Братские узы

Тепло - первое, что чувствует Чунхон, когда постепенно выбирается из объятий сновидений. Ещё он чувствует накаченные руки на своей талии, которые, несмотря на свою силу, обнимают его с такой нежностью и заботой. Ему не хочется просыпаться, возвращаться в холодную жестокую реальность, а хочется остаться в этой полудрёме, когда умиротворение и искажение окружающего мира твои друзья. Но организм играет против него, неприятно напоминая о себе. Голова гудела, отдаваясь болью в висках, а во рту была неприятная кислая слюна, вызывавшая рвотные позывы. За всеми последствиями отходника до Чунхона, наконец-таки, дошло, что он лежит с каким-то человеком, а возбуждённый член, что упирался в его попу, свидетельствовал о том, что этот человек – мужчина. Чунхон нервно сглотнул скопившуюся слюну и недовольно поморщился от её вкуса. Он осторожно, чтобы не разбудить незнакомца, проверил рукой, на месте ли нижнее бельё, и, нащупав на бёдрах резинку родных боксеров, облегчёно вздохнул. Так громко, что от неожиданности прикрыл ладонью рот, в страхе разбудить мужчину, что обнимал его со спины. Он сильно зажмурился, когда тело рядом с ним зашевелилось, а руки притянули его ещё ближе к накаченной груди. Чунхон ещё больше ощутил возбуждённый член у себя на попе, отчего лёгкий румянец смущения окрасил его щёки. - Давай ещё так немножко полежим, хорошо? – охрипший после сна голос Ёнгука раздался возле уха Чунхона, щекоча мочку уха пухлыми горячими губами. Дыхание перехватило, а по телу пробежался рой мурашек, концентрируясь где-то внизу живота. Чунхон облегчённо выдохнул, расслабляясь в родных тёплых объятьях, и удобно устроился на подушке, пытаясь вспомнить, что вчера произошло и как он оказался в одной кровати с братом, благо, что в нижнем белье. Хотя, признаваясь самому себе, ему было бы куда приятней проснуться в его объятьях после бурной ночи. Пытаясь заставить работать уставший больной мозг, он нахмурился, отчего на переносице между бровей легла маленькая морщинка, и попытался вызвать воспоминания в голове. Всё было в тумане, с обрывками и искажениями, словно антенна не может поймать нужную частоту и передать на экран картинку в хорошем качестве. Воспоминания начинали барахлить на третьей стопке соджу, постепенно с каждым разом ухудшаясь, а под конец вообще принося одну пустоту. Единственное, что он помнил, так это то, что какой-то незнакомец предложил ему уединиться. Это воспоминание и голос так ярко вспыхнули в голове, как свет фар в тёмную ночь, что Чунхон в страхе открыл глаза и невольно сжался. Кровь стыла в жилах, а тело пробрала мелкая дрожь. Боясь вспоминать остальное, как маленький ребёнок боится бабайку под кроватью, Чунхон сильнее прижался к Ёнгуку и накрыл его руку своей, желая сейчас, чтобы его утешили и сказали, что это кошмар, больная фантазия и ничего из того, что он вспомнил, не было, что всё хорошо. - Что-то случилось? – Ёнгук опёрся о подушку, согнув руку в локте, и пристально всмотрелся в лицо брата, не убирая вторую ладонь с его чуть накаченного животика. - Ничего, - голос подвёл Чунхона, выдавая его с головой. Он со страхом и беспокойством глянул в карие добрые глаза Ёнгука и натянул до подбородка одеяло, пытаясь скрыть своё смущение и потерянность. - Не бойся ты, - неправильно поняв брата, Ёнгук откинулся на спину, отодвинувшись от Чунхона, и долгим задумчивым взглядом уставился в потолок. – Не было между нами ничего, - и чтобы объяснить странное пробуждение, механическим голосом продолжил: - Ты вчера изрядно надрался, так что там же и отключился. Я привёз тебя домой, дотащив твою бесчувственную алкогольную тушку до спальни. И так как ты раньше не был против совместного сна, я решил остаться с тобой, - думая и даже в глубине души надеясь, что Чунхон ничего не помнит о прошлой ночи, приврал Ёнгук. На самом же деле ему было куда спокойнее, чувствуя близость брата и осознавая, что с ним всё в порядке. От того, что брат отстранился от него, заняв вторую половину кровати, Чунхон почувствовал себя брошенным. Он физически ощущал одиночество, что тут же заменило приятное тепло колющим холодом. Ему не хватило решимости нащупать под скомканным одеялом руку брата и сжать её, показать, как сильно нуждается в нём. Они около получаса лежали молча на кровати, каждый думая о своём, чувствуя, как расстояние в несколько сантиметров между ними на самом деле было большим и непреодолимым. - Думаю, стоит позвонить Чонопу и узнать, как он, - первым нарушил тишину Ёнгук, поднимаясь с кровати. Чунхон с нежностью и лёгкой грустью рассматривал его и тут заметил побитые костяшки, покрытые засохшей кровью. - Хён, что это? – в ужасе спросил Чунхон, в считанные секунды подлетая к брату и беря за руки, аккуратно проводя большими пальцами по ссадинам. – Больно? - Ничего особенного, - незаметно поморщился от боли Ёнгук, осторожно высвободив свои ладони из рук Чунхона и спрятав их за спину. – Ты лучше иди душ принимай, а то пахнешь не очень, - и, потрепав Чунхона по голове, начесав чёлку на лицо, вышел из спальни, оставляя блондина в озадаченном положении. Чунхону ещё больше захотелось узнать, что же произошло прошлой ночью. Приятная прохладная вода обдала измученное тело Чунхона покалывающими иголочками, приносящими облегчение. От шума воды и расслабленности, растекающейся по всему телу, мысли медленно приходили в порядок, а мигрень постепенно утихала. Казалось, он приходил в норму, но неожиданное воспоминание разрядом тока ударило подсознание, вызывая боль где-то глубоко внутри. «Прости меня!» - слова Ёнгука яркой кричащей афишей высветились на внутренней стороне века, отчего ноги Чунхона подкосились. Он не понимал, явь это или сон, но голос брата и тепло его губ были такими реальными, что он невольно дотронулся до своих губ, ощущая на них всё ещё не исчезнувший вкус. От этих странных оборванных воспоминаний, что вихрем проносились в голове, становилось дурно. Всё больше вопросов возникало у Чунхона, а любопытство, растущее из самых недр души, требовало удовлетворения. Вернувшись через полчаса в свою комнату, Чунхон застал в ней свежего, приведённого в порядок брата. Это немало удивило его и смутило, но, не подавая вида, он демонстративно прошёлся в одном полотенце, что грозилось слететь с бёдер, через всё комнату и открыл шкаф. - О чём хочешь поговорить? – без каких-либо вводных слов спросил Чунхон, сам собираясь расспросить брата о вечеринке. И, может быть, о поцелуе, если, конечно, определится с тем, явь это или больная алкогольная фантазия. Ему не хотелось выглядеть дураком, если это окажется неправдой. - Какой ты проницательный, - вскинув бровью, отозвался Ёнгук, любуясь телом Чунхона, по которому стекали капельки воды. Ему хотелось вылизать каждый сантиметр этого тела, пометить его, чтобы никто больше не смел посягать на его Чунхона. Он горько улыбнулся своим мыслям, отмечая тот факт, что Чунхон никогда не будет его. - Какой есть, - буркнул Чунхон, придерживая одной рукой полотенце, а второй ища подходящую домашнюю футболку. - Я звонил Химчану, - невзначай бросил Ёнгук, пытаясь поймать Чунхона в ловушку, чтобы тот сам раскололся. Он несильно поддался вперёд, пытаясь уловить хоть какую-то заминку в действиях младшего. И эта заминка не заставила себя долго ждать, удовлетворяя мысли Ёнгука. Чунхон напрягся, секунду поколебавшись, а рука на мгновение замерла в нескольких сантиметрах от найденной футболки. Все волнующие мысли о том, что же произошло ночью, мигом улетучились, а на их место пришли другие, не менее занимательные и горькие. Он мысленно посчитал до десяти, глубоко вздохнул, собрав всё своё самообладание в кулак, и с сарказмом спросил: - А разве не Чонопу ты собирался звонить? - Сам начнёшь, или мне из тебя клешнями вытягивать? – облокотившись о спинку кровати и скрестив руки на груди, проигнорировал сарказм младшего Ёнгук. - Зачем начинать, если Химчан тебе всё рассказал, - огрызнулся Чунхон, натягивая футболку. Держать себя в руках не получалось, раздражение и злость вырывались наружу. - Я хочу услышать от тебя версию того, что ты увидел той ночью… - Я понял. Вы встречаетесь, – оборвал на полуслове Чунхон, сжимая руки в кулаки. Ёнгук в ответ только прыснул, прикрывая рот ладонью, что ещё больше взбесило младшего. - Не вижу ничего смешного! – гневно гаркнул Чунхон, краснея, как рак. Он резко развернулся и направился к выходу, но горячие нежные пальцы брата сомкнулись на его запястье и потянули к кровати. Не ожидав такого, Чунхон плюхнулся в объятья Ёнгука и на мгновение замер, удивлённо распахнув глаза. - Дурачок, - сквозь тихий смех, прошептал ему на ухо Ёнгук, обнимая крепче. - Да пошёл ты! - рявкнул Чунхон, пытаясь вырваться из цепких объятий, но, пометавшись и побив брата кулаками, понял, что это бесполезно, и оставил попытки что-либо предпринимать, расслабляясь в родных объятьях брата, в которых он всегда чувствовал себя хорошо и умиротворённо. - Успокоился? – Чунхон несильно мотнул головой в знак согласия и положил свою щёку на плечо Ёнгука, обвив его талию своими руками и скрепив их в замок, приготовившись слушать объяснения Ёнгука. - Не знаю, с чего ты это взял, но твои выводы меня смешат до колик в животе, - Ёнгук нежно поглаживал Чунхона по спине, отчего тот чуть ли не мурлыкал, и прикоснулся своими губами к его плечу, в попытках сдержать очередной смешок. – Встречаться с Химчаном? Да такое злейшему врагу не пожелаешь, - не выдержав, хохотнул Ёнгук, получая в ответ недовольное шипение. – Мы с ним близкие друзья и иногда помогаем друг другу. Помнишь, я тебе говорил: несмотря на то, что ты кого-то безответно любишь, тебе всё равно нужно человеческое тепло и осознание того, что ты кому-то нужен? - Чунхон снова несильно кивнул головой, вспоминая тот тёплый вечер. – Химчан был именно тем человеком. Он принимал весь удар моего нелегкого характера и безответной любви на себя, лишь бы помочь мне сдержать данное самому себе обещание. - Какое обещание? – тихо спросил Чунхон, словно боясь нарушить воцарившуюся атмосферу и где-то внутри себя облегчённо вздыхая, что Ёнгук никак не связан с Химчаном, кроме как дружбы. - Ни при каких обстоятельствах не показывать свою любовь тому человеку, что пленил моё сердце, - спокойно ответил Ёнгук, чувствуя некий страх, что Чунхон может догадаться о его чувствах. Хотя считал это маловероятным, так как он не хотел верить в слова Химчана, вселяющие маленькую надежду на то, что чувства взаимны. - А вдруг этот человек любит тебя, ты об это не подумал? – попытался отстраниться Чунхон, чтобы лучше видеть глаза брата, но крепкие объятья Ёнгука не дали ему это сделать, даже стали ещё сильнее, хотя, казалось бы, сильнее уже некуда. Чунхон понял, что так брату говорить куда легче, чем изливать душу, открывая при этом глаза. Ведь недаром говорят, что они зеркало души. - Это невозможно, - выдавил Ёнгук, возобновляя поглаживания по спине и пытаясь сдержать навернувшиеся слёзы. Осталось два дня до приезда матери, а это значит, что сегодня последний день, когда они могут без каких-либо стеснений открыть друг другу душу. Потом всё станет на свои места и каждый наденет свою маску, играя предназначенную ему роль. - Почему? – Чунхону не нравилось, каким тоном говорил Ёнгук, ему казалось, что он прощается с ним или ставит точку в этой затянувшейся истории. Ему казалось, что, проснувшись завтра, он не застанет брата рядом с собой. От мыслей, что Ёнгук может исчезнуть из его жизни, Чунхон сильнее обнял его, грозясь задушить и сам задохнуться, уложил на кровать, скатившись на бок, но не расцепив объятий, и уткнулся ему в плечо. - Потому что у этого человека светлое будущее, и мне не хочется осквернять и рушить его своей любовью. И тем более, зачем ему такой старик, как я, который не может позаботиться ни о себе, ни о нём. Из-за меня у него появилось много проблем, частые перепады настроения, потеря покоя. И когда-то, давно, он высказался, что будет безумно рад, если я обзаведусь семьёй и детьми, - вспоминая тот тёплый вечер перед отъездом, когда он с Чунхоном гуляли по парку, любуясь ночным городом. В тот момент Ёнгук был счастлив и несчастлив одновременно, именно в тот момент, сам не зная, почему, он пообещал себе никогда не раскрывать своих чувств перед этим мальчишкой. От нахлынувших воспоминаний к глазам подступили слёзы, и одна слезинка, полная горечи и отчаяния, скатилась по виску, скрываясь в растрёпанных волосах. Звенящая тишина повисла в комнате, нарушаемая тихим тиканьем часов. Ёнгук задумчиво вырисовывал на плече младшего замысловатые узоры, а когда очнулся от своих дум, заметил, что Чунхон погрузился в сон, пуская слюни на его футболку. В его уголках глаз стояли солёные капельки слёз, красиво блестя в тусклом свете светильника. Ёнгук аккуратно указательным пальцем вытер их, поправив белую чёлку, освободился из его цепких объятий, заботливо накрыл одеялом и вышел из комнаты, надев на себя маску любящего хёна и задвинув ноющую боль и вырывающуюся любовь в укромные уголки подсознания. Осталось потерпеть всего лишь два дня, потом будет легче, обманывал себя Ёнгук, в глубине души понимая, что легче уже никогда не будет.