Ученик фэйери

Затерянные на много лет никем не расчищаемых пустошах развалины круглостенного замка под названием Гойдхилл обильно поливало лучами яркое солнце. Стояла поздняя весна – почти лето, и верткие бронзовые ящерицы то и дело вылезали на старые бревна построек, чтобы хорошенько погреться после былых холодов. Их быстрые движения и бестолковая на первый взгляд суета с долгими замираниями в состоянии подлинного блаженства казались чем-то вроде ритуального танца. Еще бы! Ведь в глубине старинных развалин деревянного замка усилиями брата Гилберта до сих пор бережно сохранялся средних размеров зал, являвшийся Святилищем Драконов. Возможно - дальних родичей тех крошечных существ, что изо дня в день напоминали небесам о былой славе мудрых гигантов одним лишь фактом своего существования. Древний культ вернулся в эти места, и ящерицы казались стражами старой святыни. Как гласило предание, построенной лишь на полтора века позже легендарных времен короля Артура. Утверждали также, что замок выстроил кто-то из потомков его доблестных рыцарей, но… кто знает, как все оно было на самом деле... Внезапно одна из ящерок проворно вскарабкалась на темное сукно сумки, оставленной возле плохо поддающегося гниению огромного дубового бревна. Ощущение прикосновения к лапам и брюшку теплой шерсти было незнакомым, и любопытная рептилия решила во что бы то ни стало осмотреть неведомую поверхность. Она замерла на мгновение, несколько раз потрогала воздух тонким раздвоенным язычком, схватила неосторожного жука, ползущего совсем рядом, и осторожно двинулась туда, где крышка сумки образовывала уютную тень, а тонкое обоняние жительницы развалин уловило почему-то смешанный запах нескольких видов трав. Впрочем, удовлетворить свой интерес великого исследователя ей не удалось. Чуткая земля завибрировала от мягкого прикосновения человеческих ног и новая, на этот раз – движущаяся, тень внезапно накрыла теплую ткань сумки. К заинтересовавшему обитательницу замка предмету явно возвращался его хозяин, а потому ящерица в тревоге поспешила ретироваться обратно в траву. Кто их знает этих гигантов – раздавят, и имя позабудут спросить. …Владельцем сумки оказался мальчишка-подросток. Последние полтора часа он провел в окрестностях развалин. Ловко лазил среди полуобвалившихся бревен, наблюдал за хитроумными “танцами” ящериц, какое-то время пробыл в святилище, но дольше всего просидел возле старой могилы, на надгробной плите которой лишь недавно были вырезаны необходимые имена. Во времена последних двух королей (исключая нынешнего) могила была заброшенной. За появление возле нее легко можно было поплатиться жизнью, ведь здешняя земля скрывала останки тех, кто правил бы страной, не уничтожь пришельцы с севера их всех до последнего. Выжила только Эйслин, будущая королева… Жена Трэйна и мать Айнэна. Но и ее могила теперь тоже находилась рядом с телами родных. Королева Кара и брат Гилберт ухаживали за захоронениями, но больше здесь почти никто не бывал. Лишь весной и в середине лета женщины из нового замка или окрестных деревень приносили букеты полевых цветов, а в остальное время покой мертвых тревожили лишь птицы да ящерицы. *** Он не знал, что время от времени приводит его сюда. Всевозможное обихаживание могил считалось уделом женщин, мужчины имели дело лишь с захоронениями родных. Но эти люди были для него чужими. Поклоняться им, как это делают местные?… Он не видел в этом никакого смысла. Просто приходил и подолгу сидел возле надгробий, думая о чем-то, что не достигало сознания. Ветер шумел листвою над его головой, птицы переговаривались о чем-то в ветвях, а он просиживал здесь часами, иногда даже засыпал, положив голову на колени. Искал и не находил ответа на мысли, которых вроде как и не было. И молчал об этих приходах, ни разу не оказавшись никем замеченным. Сегодня приемыш Верлены собирал травы. Ушел из дома еще до рассвета, пока лежит на полях благодатная роса. Бродил среди деревьев едва ли не до полудня, потом сидел здесь, пытаясь просушить на солнце изрядно промокшую кожаную обувь, и теперь собирался возвращаться домой вдоль извилистого лесного ручья, неторопливо журчащего в недалекой лощине. Дорога знакома, торопиться не приходилось, так что времени поистине было вдоволь – мать редко ждала его к обеду, если дело касалось не будничной крестьянской работы, а таких вот почти что праздных прогулок куда-нибудь. Говорили, что когда-то он из этого самого леса и появился. Вышел, невесть откуда взявшись, на опушку, да и остался в доме одной из крестьянок, которую с тех пор в угоду окружающим именовал матушкой. Родных его, конечно, даже искали, да не просто так, а силами самого короля, но… Концов так и не наши, поиски со временем прекратили и о произошедшем почти перестали упоминать. Ну, живет себе мальчишка и пускай его. Бегает время от времени в замок – так ведь король его там, пускай не сам, а привечает. Книжки всякие позволяет смотреть, с братом Гилбертом разговаривать, к оружию руку примерять. Кто его знает, как дальше обернется? Человек даже своей судьбе не провидец, а уж чужая душа для него – потемки. Выбьется парень в рыцари или учиться куда поедет – ученым человеком станет… Тоже польза! Авось деревню свою не до конца забудет. Кара-то вон – даром что королевой стала – своих никогда не чурается. Ни тех, с кем выросла вместе, ни тех, кто мужу ее королевский престол добыл. Каждого по имени помнит, каждому, если что, помочь старается… Глядишь – и этот будет таким же, хотя… это еще с какой стороны посмотреть. Странный у него характер. Вроде и не неслух, и от работы ни от какой не бегает, и с матушкой почтителен (не то, что некоторые), и старшим не грубит, хотя и не тихоня. Но иной раз взбрыкнет – только диву на него даешься! За “приблуду” там или за “подменыша” так и вовсе кому из сверстников голову разбить может. Да и бьет как-то странно. Без предупреждения. Не на возню, как у мальчишек принято за грудки хватать, а по настоящему – на взрослый манер. Так, чтобы второго удара уже не понадобилось: под дых, по ребрам или в лицо. Даром, что по молодости лет силушки пока на опасное не хватает, а то вовсе, не ровен час – до смерти кого зашибет. Да и глянет порой – тоже мало не покажется: душа в пятки и у взрослых уходит, вот только не все в том признаются. В замке его считали понятливым. Науки какие – чтение, письмо – давались ему без труда, рассказами о былых временах он готов был заслушиваться с утра до вечера. Интересовался и чертежами. Теми, по которым при Айнэне нынешний замок строили, теми, что для восстановления Гойдхилла предназначались, или техники какой – от военных машин до устройства обычной мельницы. Близ замка как раз ветряк собирались строить, а так как в этих местах до сих пор только речными да конными баловались, то чертежи пришлось из других мест выписывать. Вот их-то он и смотрел. Не далее, как позавчера, едва только мать с огорода отпустила. Однако пояснений каких-либо от Гилберта (у которого хранились те чертежи) он не добился, а мастер, который должен был ту мельницу строить, куда-то уехал, поэтому новенькие пергаменты разбирать пришлось самому. Кое-что, конечно, так и осталось непонятным, но общие принципы он уяснил и пообещал себе обязательно найти возможность самому побывать на строительстве деревянного монстра. Своими глазами посмотреть, помочь в чем, если позволят, а там, глядишь, чему и подучиться. Учиться он любил, наверное, больше всего на свете. Новые знания впитывались в него, как в губку, и никогда больше не выветривались из памяти. И плевать ему было на то, касались ли они трав или болезней, истории или давешних чертежей. Вот только крестьянские заботы никак его не задевали. Работать по хозяйству он умел, и действительно никогда от обязанностей своих не отлынивал, но запоминать время сева или еще какой ерунды, укладывать в голове, что с чем сажать и что какое растение любит, было выше его сил, а потому память в этом направлении никак не желала работать. К счастью, на данный момент тягомотная возня в огороде как раз временно закончилась, пашня, заботливо выверенная на недалекой луговине, уже начинала зеленеть, и до окончания месяца забот по дому у него не было почти никаких. Ну, разве что дров наколоть, воды или хвороста из реки-леса принести. Будет время и с мазями-отварами посидеть, и в лес сходить, и в замок или на мельницу-новостройку съездить. Жаль, весной охотиться нельзя, ну, да это и до осени потерпеть может – никуда никакое зверье до той поры не денется. *** Спугнув вышедшего на водопой оленя, мальчишка проворно спустился к знакомому ручью. Прошел вдоль него примерно с четверть мили и на крошечной прогалине у поваленного на склон лощины бревна, сам остановился напиться, да и корешки кое-какие, из поутру собранных, водой промочить, чтоб до деревни, чего доброго, окончательно не засохли. Берег ручья густо зарос по-весеннему мягкой осокой, а у очередной звериной тропы, спускавшейся сюда из основного тисового леса, как будто специально лежала удобная коряга – как раз впору опуститься на колено, чтобы и до воды дотянуться, и одежду не замочить. Что он незамедлительно и сделал, не забыв вытащить из сумки и собранные корешки. Пил долго, т.к. солнце с самого утра действительно палило нещадно, да и ладоням приятно было ощущать долгожданную свежесть воды. Без жадности, но с тем ни с чем не сравнимым удовольствием, с которым пьет речную воду человек, который знает, что в данную минуту некому за ним наблюдать, однако жажду при этом утоляет вовсе не смертельную, а такую, какую порою даже приятно бывает перетерпеть. Закончив, обернулся к тропе, по которой собирался было подниматься из подлеска-лещинника в верховой лес, и невольно замер едва ли не на середине движения, чуть не схватившись за висящий на поясе добротный охотничий нож. Дело в том, что на том самом бревне, мимо которого ему пришлось бы пройти, поднимаясь по склону, сидело существо, к роду человеческому относящееся примерно как речка к печке. То есть похожее, конечно, (в случае речки и печки – исключительно по звучанию), но… На вид – вроде юноша лет восемнадцати. Высокий, худощавый, светловолосый. Лицом… поприятней многих. С длинными прямыми прядями, по-простому откинутыми на спину и не скрепленными ничем – даже полоской кожи, чтоб в глаза не лезли. Одетый в светлую рубашку, замшевые штаны цвета старой оленьей кожи и такую же узкую безрукавку на шнуровке. Длинную или короткую – и не разберешь, когда никогда прежде такой не видел. Рядом – дорожная сумка на длинном ремне вышитая тонкими “нитями” более светлой кожи, из открытого “зева” которой едва виднеется кончик отделанной серебром флейты. Менестрель что ли? Но нет, будь он по специализации кем угодно, человеком он точно не был. Поза, поворот и наклон головы, идеально прямая спина, ничуть не растрепанные (в лесу-то!) волосы и что-то неуловимое в движении светлых глаз. Все в нем говорило о том, что случилось наконец то, чего на памяти людской не происходило уже много-много лет. Житель лесов пожелал встречи с человеком, а вот зачем ему это понадобилось, узнать мальчишке еще предстояло. Тем более что он в жизни поверить бы не смог в то, что незнакомец подошел к нему так близко и шагов его абсолютно не было слышно в густом подлеске орешника. Хотя, если пришелец – действительно не-человек, то это, конечно, многое объясняет. - Привет, - улыбнулся юноша, спокойно, хотя и чуть насмешливо, глядя на собеседника. - Только колдовать не вздумай, - ляпнул мальчишка первое, что пришло в голову. - А что – неужели испугаешься? - Нет, - буркнул тот, - но, думаю, что это вряд ли приведет меня в восторг. - Не любишь фокусов? - незамедлительно последовал новый вопрос. - Фокусов или колдовства? - ловко парировал тот, и незнакомец почему-то счел за благо не продолжать спор. С этого момента начало разговору можно было считать положенным, и мальчишка медленно отошел от ручья, идя, разумеется, в сторону пришельца. Первоначальная реакция его быстро сменилась любопытством. - Покажись, - коротко произнес он, тихо подозревая, что облик юноши не более чем простая обманка. Что-то в нем очень заметно не вязалось с обычным в этих местах представлением о Дивном Народе. Встретившийся с чужаком и сам пока не мог понять, что именно, но насчет обманки уверен был точно. - Представишься – покажусь, - ехидной усмешкой донеслось с недалекого уже бревна. - Тебя как зовут? - Роберт, - привычно ответил тот и, словно в ответ на его слова, внешность пришельца как будто заволокло легким туманом, а всего через мгновение под свисающей, подобно зеленому навесу, веткой орешника появилась высокая стройная девушка, облик которой теперь уже действительно был обликом той, кем она являлась на самом деле. Не изменив толком сложения и цвета волос, она преобразилась в изящнейшее, и в то же время крайне естественное существо, очертания которого ничуть не скрывали тончайшие ткани зеленого с чуть более темной вышивкой платья. Легкая юбка была разделена четырьмя разрезами заметно выше колен, и лишь от плеч до середины бедра тело прикрывало более плотное одеяние, сильно приталенное и отороченное по краю настоящей золотой тесьмой. На ногах девушки красовались мягкие остроносые мокасины (от разрывов в пути защищенные разве что магией), а длинные волосы были привычно убраны в высокий хвост, чуть прижатый у основания шеи двумя тонкими косичками, собиравшими свежевымытые пряди у висков. И что самое удивительное – несмотря на откровенную сказочность и необычность облика (вплоть до знаменитых заостренных кончиков ушей) во внешности ее не оказалось ничего хрупкого или чрезмерно утонченного. Это был образ не изнеженной инфантильности, а существа, вполне способного и оленя на бегу подстрелить, и у костра в дождливом лесу прекрасно выспаться. Вон и длинный лук с колчаном в руках и у бедра появились… - Ну что – доволен? Или еще что показать, чтобы ты разговаривать со мной начал? - Хватит, - признался мальчишка. - Лучше имя свое назови. А то неудобно как-то. Особенно, если тебе разговор со мной нужен… Я, конечно, могу и “эй ты!” попробовать, но тебе не понравится. Фэйери невольно усмехнулась: - Рискуешь грубить Древним? - и, не увидев реакции на угрозу, смягчилась. - Хорошо, если хочешь, зови меня Лисенком.