он вышел, на нем была врачебная форма с белым халатом, зеленоватой рубашкой и штанами, а в руках старенький кейс. Он потянулся в холодильник еще за одним эскимо. Крис удивился его виду и хотел было съязвить, но вместо этого просто уставился, наблюдая за движениями. Адам достал ледышку, но краем глаза заметив Криса, отвернулся, что бы поесть спокойно. - Жарь свою гадость, а я вернусь через пару часов. Крис встал с дивана, взял полуфабрикат и направился по коридору. - Я даже еще вздремну сегодня до твоего приезда. Пахал ведь, как Золушка... - Золушка на стероидах... – пробормотал себе Адам, впившись взглядом в крисову спину и задумчиво облизывая мороженое. Они гуляли по мало освещенным частям города, наслаждаясь тишиной и далеким гулом бурлящей хаотичной жизни, которая параллелью неслась поблизости, не пересекаясь и не тревожа. Крис деликатно расспрашивал Адама о его прошлом, о сильных сторонах его необычной сущности, о её слабостях. Адам отвечал, порой прямо и по делу, временами - уклончиво, а иногда и говорил, что лучше об этом не вспоминать. Жизнью Криса он не интересовался, должно быть потому что не привык, и всякая людская жизнь в его понимании была чередой оплаты налогов, похода в магазин, сидения у компьютера и рака в престарелом возрасте. Крису это не мешало - он получил богатый источник информации для сухой почвы своего сознания и теперь с наслаждением питался. Сейчас их приглушенные разговоры эхом отражались в пустынном здании театра, переделанном под стоянку всякой рухляди. Высокие своды купола отражали любые звуки и многократно возвращали к источнику. Кресла давно позабыли своих посетителей. С Крисом было спокойнее. Адам перестал слишком часто оглядываться и обострять слух, ловя каждых хруст штукатурки, ветки, сухой земли. Он и сам был немалого роста, а в черной кожаной куртке и массивных ботинках выглядел менее чем недружелюбно, однако большущий мускулистый Крис, как огромная укрывающая тень, добавлял угрозы вчетверо, и вряд ли теперь хоть кто-то захотел бы с ними связываться. - Будь моя воля, я бы поставил здесь фортепиано, какая акустика. Кроме сцены здесь немало закоулков служебных помещений, и каждое неповторимо по проектировке, ведь создавалось во времена, когда люди еще старались. Из-за частично обрушенного купола виднелась половинка Луны, она мигала от проносящихся птиц, пока освещенная её светом пара перебиралась на просторную сцену театра. Крис похлопал в ладоши, звук тут же усилился многократно: - Ух! - Я люблю сюда ходить. И с ней мы тут гуляли. С Евой, моей женой. Крис посмотрел вопросительно, а Адам, присев на корточки, достал откуда-то из-под полы пыльные, все в штукатурке, листы нотных тетрадей: - Отвечая на твой вопрос, она умерла. Плохая кровь, последнюю сотню лет наши все чаще гибнут от вашей гниющей умирающей крови. Гетатиты, вирусы, лекарства, гмо и что там еще придуманное вами, что бы исправить проблемы новыми, еще бОльшими… Наша пища уходит в небытие и мы уходим вместе с ней. Хемсворт не знал, как выражать сочувствие и ободрять собеседника в такие минуты. Адам сел, свесив ноги со сцены, а Крис присел на корточки рядом. - Долго вы были вместе? - Кто-нибудь из ваших был в браке четыреста лет? Вы друг друга и три года не терпите. Четыреста лет... Это те сроки, когда ты уже не понимаешь, где заканчиваешься ты сам, а где начинается любимый человек. Когда все нелепые мирские дела, все эти вещи… бытовые, разделяющие - просто отмирают и остается что-то Главное. Ева всегда была более любопытная и… живая. Она тормошила меня что-то делать, чего-то хотеть. Я успокаивал её энергичный нрав. Мне так кажется, во всяком случае. А порой мы жили порознь, чтобы набраться впечатлений, все осмыслить и снова осознать ценность того, что мы вместе, - Адам усмехнулся. - Были вместе, конечно. Впрочем, все когда-то заканчивается. Крис задумался. Он глядел в перебираемые пальцами нотные листки, которые держал Адам, а потом словно нашел маленькую истину для самого себя. - Да тебе ведь очень повезло, - сказал он. - Наверное, ты один из немногих, кто вообще поверил в любовь и испытал её. Ваша жизнь не может закончиться никак, кроме убийства или несчастного случая. И судьба выбрала самый… мнем.. гуманный метод. Адам встал и принялся ходить по сцене. - Представь, - жестикулировал он. – Я и этой крови пил, и что только не делал, а у меня не получается! Она жить хотела, любила жизнь, а получила от судьбы подарок, который должен был достаться мне. Это был один из тех разговоров, когда не знаешь, стоит ли продолжить, надо ли спорить, соглашаться или просто помолчать. И они молчали, пока серые неуютные стены не показались угрожающими, и Адам ушел и завел непонятный двигатель своей старой непонятной машины. Фонари отмеряли расстояние, освещая лица пассажира и водителя. Сонные улицы, на которых дикое животное было более частным гостем, чем человек. - Далеко твоя больница? - Я еду прямо еще три квартала и налево. Они повернули раньше, и вскоре издали показался уже узнаваемая Крисом крыша дома. Им требовалось повернуть еще один раз, однако Адам вдруг нажал на тормоза и остановился, прислушиваясь. - Тихо. – скомандовал он, предупреждая вопрос Криса. А затем медленно открыл дверь и пошел к постройке, которая закрывала их машину от обзора с улицы. Любопытный Крис проделал тоже самое и вскоре стоял позади осторожно выглядывающего из-за стены Адама. Только подходя к зданию, Крис расслышал гул мотора, а заглянув из-за плеча своего водителя, увидел заведенную черную машину и четыре человеческих силуэта. Один из них направился к двери вампирского жилища и негромко стучал, пока остальные ожидали, опиравшись кто ногой на капот, кто руками на двери. Адам наблюдал. Силуэт обходил двор, пытаясь, возможно, определить признаки обжитого помещения. Прошло минут десять, прежде чем вся компания с шумными разговорами уселась в машину и укатила в противоположном направлении. - Меня беспокоят рок-н-ролл детишки, – произнес Адам, когда они возвращались к машине. – Из-за этого я и уеду, это становится небезопасно. Мои записи появились в вашем Зомбонете и каким-то образом приобрели своих слушателей. - Это вот эти монотонные дерганья по струнам? - бросил, Крис огибая машину. Адам усмехнулся и открыл дверцу: - Я все-таки тебя убью. Крис спал долго и с удовольствием. Солнце уже коснулось глаз, дразня через веки (теперь Хемсворт не завешивал занавески, пока Адам спал наверху), а сны становились все настойчивее и ярче. Сквозь рассветную пелену пришел Адам и сел пить с ним чай. Солнце освещало, ласкало его бледное лицо и яркие глаза. Они с Крисом болтали о чем-то веселом, Адам впервые засмеялся и улыбка его была очаровательна. Потом вампир вдруг стал серьезным, поставил чашку и посмотрел на Хемсворта. - Ты меня хочешь? – спросил он. Крис застыл. Адам ему нравился потому, что он необычный или же потому, что с ним Крису было спокойно? Что впервые за много лет он напрочь забыл обо всех делах и ожидающих его обязанностей в большом городе? Или он красивый, необычно приятно пахнет? А настроение сна вдруг переменилось, и Адам встал со стола, взял в руки древнюю скрипку: прекрасная незнакомая музыка потянулась сквозь сон и вторила чудесному рассвету за окном. Лучи заливали дом и чашки вдруг стал танцевать, а столы грохотать, пока из скрипки не полилась красная жидкость. Крис открыл глаза, когда закат окрасил потолок коридора. Почему здесь ему снятся такие сны? Хемсворт почувствовал голод и ломоту в суставах, какая бывает от нарушения режима сна. Он потянулся и нехотя сполз с дивана. Надо было что-то приготовить, а в отсутствии плиты это представлялось нелегкой задачей. Крис проходил мимо окон в холле, как вдруг нырнул резко вниз. Подняв глаза на уровень обзора, Крис увидел на дороге вчерашний развалистый черный "Форд" и те же силуэты людей в кожанках и шипованных ботинках. "Форд" посигналил, в дверь раздался стук и затем звонок. Крис хотел было открыть и выдать дом за свой, прогнав назойливую шпану раз и навсегда, однако парень развернулся и убрался восвояси. Машина исчезла в клубе токсичного выхлопа. Они снова беседовали всю ночь. Событий в жизни Адама было много, немудрено, что усталость и безразличие стали его спутниками. Это как Интернет, решил Крис, из-за которого ты перестаешь всему удивляться, потому что все уже видел. Только тут видишь по-настоящему, а иногда и участвуешь. Несколько войн не прошли Адама стороной, он говорил, что каждая война одинакова и не приносит ничего, кроме измученных душ и разбитых семей. Каждая политика в его глазах вела к неизбежному и одинаковому для всех концу, а каждый политик был просто улиткой, попавшей в быстрый ручей, или же обезьяной, дорвавшейся до склада с бананами. Он часто начинал говорить о жене, но улавливая себя на мысли об этом, тут же прекращал. Он любил её, а кроме неё любил только людей творчества. Вернее будет сказать, что существование последних в его глазах было более-менее оправдано. Они ищут, говорил Адам об этих людях. Лично или косвенно он знал довольно много композиторов, с десяток писателей и, в целом, немало мировых имен. - Я сентиментальный и если мне удается получить старую фотокарточку с его или её изображением, я вешаю её на стену в спальне. - Много же эти ребята повидали в этой спальне, за кучу-то лет... – ляпнул Крис, вспоминая четырехсотлетний брак. Он всегда язвил в неудобные для него моменты. - Я тебя умоляю, – скривил бровь Адам. – За столько лет испытаешь всё, и это всё, кажущееся вам таким важным, на деле однообразно, скучно, и не стоит особых мыслей. С кем бы оно ни было. Именно поэтому, в отличие от многих своих, я выбрал союз с любимым человеком. - А до этого? - А до этого то там, то сям, – с нежеланием уклончиво ответил Адам. - Просто… ну, мне и это интересно. - Да мало интересного. Смертными я брезговал, всегда искал постоянства. Лет на сто хотя бы, - он усмехнулся. – Поэтому находил своих. Но многие из них подверглись людским порокам, а совсем старым это было не нужно вообще. Я искал что-то среднее, а получалось - развлекался и уходил. Я вел себя иначе тогда… ладно, мерзко все это, вообще мне пора спать и ты поспи… и сбегай куда ты там бегаешь по своей нужде. Съязвив, он поднялся по лестнице, не желая продолжать разговор. - Засранец, – по-детски с укоризной бросил ему Крис. - Ну это больше по твоей части. Доскребя на тарелке подгоревшую в огне еду, Крис помыл и убрал все в шкаф, затем стянул с себя футболку, джинсы и повалился на родной прохладный диван. Завтра надо залезть в соседний дом и помыться, думал он, пока пелена сна снова не стала настойчиво одолевать сознание, делая мысли причудливым и нелогичными. На лестнице вдруг послышались шаги. Крис поднял голову и в свете ламп увидел фигуру Адама. Тот был в своей кожанке, ботинках и джинсах, что так хорошо смотрелись на его длинных ногах. Он молча приближался к Крису, а потом его руки в байкерских перчатках легли Крису на торс, обдали непривычным холодом и плавно поползли вверх. Адам поставил одно колено на диван и вел пальцами к обнаженной крисовой груди. Он завороженно смотрел на каждый его мускул, как будто вел с ним интимный диалог, не обращая внимание на ошарашенное лицо Хемсворта. Второе его колено опустилось на диван и бедра легли на ноги лежащего мужчины. А руки, прервав направление, стали отворачивать одеяло ниже пояса. Адам любовался и не торопил события. А потом его руки схватили шнур от очередного музыкального раритета, коих поблизости было масса, накинули за крисов затылок и за шею притянули к его губам, не касаясь. Крис заворожено смотрел и ничего не делал. Он только лишь положил руки на бедра и гладил стройные ноги, пока Адам властно прижимал его шнуром к своему телу. - Ну же, - тихо шипел он, целуя его шею. – Я же дьявольское отродье, накажи меня. Крис поднял руки к обтянутым джинсами ягодицам. Он, с наслаждением голодной собаки, которой бросили кость, сжимал их и подался вперед, когда Адам зовущее потянул его с дивана на кухню. На круглом столе Крис целовал его шею, и медленно снимал куртку, футболку, прикасаясь к белой холодной коже. Адам не давал целовать себя в губы, и уклончиво подставлял шею, ключицы, все свое тело. В свете Луны оно отражалось бледным пятном, которое накрывало большое загорелое пятно тела Хемсворта. Дыхание становилось все чаще, Адам гладил его готовый на все пах и широкую грудь, и вдруг перевернулся, подставляя спину и бедра. - Сними уже, – простонал он, имея ввиду свои джинсы. Крис обвил его руками и стал расстегивать ширинку, лаская руками внизу, целуя любовника в лопатки, доходя по линии позвоночника до границы штанов, которые он спускал все ниже, почти облизывая такую вкусную кожу и такие гладкие ягодицы… Он забыл обо всем и почти не заметил как Адам замер, переставая выгибаться на его ласки. С полной готовностью взять любовника на столе, Крис поднялся к затылку Адама. Руки последнего вцепились в стол, а плечи боязливо сжались к шее, всем видом выражая страх. -Я не могу, – прошептал Адам. Внезапно дверь распахнулась от тяжелого ботинка какого-то панка и в комнату ворвались вчерашние зеваки. Крис вскочил в поту и потянулся за часами. Времени на них он даже не разглядел. Разгоряченное тело еще не успокоилось. Он наскоро натянул штаны и поднялся наверх, не ожидая пока Адам спустится сам. Закат почти исчез, должно быть уже начиналась следующая ночь. Адам сидел спиной на кровати. Граммофон играл старую песню «Trapped by a thing called love». Это была его с женой песня. Рядом с Адамом лежала скрипка и смычок был в его правой руке. - Я не могу, – повторил Адам. Крис застрял на пороге, поправляя штаны. - Слушай, я не понимаю ничего. - Я никогда тобой не интересовался, ты мне нужен был как слушатель. Уезжай завтра, к своим делам, своей жизни, к дорогим тебе людям. - Да нет никого... – пробубнил себе Крис и тут повысил голос. – С чего вдруг такая перемена? Из-за моих дурацких вопросов? Из-за непонятных снов? Я что, храплю во сне или может повторяю твое имя, или неприлично выраж… Адам оглянулся и посмотрел на него злобно. Как будто с этой ночи между ними появилось что-то более интимное. Крис заткнулся на несколько секунд. - Но это же…это же… ерунда! Это глупые сны, - возразил он. Адам убрал иглу граммофона с пластинки, притянул к себе скрипку, зажал её подбородком и коснулся смычком струн. По комнате разлилась красивая музыка и Крис узнал её, узнал в том самом сне, когда они с Адамом пили чай и выглядели счастливыми. Хемсворт не знал, что сказать. Неуклюжий, он замер в дверях комнаты, а потом повернулся спиной и медленно пошлепал по ступенькам. Когда Адам спустился в верхней одежде, Крис задумчиво помешивал в стакане какую-то бурду. Он сидел за тем столом, на котором в несуществующую ночь целовал в забытьи своего несуществующего любовника. Адам поежился. Ни слова не говоря, он закрыл за собой дверь. Во дворе послышались шаги и мерное тарахтение машины с непонятным Крису двигателем. Хемсворт был в замешательстве, а еще он очень устал. Ему было не понятно абсолютно все, только одно время все это его удивляло, а теперь впечатлений было через край и все стало раздражать. Он совсем не понимал, как относиться к Адаму, как с ним теперь говорить, что делать. Быть с кем-то для него раньше представлялось чрезвычайно просто, все было построено на уже сложившихся стереотипных отношениях и поведении, от которых устаешь так же быстро, но хотя бы понимаешь и завершаешь вполне логично. В данном же случае Крис думал, как поступить, и любое его действие казалось ему ошибочным в той или иной мере. Он сидел битый час, когда внезапно отметил, что его организм, измученный перепадами режимов сна, снова тянет его в дремоту. Не доверяя снам в этом доме, Крис хотел выбраться наружу и подышать воздухом, однако веки закрылись, и он так и остался за столом с кружкой пойла, подпирая щеку массивным кулаком. Снова эхом зазвучала музыка и незримое око понесло Криса в спальню. Оно метнулось вверх и показало ему откинутое одеяло и две обнаженные фигуры, спящие друг к другу лицом. Адам открыл глаза и посмотрел на дремлющую Еву: - Знаешь, я люблю тебя очень. - Знаю, – пробубнила полусонная Ева. – Поэтому не даешь мне спать. - И я всегда буду… - Не давать мне спать? - Любить. Он нежно погладил её по руке, а потом она исчезла. И Адам лежал на тех же простынях, уже в халате и уже без неё. Он смотрел вдаль невидящим влажным взглядом и бессильно прижимал к себе её одеяло. И огонек жизни тух в его глазах. Кулак съехал с щеки Криса и тот очнулся, почти упав лицом на стол. Он встал и замер, широким взглядом смотря на Луну. Хемсворт смотрел долго и думал. А затем подхватил куртку и вылетел из дома, не закрыв дверь на ключ. Он быстро шел к куполу детройтского театра, пересекая заброшенные дворы и улицы, автоматически стараясь не отражаться в грязном свете фонарей и не привлекать внимание, как он усвоил всего за несколько дней жизни с вампиром. Он приближался к массивной постройке и кулаки его все больше сжимались в неумолимой решимости. Машина Адама стояла среди развалюх подальше от театра. Теперь Крис замечал её даже за километр. Он двинулся в зияющую черную дыру входа в здание и потом, идя на свет, выбрался к сцене под куполом. Фигура Адама сидела к нему боком. Он держал в руках акустическую гитару, наигрывал что-то меланхоличное и даже не шелохнулся, увидев краем глаза приближающегося Криса. Хемсворт решительно развернул его и впился в сомкнутые губы. Неумело, не задумываясь, а только лишь желая осуществить намеченную цель, он почувствовал прохладу его тонких губ, и насладившись этим, хотел оторваться, ожидая реакции, после которой все поймет. Но тут руки выпустили гитару, которая упала на пол и почти разбилась, и притянули Криса за ворот, а уста разжались и прикусили за губу, языком прося проникнуть в рот. Крис разжал зубы и ощутил прохладу внутри, двигаясь и умирая от наслаждения, чувствовал языком остроту необычных резцов, готовых вырвать его язык с корнем. Он нежно гладил его точеные скулы, погружал пальцы в его волосы и хотел, так хотел дать ему любовь, как маленькую надежду жить в этом неотесанном человеческом мире. Адам забылся, прикрыл глаза и погрузился в ощущения. Он доверчиво прильнул к телу, обняв его наивно, как ребенок, и готов был снова любить, радоваться, переживать и терять. Терять. Предавать. Память тех, кого любил. Адам резко отстранил от себя Криса. - Все, все! – почти крикнул он, странно шевеля губами, как будто не понимая, что за новое ощущение и откуда эта припухлость на них после поцелуев. - Адам… – прошептал Крис. - Уезжай, уезжай... – отчаянно повторял Адам, возвращаясь к своей треснутой гитаре. - О боже! Мне надо повторять, как в этих дурацких мелодрамах? – вскинул руки Крис. - Что ты должен забыть, должен жить дальше? Что не надо думать, что предаешь её память. У тебя есть будущее, Адам! - Я мертвец, у меня будущего нет. И меня это устраивало… Ну это же бред, Крис! Он почти никогда не называл Криса по имени, ограничиваясь «ты»-каньем в разговоре и фамилией на расстоянии. Крис понимал, что так Адам не подпускал его в свое личное пространство, в душу. Крис бессильно опустил руки и сел на край сцены: - А ведь и правда бред… что мы будем делать, что Я буду с тобой делать? От заката до заката просыпаясь с головной болью, пожирая полуфабрикаты и бегая по нужде в соседний дом до конца своих дней?... Отказавшись от своего будущего, слушая по ночам твое прошлое… Он поднял лицо на Адама: - А я бы мог. Наверное, всю жизнь. Небольшое подношение твоей тысячелетней вечной жизни. Адам молчал. Крис поднялся, отряхнул джинсы: - Я починю машину и уеду. Его фигура уходила в темноту выхода, Адам моргал, смотря ему в след, изредка утирая слезы кулаком. Потом он думал о чем-то несколько минут, пока его ботинок ожесточенно крошил раритетный "Гибсон", превращая его в такую же однородную крошку мусора, каким было все умершее и забытое в этом здании.