Огнем и железом

Домик, куда её поселили на время, использовался для хранения запасного белья и, в общем-то, представлял собой просто очень большую кладовку, в которую уместили кровать и освободили немного пространства для ходьбы. Свет попадал через маленькие пыльные окошки у потолка, стены были обложены башнями из подушек и одеял. Можно было валяться и не бояться, что кто-то зайдет. Как и странная уверенность, что одеяло спасет от чудовища под кроватью темной ночью, подушки вокруг создавали ощущение безопасности и защищенности. Было время завтрака, и Наташа облизала ложку, которой только что съела миску манной каши. В дверь вдруг постучали, и когда она тихонько отворилась, на пороге появился Клинт с виноватым лицом. Оглядев его, Наташа спросила, что он натворил, и тот пристыжено повернулся боком, продемонстрировав порванный по шву рукав рубашки. Цокнув языком, Романова отложила посуду и позвала к себе. Клинт развязал по пути шнурок кожаного жилета и послушно присел рядом. Выудив из фартука катушку с приколотой иглой, Наташа вставила в неё нитку. — Давай я сам, — потянувшись за иглой, предложил Бартон. — Ну тебя, — незлобно возразила Наташа. — Знаю я, как ты сам. Потом ходишь как дурачок с кривыми швами. День на улице был солнечный, ветреный, по небу плыли кучевые облака, и в комнате становилось то ярче, то темней, когда они закрывали солнце. Пока Наташа делала быстрые ровные стежки, Клинт прислушивался к странной, какой-то волшебной тишине. Он молчал, и Наташа слишком хорошо его знала, чтобы не обратить внимание на понурый задумчивый вид. Когда она закончила, то оторвала нитку и спрятала её вместе с катушкой обратно в карман фартука. Убрав волосы с лица за ухо, Наташа положила ладонь на его щеку, и Клинт повернул голову, заглянув ей в глаза. — Тебя что-то беспокоит? — вполголоса задала вопрос Наташа. — Я люблю тебя больше жизни, — выдохнул Клинт, дотронувшись до её руки на своём лице. — Не хочу, чтобы моя девочка была здесь. Я как плохая примета. — Ты не виноват ни в чем, — поцеловав его и обняв за шею, сказала Наташа. — Не век же нам так жить. А я с тобой хоть на край света, ты же знаешь. Они теснились вместе на маленькой кровати, прижимаясь друг к другу, делясь теплом губ. Дыхание на шее, ласковые поцелуи, его сильные родные руки, вены на запястьях, мышцы под загорелой кожей – её пьянили его прикосновения. Вытянувшись, Наташа забралась сверху, положив голову на подушку, и Клинт продолжил её целовать, оглаживая спину. Погрубевшими от тетивы кончиками пальцев он гладил её бедра под толстой тканью юбки. А тому, что Бартона не было видно на завтраке, никто не придал большого значения.

***

Сначала Тони подумал, что это обычные тетради. Какая-нибудь ерунда типа учетных книг. Но, взяв одну, развязав и открыв кожаную обложку, Тони понял, что это дневники. Он узнал небрежные капитанские, не соединенные между собой линиями буквы (признак аналитической предрасположенности ума). Все книги, которые были здесь, Старк уже прочел, поэтому забрался на кровать и принялся листать находку. Наверное, это было не очень хорошо – читать чужой дневник путешествий. Но они не были заперты или спрятаны, лежали в прикроватной тумбочке стопкой. К тому же, Тони было скучно, и занятий, кроме как немножечко покопаться в спальне капитана, в которой ему довелось побыть, он не нашёл. А политики «запрещено всё, что не разрешено» Старк никогда не думал придерживаться. Тони встал сегодня раньше и успел уйти обратно в комнату до того, как Стив проснулся. Кажется, он ничего не понял, ну, по крайней мере, Тони на это от всей души надеялся. Не то чтобы он был на него зол, – верблюжье одеяло тому доказательство – но потраченные вчера вечером нервы Тони едва ли планировал спустить ему с рук. Когда Тони лежал рядом с ним, еще не уснув, ему хотелось пододвинуться ближе к широкой спине, дотронуться совсем чуть-чуть. Но он одернул себя, чтобы, упаси боги, не показаться излишне нежным. Стив записывал дату в дневнике, а под ней пару-тройку строк о самом главном. Порой просто: «Закончилась мука. Нашёл чью-то колоду карт. Выбросил к чертовой матери». И так три-четыре дня, а потом он, видимо, причаливал куда-то. Писал Роджерс черным мелом и рисовал тоже им. Просматривая один толстый лист за другим, Тони задерживался, когда попадались чертежи, быстрые наброски, очертания берегов, кораблей, растений и животных. Каждый из них занимал целый лист, и вокруг лишь бывали подписи со стрелочками. Редко попадались рисунки бессмысленные, вроде бурунов, растушеванных по краям. Тони не осуждал его – скука бывает и в море. «Подлатали корабль, пополнили запасы... выправленное плечо ноет... Нужно возвращаться домой! Обычно неделя на суше – и хоть на стены лезь, как хочется в море, а сейчас... Вот птица перелетная зачем-то же возвращается в родные края? Так и я, инстинкт, просто знаем мы, что нужно домой. А дом – это не здание. Это люди. Наверное, поэтому я как никогда хочу вернуться – есть, ради кого». На обратной стороне тетрадного листа был портрет, и Тони узнал себя. Без усов и бородки, но это был он. Губы были плотно сжаты, волосы еще спадали на лоб, а глаза нарисованы с особой детальностью, будто стоило хоть чуть-чуть здесь напортачить, то всё пошло бы прахом. Рассмотрев рисунок, Тони аккуратно перевернул страницу, стараясь не придавать этому значения. Он вроде как обижен, хотя, если по правде, находить поводы для этого всё сложнее и сложнее. Да и сама причина тоже не очень: чтобы обидеться на предупредительность, нужно сильно захотеть. Исписано было еще страницы четыре, но Тони на этом закрыл дневник и положил на место. Сев на кровати, он устало выдохнул, будто задерживал дыхание, взъерошил короткие волосы на голове. Он слышал, как открылась входная дверь, шаги по коридору. Стив заглянул в комнату осторожно, но, увидев, что Старк не спит, вошёл в комнату, не боясь шуметь. Тони состроил кислое выражение лица, осмотрев его с ног до головы, подпирая голову рукой. — Чего? — злопыхательски произнес Старк. — Сидеть тоже нельзя? Я не знал. Огласи, пожалуйста, весь перечень, чтобы я был в курсе. Роджерс не был удивлен, но всё же не ожидал, что его с порога да с утра пораньше встретят в штыки. Он хотел спросить, что Тони хочет на завтрак, а вообще пытался заставить себя предложить ему прогулку верхом, чтобы всё обсудить с глазу на глаз, но выражение лица, которым его встретили, напрочь убило надежду на положительный ответ. Старк сложил руки на груди, когда ему не ответили, и продолжал сверлить его нетерпеливым взглядом. — Я пропущу это мимо ушей, предполагая, что тебе плохо спалось на новом месте, — подойдя, Стив нагнулся ближе к его лицу. — Но я никому не позволю с собой так разговаривать. Так что следи за своим языком. «Интересно, кто меня заставит?», — хотел было огрызнуться Старк. Вдруг послышался взволнованный оклик, и непроизнесенные слова повисли в воздухе. Повернувшись одновременно с Тони в сторону дверного проёма, Стив тут же направился туда. Тони прислушался, но никаких скандалов не раздалось. В гостиной стоял взвинченный солдат и смотрел на капитана, с серьезным видом читающего послание в руках. Выглядывая из коридора, Тони пытался понять, что случилось, и сердце тревожно кольнуло, когда Роджерс опустил свиток и решительно произнес: — Найди лейтенанта Барнса, объявляйте общую тревогу, выдвигаемся сейчас же. Посланник кивнул и убежал прочь. Кинув свиток на стол, капитан быстро прошёл в другую комнату, и Тони отмер, последовав за ним. Он отворил большой шкаф, в котором оказалась амуниция. — Что случилось? — растерянно спросил Тони. — Ётуны пересекли границу около Скалистых берегов, — надевая нагрудник, быстро ответил Стив. — Принц Тор просит помощи. Он быстро облачался в доспехи. Звук, когда Роджерс вложил меч в ножны, и отрезвлял, и вселял страх. Закрепив щит со звездой посередине на спине, он проскользнул в проёме мимо Старка. Только когда тот ушёл на улицу, Тони рванул с места. — Стой! — крикнул он, успев догнать его. — Ты-ты не можешь просто... Хочешь сказать, что сейчас просто уйдёшь, а мне сидеть здесь и...

«... волноваться за тебя».

— Ты всегда был волен уйти! — воскликнул Стив, и добавил спокойней. — Я лишь просил тебя не сбегать. Вокруг поднялась шумиха, солдаты одевались на ходу, всех лошадей выводили из стойла. Поднялась пыль, откуда-то слышались приказы Барнса, ржание лошадей, переклички. Тони смотрел на капитана перед собой, в горле отчего-то пересохло. — Ты не будешь моим, — сказал Стив, не в состоянии больше ждать, — но ты ничьим быть не сможешь. Так пусть же это будет мне утешением. Ты можешь уйти. Надеюсь, не видя меня, ты будешь счастливее. С той же горькой отчаянной честностью в глазах Стивен сделал шаг и, обхватив его лицо руками, поцеловал. Это было не то теплое ощущение, не такое нежное, губы у капитана полные, твердые, прекрасные; Тони закрыл глаза, поднял руки, но ладони упали со скользких наплечников. Это был поцелуй-обетование, поцелуй-прощание. Позади подвели капитанскую лошадь, та заржала, и Роджерс отстранился, а Тони хотелось потянуться обратно к его губам, но, взглянув в последний раз, Стив прыгнул в седло. На его боевой клич выстроились только что собранные всадники, и они поскакали к открывшейся герсе. Тони смотрел ему вслед, и хоть все вокруг продолжали собираться, быстро скакали мимо него вслед за капитаном, мир вокруг будто потускнел. Краем глаза он видел, как Наташа пыталась удержать Клинта за руку, как тот что-то сказал ей, но она запротестовала, замотав головой. Схватив колчан и лук, Клинт поцеловал её и побежал в ту сторону, где садились на лошадей, а она заплакала, прикрывая рот ладонью. В суматохе никто не обратил внимания, что Тони вывел лошадь, ту самую, которую ему дарили на восемнадцатилетие. Он мчался прочь так быстро, что ветер высушивал слезы, выступившие почему-то в уголках глаз.