I need a doctor

      Однокомнатная тесная комнатушка, которую Хаято снимает на хуй-пойми-какие-деньги, не особо уютна. Нет, она нихрена не уютна, и, господи помилуй, Гокудера когда-нибудь лично сожжет её.       Привычные серо-голубые стены встречают одиночеством. Тесная прихожая, не-любимое пианино в этой тесной прихожей, и подрывник снова пытается протиснуться между стеной и музыкальным инструментом боком, опять царапая кожу на спине. Слегка застревает где-то посередке, каким-то чудом вытаскивает табуретку, садится на нее и небрежно открывает крышку пианино, покрытую пылью. Гокудера вздыхает, фортепьяно он все же любит больше.       Тонкие пальцы накрывают клавиши, слегка надавливая на них. Хаято дрожит. Дрожит от воспоминаний, но в себя в руки и начинает играть что-то непонятное. Тихая, медленная мелодия раздается в квартире, пальцы то быстро, то медленно бегают по клавишам. В квартире то гремит раскат грома, разбиваясь о тишину полупустых комнат, переливаясь в тихое и мирное звучание утреннего леса, который вмиг оборачивается в печальные волны, бьющиеся в агонии о бездушные скалы, то раздается …       Хаято резко захлопывает крышку пианино. Опирается на нее локтями, зарываясь пальцами в пепельно-белые волосы. И рыдает.       Рыдает так, как не рыдал … никогда. Воспоминания душат его своими холодными пальцами прошлого. Как звали его учительницу по фортепиано? Маму? Ее имя на вкус было, как ванильное мороженое, пахло оно свежестью гор и от него веяло прохладой. Он не помнил. Как бы отчаянно он не пытался вспомнить, но не мог.       Уже не мог.