Предел для двоих

      На следующее утро после помолвки Киоко уехала к себе в маленький домик. Ей нужно было побыть одной. Вечер накануне выдался ужасным. Но ночь, вернее, её остаток был ещё хуже. Уже не в первые, находясь в объятиях любимого, девушка замечала, что в мыслях он не с ней. Собственные размышления уносили его куда-то далеко. После изнурительного секса, позволяющего им снять напряжение, уже под утро Тсуна наконец-то заснул. Казалось бы, измученная событиями предыдущих дней девушка тоже бы должна была заснуть крепким сном, но размышления не давали ей покоя.       Она видела, насколько измучался Тсуна с момента отъезда Хранителя Урагана. Все это видели. Но только она замечала, насколько сильно. Последнее время в ночном бреду с губ любимого всё чаще слетало имя Гокудеры. По мере того, как гасла надежда на возвращение последнего, Савада старался всё крепче держать себя в руках. И только круги под глазами от бессонных ночей выдавали его внутреннюю борьбу с самим собой. И Киоко не знала, что для него было хуже, эти белые ночи или ночи, проведенные в бреду. Некрепкий, беспокойный сон, когда тело уже просто не могло продолжать бодрствовать, не приносил отдыха и не давал успокоения. И смотреть на эти тщетные попытки Тсуны, держать всё под контролем, для неё уже было невозможно.       Савада ответил на её вопросы лишь однажды и больше не возвращался к этой теме. Он предпочитал игнорировать свои собственные проблемы. Только в отличие от ситуации с Гокудерой ранее, теперь он делал это абсолютно осознанно.       «Игнорирование — решение для трусов», — сказал как-то Реборн. Но что если произошедшее настолько болезненно, что по-другому у Тсуны просто не получалось?       По прошествии времени девушка стала мечтать только об одном, чтобы всё вернулось на свои места. А для этого должен был вернуться Гокудера.       Уже утром она решила, что настало время с ним поговорить. По слухам, он всё ещё жил в доме отца. Она не могла не удивляться этому, потому что всё знали, что это последнее место на земле, где Хранитель хотел бы быть. Что же такого натворил Тсуна, что Хранитель предпочел находиться в том ненавистном ему доме, лишь бы не быть здесь? Киоко терялась в догадках. Но всё происходящие странности служили подтверждением слов Реборна. Видит бог, как ей не хотелось в это верить, но время, которого прошло уже предостаточно, всё расставило по своим местам. И ждать уже дальше не имело смысла. Да и повод вроде бы появился. Ещё когда они с Тсуной только начали встречаться, Хаято в шутку сказал:       — Теперь мне ещё и шафером придется быть.       Тсуна усмехнулся:       — А ты сомневаешься в собственной кандидатуре?       — Нет, — ответил Гокудера.       — Тогда договорились, — сказал Савада и протянул ладонь для рукопожатия.       Хранитель пожал её, скрепляя договор, и пообещал быть шафером у них на свадьбе. А он из тех, кто выполняет свои обещания. По крайней мере у Киоко есть повод приехать, чтобы напомнить ему об этом.       Добралась она, как ни странно, быстро. Сельские автобусы ходили хорошо. Что скорее расстраивало её, чем радовало. Потому что всю дорогу девушка подбирала слова, но так и не смогла придумать ничего стоящего. С чего начать столь непростой разговор, она не знала. Да и захочет ли вообще Гокудера с ней говорить. Ведь он не зря не объявлялся всё это время, значит, не хочет никого из них видеть. А в то, что он ушёл навсегда, Киоко даже теперь отказывалась верить.       Привратнику она представилась скромно, своим девичьим именем, ни словом не намекнув на новый статус невесты босса Вонголы, и попросила о встрече с Гокудерой. Киоко ожидала отказа и очень переживала. Она думала, ей скажут, что его сейчас нет, или что он навсегда уехал из поместья, или даже что он не хочет её видеть. Несколько минут, в течение которых отсутствовал привратник, показались ей вечностью. Ладони вспотели. И девушке было за это стыдно. Если она так волновалась сейчас, то как же будет разговаривать с Хаято.       Но вот вернулся привратник. Он связался с господским домом, доложил о гостье и сказал, что её готовы принять.       Киоко была приятно удивлена и даже немного приободрилась. Путь до дома она преодолела по гравиевой дорожке. У входа её встречал сам хозяин поместья — Алессандро Романо. Хаято был похож на своего отца гораздо больше, чем ему бы хотелось. Если, конечно, убрать все кольца и цепочки и добавить несколько десятков лет. А так те же черты лица и статность фигуры. Вот только волосы чёрные, как вороново крыло, с проблесками серебреных нитей, классическая модельная стрижка и глаза не светлые, как у Хранителя, а тёмно-карие. Он с интересом наблюдал за её приближением.       — Здравствуйте, сэр, — вежливо поздоровалась Киоко.       — Здравствуйте, юная леди, — он грациозно наклонил голову в характерном жесте и представился: — Алессандро Романо к вашим услугам.       — Сасагава Киоко, — представилась в свою очередь девушка и, не сдержавшись, усмехнулась. — Рада знакомству.       Взгляд его тёмных глаз стал ещё более заинтересованным.       — Взаимно, но позвольте узнать, чем вызван ваш смех? — поинтересовался хозяин дома.       Он был одет в строгий костюм в полоску тёмного цвета, даже несмотря на то, что сейчас была середина лета и стояла удушливая жара. Девушка в лёгком летнем платье, не располагающем к официальности, могла бы почувствовать неловкость в его присутствии, но ничего подобного не произошло. Отсутствие всякого высокомерия и приветливый красивый голос, не говоря уже о привлекательной внешности, располагали к лёгкому общению. Но Киоко была уверена, что он может быть и другим.       — Хаято очень на вас похож, — заметила девушка. — Вот хотя бы этим характерным жестом.       — А ещё чем? — он улыбнулся и, спустившись на несколько порожков, протянул ей руку, помогая подняться на крыльцо перед домом.       Девушка приняла помощь, честно признавшись при этом:       — Если Гокудера отбрасывает своё высокомерие и заносчивость, то становиться очень милым молодым человеком. Жаль только, что случается это крайне редко, — она немного грустно улыбнулась и добавила уже бодрее: — Но он и так популярен у девушек с самой школы.       — Разумеется, — согласился мужчина, с довольным видом кивая головой, — ведь он мой сын. А после добавил немного тише: — Хоть и не желает им быть.       Девушка опустила взгляд, ей было известно отношение Гокудеры к отцу. Иногда ей казалось, что оно уже не изменится.       И вновь отголоски сомнений дали о себе знать. Ведь отец долгие годы пытался наладить с ним отношения, и всё напрасно. Гокудера был упрям и не умел прощать. А ещё он очень верный. Хранитель долгие годы оставался рядом со своим драгоценным Джудайме, даже несмотря на то, что ненавидел мир мафии и всё, что с ним связано. Он был верен своей привязанности и своему обещанию. Но то, что произошло между ним и Тсуной, смогло изменить положение вещей. И теперь Гокудера не хотел больше видеть семью Вонголы, значит ли это, что он останется верен своим новым убеждениям.       Голос собеседника вывел девушку из тяжких раздумий:       — Но, к моему счастью, родословную невозможно изменить.       — Это верно, — согласилась Киоко.       — Но мой сын считает по-другому. Его острый ум нашёл иной выход из ситуации, — горько заметил Алессандро. — Он считает, что может просто забыть то, что я его родной отец.       — Но это же глупо, — возразила девушка.       — Для нас с вами может и да, а он настроен вполне серьезно. И пока у него неплохо получается. Начал Хаято с игнорирования. Наверное, думает, что если очень долго кого-то не замечать, то со временем о нём можно и забыть.       Киоко тяжело вздохнула. Этого она и боялась.       — Он даже фамилию сменил ради этой цели, — ещё больше удивил её собеседник.       — Да? Разве это фамилия не была дана ему с рождения? — удивилась девушка.       — Нет. Несмотря на то, что он провёл детство в поместье, в нашей большой семье, опекунами его являлись родители матери. Хаято всегда винил меня в её смерти и даже не пытался это скрывать. Пока был ещё маленьким, неоднократно высказывал мне это в лицо, но потом прекратил и замкнулся в себе, — Киоко слушала очень внимательно его слова, и, заметив её явную заинтересованность, мужчина продолжил:       — Он так ненавидел мою фамилию, данную ему при рождении, что достигнув двенадцатилетнего возраста, уговорил своих опекунов позволить ему сменить её. Они не были против, ведь внук хотел взять их фамилию, то есть фамилию их дочери. Поэтому в Японию он приехал уже с другими документами. И могу поспорить, что тебе об этом было неизвестно.       — Да. Хаято никогда не рассказывает о своём детстве, — призналась девушка.       — Я не удивлен. Подозреваю, что он и его пытается забыть, — заметил Алессандро Романо. — Но не будем о грустном. Теперь, когда я немного удовлетворил ваше любопытство, ответьте и вы на мой вопрос, что привело невесту Десятого босса Вонголы в мой дом? — Алессандро жестом предложил Киоко войти в дом.       — Я бы хотела повидаться с вашим сыном, — неуверенно произнесла Киоко.       — И полагаю, он не разделяет вашего желания, — понимающе улыбнулся мужчина, открывая перед девушкой тяжелую дубовую дверь.       Засмущавшись, Киоко задержалась на пороге.       — Извините. Думаю, вы правы, и я нежеланная гостья. Но все мы так давно его не видели и ничего о нём не слышали, что очень волнуемся.       — И вы, значит, у нас будете послом доброй воли от семьи Вонголы? — видя замешательство девушки, Алессандро легонько взял её под локоток и, закрыв за ними дверь, провёл внутрь.       — Что-то вроде того, — кивнула Киоко, соглашаясь со словами хозяина дома.       — Что-то рановато вас работать на семью заставили. Насколько мне известно, вчера только помолвка состоялась, — он улыбнулся ей, и здесь, с более близкого расстояния, стали видны морщины в уголках его глаз.       — Да, так и есть, но я здесь по собственной воле, — девушка с интересом рассматривала окружающий интерьер, пытаясь отвлечься от охватившей её нервозности.       — Поздравляю, — сердечно произнёс Алессандро Романо, — и тем и с другим. Быть может, хотя бы вам удастся растормошить моего сына. Хотя нет, скорее привести его в чувства, потому что тормошит он и сам себя неплохо. Носится как угорелый по округе на своём мотоцикле, радует, что хоть шлем не снимает. Думает, это скроет его присутствие.       Он был обаятельным, галантным и красивым. Киоко легко могла себе представить, что он пользуется популярностью у женщин. И так к этому привык, что не понимает отказов. Так было и с мамой Гокудеры. Эти размышления навеяли грусть, что было ей сейчас совсем не нужно. Сама она считала, что дети не должны судить родителей за ошибки молодости, но у Гокудеры было иное мнение на этот счёт. А она должна была помочь любимому. Ей предстоял важный разговор, и не стоило его откладывать.       — Спасибо, — поблагодарила девушка. — Вы меня простите, если я безотлагательно встречусь с вашим сыном?       — Прощу, если вы напомните ему об этом.       — Обязательно, — пообещала девушка.       Он кивнул в знак признательности.       — Тогда поторопитесь, пока не растеряли всю решимость.       — Неплохая идея, — улыбнулась Киоко, продолжая стоять на месте.       — Надеюсь, у нас ещё будет возможность пообщаться, — выразил надежду Алессандро.       Она уже молча кивнула.       — Сын в домике для гостей живёт. Выйдите через чёрный ход, потом через двор напрямик и дальше не заблудитесь, — подсказал мужчина.       — Спасибо, — ещё раз поблагодарила Киоко и направилась в указанном направлении вглубь дома.       — Киоко, — напоследок окликнул её Алессандро.       — Да? — она обернулась.       — Дайте мне знать, как он там поживает, — голос его смягчился и дрогнул.       — А вы разве сами не знаете, — она не смогла скрыть удивления, так хорошо написанное на её лице. Это показалось ей странным.       Ведь они всё же жили в одном поместье. И Гокудера находился в гостях у отца. Можно было быть чуть более благодарным. Но Хаято таким не был. Девушка подумала о цели своего визита. Она уже почти не сомневалась, что он не захочет с ней разговаривать, но попробовать всё же стоило.       — Нет. Он со мной не общается, — ответил Алессандро. И Киоко могла бы поспорить, что в его голосе звучало смущение.       Значит, в их отношениях так ничего и не изменилось за эти полгода, что Хаято жил в поместье отца. Это плохо.       — Хорошо, — пообещала девушка и поспешила дальше.       Сразу за двором начинался парк, он был огромен, но домик для гостей она увидела, как только вышла из двери. Если смотреть прямо, то взгляд упирался в его очертания вдалеке. Приличное расстояние, должно быть, устраивало строптивого отпрыска.       Киоко пошла в нужном направлении, стараясь двигаться быстрее, не теряя бодрости. Она не позволяла себе любоваться окружающей красотой, вновь начав лихорадочно подбирать слова, которые упрямо не хотели подбираться. Вот уже и крыльцо. Девушка преодолела несколько ступеней и постучала в дверь. В домике для гостей царила тишина. Неужели он даже дверь не откроет. Киоко, конечно, ожидала презрительного выражения лица, но это уже слишком.       Немного помявшись, она снова постучала, чувствуя возрастающую неловкость.       Вдруг её кто-то окликнул. Киоко обернулась и увидела рабочих, которые подстригали живую изгородь, обозначающую границы парка. Они что-то кричали ей и махали руками. Девушка была вынуждена подойти к ним поближе, чтобы разобрать слова. Но совершенно напрасно. Они говорили на итальянском, эмоционально жестикулируя руками. Жестами они указывали на какое-то строение неподалеку. Из всех слов она узнала только «сеньор Гокудера».       Киоко поблагодарила их кивком головы и отправилась в указанном направлении. Она не имела представления, что это за строение, похожее на старый сарай, но, возможно, она найдёт в нём Хаято.       Деревянный сарай оказался гаражом. Гокудера возился там с мотоциклом. Киоко увидела его издалека в распахнутые ворота. Он был занят и не обратил внимания на её приближение. Девушка остановилась в проёме, ожидая, когда он заметит её.       Ощутив чьё-то присутствие, Хаято поднял на неё взгляд.       — Киоко?! — в его голосе сквозило удивление.       Она ожидала неприятия с его стороны, но, пожалуй, Хранитель был даже ей рад.       — Здравствуй, Хаято, — пытаясь скрыть волнение, сказала Киоко.       — Здравствуй, — поприветствовал он.       Они молча смотрели друг на друга, как будто вся правда стала вдруг очевидна, и притворяться дальше не было больше смысла. Они любили одного и того же человека, и с этим было уже ничего не поделать.       Киоко вдруг подумала, что получается на самом деле, она пришла с ним договариваться.       Просто так он не вернётся. Нужно что-то предложить взамен. Как там сказал Реборн, что если Хаято вернётся, то не будет снова стоять в сторонке. Он будет претендовать на внимание Джудайме. А так как Гокудера признался Тсуне, то это уже будет внимание другого рода. Значит, ей придётся делить любимого с Хранителем.       В голове зашумело от этой страшной логики.       — Не ожидал меня увидеть? — она прошла внутрь.       — Да. Я удивлён, — ответил Гокудера и вернулся к своему занятию.       — У тебя новое увлечение? — она кивнула на мотоцикл, с которым возился Хаято.       — Скорее хорошо забытое старое, — пояснил он.       — Не слышала об этом, — удивилась девушка.       — А я никому и не говорил, — сказал Хаято с усилием что-то то ли закручивая, то ли раскручивая, Киоко не поняла, из-за спины было плохо видно.       Разговор прервался. Она не знала, что добавить, потому что слов так и не подобрала, а он, видимо, не хотел ничего объяснять. Киоко неловко переминалась с ноги на ногу, понимая, что лично для себя, для своего женского счастья, она не хочет возвращения Хаято, но ради Тсуны, даже не ради благополучия семьи, а ради своего любимого, она должна была попробовать. Ведь любовь это и есть личная бескорыстная заинтересованность в счастье другого человека. Поэтому она осталась на месте, несмотря на испытываемую неловкость.       — Я оставил своё увлечение вместе с домом отца, — вдруг сказал Гокудера.       Девушка даже вздрогнула от неожиданности.       — Даже странно, что здесь всё сохранилось по-старому, — добавил он.       — В смысле? — поддержала разговор девушка.       — Я был очень удивлён, когда, вернувшись назад, спустя столько лет обнаружил всё на своих местах: тот же старый деревянный гараж, свой мотоцикл, запчасти и инструменты, — он усмехнулся сам себе и, похлопав по бензобаку, добавил. — Ты представляешь всё это теперь раритет. Стоит дорого, и деталей не найдешь, хоть на заказ вытачивай.       Гокудера говорил страстно и увлечённо. По интонациям его голоса можно было понять, что ему это занятие очень нравится. Киоко стало интересно, почему он оставил своё увлечение, но она не спросила, боясь его перебить. Вся эта тема, связанная с отцом, была для Хранителя болезненной, он редко говорил о чём-то подобном. И она сомневалась, что даже Тсуна знал что-то об этом. Поэтому видеть Хаято в поместье отца, спокойно занимающегося любимым делом, было для неё в диковинку. Киоко хотела как можно больше услышать от него, чтобы лучше понять.       — Ты ожидал, что будет по-другому, — поинтересовалась Киоко, стараясь поддержать его рассказ.       — Я был уверен, что он всё выбросил, — пояснил Хаято,— а сарай снёс, построив очередную оранжерею для своей очередной жены.       — Быть может, ты дорог ему, поэтому он ждал твоего возвращения и берёг твои вещи, — нерешительно предположила девушка, уже предвидя реакцию Гокудеры.       И не ошиблась. Тот раздражённо передернул плечами, будто такое объяснение ему не казалось разумным.       — Скорее руки не дошли. Так будет более правдоподобно.       — За столько-то лет? — удивилась Киоко.       С Хаято всегда было сложно общаться. По крайней мере ей. Вот и теперь, приехала поговорить об одном, а затронули совсем другой не менее сложный вопрос. Говорить с ним сейчас, как идти по минному полю.       Он немного помолчал, как будто раздумывая над её вопросом.       — Да, лет прошло немало, — задумчиво произнёс Хаято.       Как ни странно, реагировал он лучше, чем она ожидала.       Поместье было настолько ухоженным, что деревянный гараж выделялся на общем фоне, как бельмо на глазу. Киоко была уверена, что его сохранили специально. Да и её разговор с отцом Хаято подтверждал это. Он ждал возвращения своего блудного сына, несмотря на всю неприязнь, что тот ему выказывал. И вот не было бы счастья, да несчастье помогло. Гокудера всё же вернулся.       — Знаешь, а я не удивлена. Тебе всё это очень идёт. Мне кажется, динамит и мотоцикл неплохо сочетаются, — заметила Киоко.       Гокудера усмехнулся.       — Разве что так. Не думаю, что Ури понравится рёв мотора.       — А ты её ещё не катал?       — Нет. И не собираюсь, — откликнулся Хаято.       — Боишься быть подранным? — улыбнулась девушка.       — Ага, — кивнул Гокудера.       — Она может, — согласилась Киоко, вспоминая, сколько раз обрабатывала царапины на теле Хаято, когда тот ещё никак не мог найти подхода к своему оружию из коробочки.       — Это точно, и поверь мне, лучше её нрав не стал, — пожаловался Хранитель.       — Ты, наверное, уже и динамитом пользоваться разучился, — пошутила девушка.       Гокудера потянулся за другим ключом, пряча улыбку.       — Разве можно разучиться дышать?!       Инструменты лежали на полу, разложенные на куске брезента. Нужный ключ был ближе к противоположному краю от Гокудеры. Киоко подала ему нужный инструмент, обратив внимание на руки Гокудеры. Он всегда старался следить за своими руками. Нет, конечно, обходилось без маникюра, и запах пороха победить не удавалось, но в целом всё выглядело лучше, чем теперь. Техническая грязь въелась под ногти и в трещины на коже. Очевидно, Хранитель много времени проводил в своей мастерской.       — Спасибо, — поблагодарил Гокудера. — Так зачем ты приехала?       — Сама не знаю, — честно ответила девушка и взобралась на деревянный табурет, стоящий неподалеку.       — Вот как? — он снова улыбнулся.       Киоко подумала, что это не свойственно Хаято, так много улыбаться. Обычно он чаще хмурился, да и вежливым никогда не был, разве что с Тсуной. И было что-то во всём этом не так. Потом она поняла, что его улыбки были грустными, чувства не отражались в красивых глазах Хаято.       — Возвращайся, Хаято, — вдруг сказала Киоко.       Наступила неловкая пауза. Он молчал, раздумывая, что ей ответить, а она не знала, что ещё ей стоит добавить. Это была её главная просьба. За этим она сюда и пришла.       — Я думаю, это не в твоих интересах, — наконец произнёс Гокудера и поднял на неё проницательный взгляд. В нём не было издёвки, только одно понимание. Как это ни странно, он понимал её чувства, но не понимал действия. Зачем ей это? Для неё же лучше, если он не вернётся.       — Наверное, ты прав, — осторожно ответила девушка, — но он, — Киоко не смогла заставить себя произнести имя любимого, — так изменился за время твоего отсутствия.       Гокудера замер на несколько мгновений, потом с трудом поборов навалившееся оцепенение, вернулся к своей работе. Он так старался заставить себя не думать о Тсуне, и в некоторые промежутки времени ему это даже удавалось, что теперь каждое упоминание о Джудайме вызывало ненужные болезненные воспоминания.       Не выдержав его молчания, Киоко пояснила:       — Хаято, я вижу сейчас в тебе то же, что и в нём. Изменения. Вы оба изменились, а я не хочу этого. Я хочу, чтобы всё, осталось по-прежнему.       — Меняемся? — тихо, не оборачиваясь, переспросил Гокудера.       — Да, — кивнула девушка, не задумываясь над тем, что собеседник её не видит. — Вы сами на себя не похожи. Исчезла его терпимость и понимание, он остаётся объективным только благодаря ответственности перед семьёй. А где твои эмоциональность и раздражительность? Спокойный, рассудительный и понимающий Гокудера — это же ненормально. Это будто и не ты вовсе.       Она говорила тихо, но эмоционально жестикулируя руками, буквально заставляя себя сидеть на месте. Волнение, охватившее её, рвалось наружу.       — И его я не узнаю тоже. Даже когда он меня обнимает, я чувствую, что мысленно он далеко…       Киоко смолкла, заметив, как напряглись плечи Хранителя.       Гокудера не знал, что ей ответить. Быть может, именно его несдержанность и стала всему виной. Значит, пора с ней заканчивать. Он прав в своём решении, и Киоко должна уйти.       — Мне, кажется, что у вас всё и так хорошо. Вон какой репортаж о состоявшейся помолвке сняли. Ожидается, что сама свадьба будет событием десятилетия, — Хранитель неопределённо махнул рукой, как будто прогоняя девушку. Несмотря на то, что говорил он спокойно, в его голосе чувствовалась горечь.       — Ты же знаешь журналистов, они обожают освещать подобные мероприятия, но им никто не скажет правды. Что это вынужденная мера, что так мы решаем проблемы семьи и отвлекаем пристальное внимание от твоего отъезда, — попыталась объяснить Киоко, не позволяя ему так просто от себя отмахнуться.       — Но не всё же было неправдой? Вы давно должны были пожениться, — с некоторой иронией в голосе возразил Хранитель.       Он перестал возиться с мотоциклом, просто сидел и бесцельно водил ключом по металлу, ожидая её ответа.       Ему всегда было интересно, почему они откладывали свадьбу. Да, поводы, конечно, находились и всегда весьма важные. Но если ты любишь человека и хочешь быть с ним вместе, вас ничто не должно останавливать. И потом одно другому не мешает.       — Нам не было необходимости торопиться, — настаивала на своём Киоко, повторив заученную фразу.       Сейчас, она была даже рада, что Хранителю было не видно её лица. Потому что на нём были написаны сомнения, которые она испытывала по этому поводу. Алессандро был прав, она не умеет скрывать свои мысли и чувства, но она не хотела, что бы их видел Хаято.       — А зачем всё время откладывать? Или ты в чём-то не уверена? — даже не видя её лица, он чувствовал неуверенность в её голосе. Он узнал это чувство, потому что сам был хорошо с ним знаком.       — Да в общем, незачем, — тихо ответила девушка, снова робея от его настойчивости.       Она не хотела говорить ему, что всегда испытывала беспокойство по этому поводу, неуверенность в чувствах любимого. Сколько бы раз Тсуна не доказывал ей свои чувства, пока рядом находился Гокудера, она продолжала волноваться.       — Значит, всё к лучшему, больше не будете откладывать, — словно подтверждая свою правоту, заключил Гокудера.       — Но нам нужен шафер. И им должен быть ты, — объявила девушка, радуясь, что Хранитель перестал настаивать на объяснениях, и она может сменить направление их беседы.       — Вовсе не обязательно, — Гокудера открутил какую-то деталь и отложил её в сторону вместе с ключом, потом поднялся и принёс другую похожую, снятую со стены. — Я слышал, Занзас тоже выразил желание, — он стал прилаживать новую железку на место открученной.       — Занзас — это совсем не то. К тому же ты нам обещал, или ты забыл? — как-то по-детски сказала Киоко.       Он задумался, прокручивая по привычке перстни на пальцах, потом ответил, что-то вспомнив:       — Это было так давно. Мы были детьми.       — Ну и что. Обещание есть обещание, — настаивала девушка.       — Значит, забудь про него, — посоветовал Хаято, а потом добавил: — И я забуду.       — Ты жесток, Хаято, — отчаявшись, сказала Киоко, — ты предлагаешь нам забыть большую часть жизни. Ведь вся эта часть связана с тобой.       — Люди расстаются рано или поздно. И для тебя будет лучше, если рано, — спокойно пояснил Гокудера.       Девушка смотрела на него, слушала и не узнавала. Пока он игнорировал её, повернувшись боком, у неё была возможность рассмотреть его получше. Гокудера похудел. Это она заметила ещё раньше. Колец на пальцах поубавилось, зато девушка заметила проколотые уши и край татуировки, выглядывающей из-под рукава футболки. Но с чем не мог смириться её взгляд — это была короткая стрижка. Гокудера подстригся. Он срезал свои прекрасные пепельные волосы, которым Киоко так завидовала.       Нательная живопись, прокалывание частей тела, новая стрижка и новое увлечение. Так ведут себя люди, которые хотят о чём-то забыть и начать жизнь заново. Общаясь с Хранителем, она уже почувствовала его решительность и уверенность в собственной правоте.       Не зная, как дальше продолжить разговор, она спросила, позволив взять верх своему любопытству:       — Ты теперь и телевизор по утрам смотришь?       Киоко даже представить себе такое не могла. Не хватало только очков и пледа. Да ещё, может быть, кресла-качалки. Воображение живо нарисовало ей эту картину, и девушка не смогла сдержать улыбку.       — Да, есть такое, — кивнул он.       Потом она подумала, что когда её саму мучили душевные переживания, вместе с ними приходила бессонница. И тогда промучившись целую ночь напролёт, по утрам она включала телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься. И засыпала под его звук.       — Иногда это даже бывает полезно, — сказал Гокудера. — Узнаёшь много нового, — прервавшись, он достал из заднего кармана пачку сигарет и закурил.       — Например? — уточнила девушка.       — Например, что ты напрасно волнуешься. Всем и так очевидна сплочённость семьи вокруг молодого босса Вонголы. В репортаже как раз и говорилось, насколько чувствовалось единение семьи на торжестве по поводу столь важного события, — он смолк, и кончик его сигареты засветился чуть ярче при новой затяжке.       — Но если уж ты заговорил о сплоченности семьи, то позволь напомнить, что ты являешься её частью, — она спустилась со стула, подошла поближе и добавила: — И это ничто не изменит.       — Уже нет, — категорично возразил Хаято.       — Это не так. Я тебе уже говорила, что невозможно просто взять и сделать, чтобы тебя не было в наших жизнях, как это пытаешься сделать ты, — эмоционально высказалась Киоко.       — А что плохого в том, чтобы начать всё заново, чтобы двигаться дальше? Может те изменения, о которых ты говоришь, не так уж и плохи. Может это как раз то, что должно было произойти, но не происходило, потому что я цеплялся обеими руками за то, что давно стоило отпустить, за того, от кого давно стоило уйти.       Мысли, высказанные Гокудерой, настораживали девушку, но она слушала, не перебивая, надеясь лучше понять его.       — Каждый человек меняется. И чтобы стать лучше, он должен расти и совершенствоваться. А одно без другого невозможно. Так что, думаю, всё к лучшему. Просто настало время двигаться дальше, — он смолк, закончив свою речь.       Она стояла достаточно близко, чтобы разглядеть выражение глаз Хаято. Его правота была приправлена грустью. Он верил в то, что говорил, но пока не смирился. А значит, возможно, у неё ещё был шанс переубедить его.       — Может ты и прав, если перемены были бы в лучшую сторону. Но в вашем случае это не так, — не согласилась с ним Киоко.       — Хочешь сказать, что рассудительность и уравновешенность мне не идут?       Киоко обошла мотоцикл. С другой стороны одна на другой лежали несколько старых автомобильных шин. Она присела на них, не задумываясь о том, что наверняка испачкает платье, заглянула Гокудере в лицо и сказала:       — Но это же не так. Это не ты. Ты сам на себя не похож. Как может тебе идти то, что делает тебя другим?       Избегая её взгляда, он ответил:       — Меня это устраивает. Я не хочу возвращаться к старому, потому что презираю некоторые свои черты и поступки, — слова его звучали правдиво и горько.       Слушая его, Киоко всё больше убеждалась в собственной правоте:       — Невозможно изменить собственную суть. Можно научиться больше понимать жизнь, лучше разбираться в людях, но нельзя изменить черты характера, они делают тебя таким, какой ты есть. И друзья любят тебя таким, какой ты есть, — девушка говорила искренне и быстро.       — Тц, любят? — Гокудера поднялся и направился к выходу. — А может мне этого не нужно?       Он остановился в проёме открытых ворот, достал новую сигарету и закурил, вглядываясь вдаль. Там за границами парка тянулись бесконечные виноградники. Семья Хаято имела винный бизнес среди прочего. С маленьким заводом, большими погребами и огромными бесконечными виноградниками. Конечно, всё это было лишь прикрытием мафиозной деятельности.       — Не нужно? — переспросила девушка, чувствуя раздражение.       За последние несколько дней она стала видеть ситуацию в ином свете. Она бы могла быть более объективной и разумной, если бы это не касалось её напрямую. Просто жить, ни о чём не заботясь, прикрывая глаза на чужие чувства и проблемы, было бы проще. Но так было раньше. А теперь, когда затишье закончилось, и грянула буря, она оказалась в самом её центре. И рада была бы отойти, но не могла. Поэтому сейчас ей хотелось схватить Хранителя за грудки и хорошенько потрясти. Основные черты характера не меняются и упрямство Гокудеры — это его суть.       — Раз не нужно, зачем тогда уехал? — напрямую спросила Киоко, решив, что хватит ходить вокруг да около.       Гокудера понял её намек. Нет, она не издевалась над ним, она знала, почему он уехал на самом деле, потому что так и не дождался взаимности.       — Хватит с меня уже любви! Хватит, Киоко, я так больше не могу. И тебя я не могу понять. Какой смысл тебе звать меня обратно? Или ты настолько уверена в Тсуне, уверена, что он не воспринимает мои чувства всерьёз, что не видишь в моём возвращении угрозы? Ты, поиздеваться, что ли, приехала? — Хранитель поддерживал её прямоту, но не мог позволить издеваться над своими чувствами, даже теперь, по прошествии времени, ему была дорога память о них.       Не совсем понимая причину его внезапной агрессии, девушка поспешила с ответом, разумно предположив, что он её неправильно понял:       — Нет, всё как раз наоборот. Я прошу тебя вернуться, потому что во мне нет этой уверенности. Думаю, что Тсуна сам не уверен в своих чувствах. Изменились ли они или просто прояснились, я не знаю, но что-то не даёт ему покоя. Он замкнулся в себе с момента твоего отъезда и не желает это обсуждать, — Киоко смолкла, поражаясь сама себе, она всё-таки призналась в своих сомнениях и ни кому-нибудь, а их виновнику.       Абсурд, но может хотя бы это заставит его изменить свою точку зрения.       — В любом случае ты должен хотя бы поговорить с ним, — закончила девушка.       Гокудера затушил окурок о пачку сигарет и выбросил его в сторону.       — Ты не понимаешь, о чём просишь, и не знаешь, о чём говоришь. Зачем тебе это?       — Затем, что я люблю его и не могу видеть, как он страдает, — подчеркнула очевидное Киоко.       — Вот блин, — прошипел себе под нос Гокудера. Разволновавшись, он поднял руку, пытаясь привычным движением поправить волосы, которых не было.       Он столько всего изменил в себе, стараясь забыть Саваду Тсунаеши, а чувства почему-то не менялись. Хаято не особенно удивился, поняв, что для него всё осталось по-прежнему, этого и стоило ожидать. Оставалось одно — игнорировать. И у него это вполне неплохо получалось, пока не приехала Киоко и не привязалась к нему, не зная всей истории.       «Может, стоит её образумить, назвав вещи своими именами?» — подумал Хаято и сказал:       — Ты хотя бы понимаешь, что я тоже люблю его. И страдает он тоже по моей вине. Так зачем мне возвращаться? И зачем ты лезешь в чужие отношения? — грубо спросил Гокудера.       Но Киоко сегодня было так просто не унять. От переживаний она была уже сама не своя.       — Потому что вы, как два упрямых барана, не можете разобраться с ними сами. А то, что ты любишь его, я и так знаю, — она выкрикнула ему это в лицо и смолкла ненадолго, потом добавила, но уже тише: — Не стоит считать меня уж такой наивной дурочкой. Или ты думаешь, что я ни о чём не догадывалась?!       Гокудера впервые посмотрел на ситуацию с её позиции и впервые ощутил себя третьим лишним. Это не она лезет в чужие отношения, а он всегда мешался у неё под ногами, претендуя на её любимого. Теперь уже было сложно сказать, доверяла ли она ему или просто не брала в расчёт его чувства, но он предал её, предал Джудайме. Он поступил подло, силой взяв то, что ему не принадлежало. И снова угрызения совести всколыхнулись в нём, заставив отвести взгляд.       Не зная, как истолковать его молчание, Киоко сказала:       — И раз уж ты признаёшь, что это ваши отношения, то возвращайся и разберись с ними сам.       — И что дальше? Как ты себе это представляешь? Как мы будем жить друг с другом рядом? Как? Или так далеко ты не заглядывала? — его начинала злить её наивность.       — Ты думаешь, тебе одному плохо? Ты хотя бы представляешь, сколько мужества мне понадобилось, чтобы приехать сюда, чтобы решиться на этот разговор с тобой, чтобы говорить тебе подобные вещи.       — Да, представляю. И именно поэтому, совсем тебя не понимаю.       — Тебе больно? Но что хуже, когда тебе не отвечают взаимностью, или когда ты знаешь, что твой любимый любит не только тебя одну. Что чувства, которые принадлежали только тебе, теперь ты вынуждена делить с кем-то другим. А может, они и не принадлежали тебе полностью никогда. Может быть, твоей всегда была только половина.       Её слова всколыхнули в нём безумную надежду. Слова о чувствах Джудайме, может ли быть, что они у него есть по отношению к своему Хранителю? Это было пределом его мечтаний, до того, как он запретил себе мечтать.       — Ты можешь себе представить, каково с подобным мириться женщине? Осмыслить, принять, понять. И всё это за короткое время без лишних объяснений.       Так что не тебе одному плохо, Хаято. Всем нам: и тебе, и Тсуне, и мне. И с этим надо что-то делать.       Он хотел, чтобы Киоко ушла, потому что она принесла с собой мучительную надежду, которая была ему не нужна. Хаято всё уже для себя решил.       — Это глупо, Киоко. Надо просто перетерпеть, и всё наладиться. Раз и навсегда. Ситуация складывается в твою пользу. Поэтому просто пользуйся этим. В любви надо быть эгоистичной, — Хаято даже не смотрел на неё, произнося эти слова.       Киоко чувствовала всю безысходность сложившейся ситуации, диалог зашёл в тупик. Она была с ним откровенна, она сделала всё, что могла, но этого оказалось мало. Поэтому теперь она просто молча стояла, не зная, как ей быть.       Видя её нерешительность, Гокудера добавил:       — Уходи, Киоко, и будь с ним счастлива. Я не вернусь, это и есть лучший выход для всех нас.       — Не знаю, что там между вами произошло, но если я смогла прийти к тебе, смирившись с неизбежным, то и ты сможешь вернуться. Хаято, ты же никогда не был трусом, так почему бежишь теперь? Вернись, если не насовсем, то хотя бы чтобы поговорить, — рука девушки легла на его запястье.       Гокудера почувствовал слабое пожатие. Потом она развернулась и вышла. Глядя ей вслед, он думал о том, что в каком-то смысле она его понимала. Хрупкая наивная Киоко сейчас была сильнее их обоих.       Гокудера не попытался её остановить, ничего не сказал вслед, мёртвой хваткой удерживая рвущуюся наружу надежду. Пусть уходит. Он не вернется. Так правильно. Так должно быть.       Девушка шла, не разбирая дороги. В глазах её блестели слёзы. Больше она ничего не могла сделать, только плакать от бессилия.       Хаято почему-то решил, что Тсуна будет без него счастлив. И не хотел ему в этом мешать. А человека, который думает, что он поступает так или иначе во имя счастья любимого, переубедить невозможно.       И как заставить их встретиться, чтобы поговорить, Киоко не знала.