Всё, что делается во тьме, выйдет на свет

Две недели казались вечностью на Колдфронте. Электричество дважды отключалось в разгар худшей метели, что Медик видел в своей жизни, а запасные генераторы работали только в половину мощности. Снайпер почти замёрз в собственной комнате, и это бы случилось, не подскажи Подрывнику интуиция проведать его. Все были укутаны с ног до головы, даже Поджигатель носил плотную куртку с меховым капюшоном, который наполовину закрывал его и без того закрытое лицо. Разведчик, несмотря на браваду и разговоры о «закалённости настоящими Бостонскими зимами» всё время проводил у камина или обогревателей, стуча зубами и сунув ладони в подмышки. Только Пулемётчик оставался прежним. Он носил длинные рукава вместо привычных футболок, и Медик заметил пару вязаных шерстяных носков Снайпера, видневшихся под сапогами, но это всё, что он предпринял. Бедняга Инженер был на грани своих способностей, пытаясь заставить здание функционировать. Кроме неисправных генераторов и старой проводки, также была необходимость предохранять трубы от замерзания и разрыва. Он поручил Поджигателю спайку крупнейших и наиболее важных из них с помощью периодических залпов огнемёта, что чернило металл сажей и наполняло всю базу запахом пропана. Видя тёмные круги под глазами техасца, Медик, наконец, сжалился и подробно объяснил хитрости сохранения котельной в рабочем состоянии посредством регулировки рычагов давления до состояния, близкого к перегрузке. Оно станет нормальным после, сказал он, однако не сказал, откуда ему это было известно. Техасец просто смотрел на него скрытыми за толстыми стеклами очков глазами и кивал. Всем им спалось немного легче этой ночью, когда рёв утих и появилось тепло. Метель бушевала на протяжении трёх дней и ночей, удерживая Красных и Синих на своих базах. Бои пришлось остановить. Солдат и Подрывник были пойманы за запуском снежков на поле боя и затащены внутрь раздражённым Пулемётчиком. Медик предписал горячий чай и куриный бульон всем, кого застал с мокрым носом. Время, когда он не был занят измерением температуры надувшихся взрослых мужчин или убеждением Разведчика, что "нет, это не обморожение", Медик проводил в своей комнате, пытаясь сохранять тепло и продуктивность. Последнее было проблемой. Однако сохранять тепло было нетрудно, пока в его постели находился Шпион. Француз был очень увлечён идеей давать и брать. Око за око, равноценный обмен и тому подобное. Он хотел информацию. Он хотел факты, детали и маленькие лакомые кусочки, которые, как он верил, дали бы ему представление о том, что происходило в голове Медика. Они выработали негласное правило. Чем больше Медик рассказывал, тем больше удовольствия получал. Шпион в итоге всегда был удовлетворён, так или иначе. Было странно говорить о своей семье, которая была, к сожалению, одной из любимых тем Шпиона. Давно похороненные, как и сама семья, эти воспоминания подавляли его. У него не было времени на сантименты, и слишком много времени прошло, чтобы он мог ещё скорбеть. Он рассказал Шпиону изменённую версию истины. Он рассказал ему о детстве в Штутгарте, заботливом отце и строгой матери. Медик был младшим из трёх детей и единственным сыном. Его Mutter была великим покровителем искусства, хотя сама не обладала талантом. Она жила через своих детей, подталкивая их к творческой деятельности и выступала в роли сурового критика. Его старшая сестра была танцовщицей. Балерина, которую отправили в самую престижную академию танца, какую семья могла себе позволить. Воспоминания Медика о ней были, в лучшем случае, туманны. Стройная, серьёзная девушка, которая передавала ему сладости под обеденным столом и держала за руку в церкви. Он сказал Шпиону, пребывая в запутанном тумане удовольствия и меланхолии, что она умерла молодой. Он не сказал, как это произошло. Он не сказал, что он, тогда восьмилетний, был тем, кто нашёл ее, и что это был первый раз, когда он видел столько крови. Что он потерял сознание и не ел неделю, в то время как его отец прятал слёзы в молитвах, а мать стала добавлять больше опиума в вечерние порции хереса. Шпиону не следовало это знать. Медик не хотел думать об этом. Средняя сестра была художником. На пять лет старше него, с тараканами в голове и щелью меж передних зубов, всегда улыбчивая, она выступила против ограничений, что наложило на неё общество. Она жила полной жизнью и умерла в бездетном браке, в окружении друзей, которых обрела в путешествиях по всему миру. Медик не смог встретиться с ней, пока она была жива. Он не мог позволить ей увидеть его лицо. Молодое и гладкое лицо, тёмные густые волосы, яркие, ясные глаза, не тронутые годами. Она бы не поняла. В любом случае, у него не было достаточно времени на объяснения. По настоянию матери Медик изучил игру на скрипке, которой владел и по сей день. Штайнер, когда-то принадлежавший его прадеду, был надёжно заперт в футляре на складе, пока он не чувствовал себя в настроении играть. Шпион спросил, была ли правдой информация в досье. Был ли он вдовцом. Медик признался, что был. И когда Шпион спросил о его жене, Медик взял его за затылок и трахал его рот, пока он не начал задыхаться, вцепившись в бёдра доктора, когда тот кончил ему в горло. Они не говорили больше той ночью. Медик не хотел говорить об Ильзе. Она тоже не поняла. Иногда Шпион перешагивал границы их соглашения или задавал вопросы, на которые Медик не мог ответить без лжи. О его работе до Красных, о том, когда он прибыл в Америку, о том, как долго знаком с Администратором. Голос Шпиона был всегда спокойным, и он всегда ждал, пока не думал, что Медик слишком наслаждается, чтоб заметить, в какую сторону идёт разговор. Однако, когда он напрягался или отказывался отвечать, француз быстро снимал напряжение поцелуями, отвлекал прикосновениями и шёпотом обещаний. Они могли бы жить, как будто ничего не случилось. Как будто не было никаких условий и никаких секретов, ждущих во тьме. Медик знал, чего хотел Шпион. Какая информация его на самом деле интересовала. Но эта игра, это чередование мелких деталей и постыдного удовольствия, была куда проще, когда они делали вид, что не играют вовсе. Это было безопаснее. Хотя Шпион и не знал, но так было безопаснее для них обоих. Француз никогда не оставался на ночь. Он стучал в дверь Медика или позволял себе войти беззвучно, и игра начиналась. Когда они оба, удовлетворённые, тяжело дышали, он удалялся в маленькую ванную и приводил себя в порядок перед тем, как молча одеться и пожелать спокойной ночи. Вне зависимости от времени, вне зависимости от того, насколько холодно было на базе, он всегда оставлял немца спать в одиночестве. И тот не знал точно, что чувствует по этому поводу. В дневные часы он не забывал про условия Шпиона. Внимание. Этого он хотел, даже если в небольшом количестве. Просто небольшое подтверждение того, что было между ними, того, что они разделяли под покровом ночи. Верный своему слову, Медик делал всё возможное для того, чтоб выполнить просьбу француза. Случайно прикоснуться, пройти мимо вплотную в раздевалке, сесть рядом за обедом, выполнить сверхлечение перед матчем. Простые жесты. И, насколько он мог судить, большего от него не требовалось. Выполняя своё обещание, Шпион оставлял Медика одного в нерабочее время и уходил, если его просили. Немец был очень благодарен за это. Ему требовалось время для работы. Каждый час был на счету. Новая формула была окончательно завершена и готова для тестирования. У него по-прежнему был всего лишь небольшой кусок австралия для работы, но этого было достаточно для начальных испытаний. Несколько дней заняла дистилляция в тщательно контролируемых условиях, огонь газовой горелки не погасал, даже когда отключалось питание. Жидкая форма была нестабильна и чувствительна к повреждениям. За ней необходимо было следить и постоянно перемешивать. Температуре следовало распределиться равномерно перед добавлением других ингредиентов. После двух недель работы мысли и напряжённого ожидания оно, наконец, было готово. Прежняя доза перестала действовать. Медик не подпускал к себе Шпиона в несколько последних ночей, чтоб скрыть дрожащие руки и общее утомление. Он чувствовал себя уставшим с того момента, как открывал утром глаза, сильный снег и волны тошноты, вызываемые им, не позволяли ему сражаться, что дало ему больше времени для работы, а также повод попросить не беспокоить его. Глубоко в подвалах, обогреваемых неустанно бурлящим котлом, Медик готовил себя к тестам. Он взял образец крови перед испытанием и отложил в сторону. Он измерил артериальное давление, температуру тела и уровень сахара в крови, кратко и аккуратно записав их в старый блокнот, заполненный теми же самыми измерениями, датированными десятилетиями назад. Медик снизил объём обычной безопасной дозировки благодаря концентрации австралия в новой версии. Он расстегнул воротник и закатал рукава, плотно затянул жгут на бицепсе и набрал часть драгоценной жидкости в большой шприц. Пожелайте мне удачи, мысленно произнёс он и толкнул поршень вниз. Эффект был незамедлительным. Его рука горела в месте, где игла пронзила кожу, и жжение распространялось по венам как жидкий огонь. Вверх до плеча, вниз до пальцев, к шее, туловищу и ногам. С каждым ударом сердца он чувствовал, как оно распространяется, как заполняет каждую вену и каждый капилляр, режет и сжигает нервы по всему телу. Его дыхание участилось. Воздух был холодным, таким холодным в лёгких. Его тело было печью, пылающей внутри, угрожающей изжарить себя заживо. Было больно. Обычно было не больно. Не так, не так сильно. Он покрылся гусиной кожей. Голова раскалывалась, суставы рук оцепенели и не слушались. Он стиснул зубы, чтоб удержаться от крика, прикусив язык в процессе. Резкий привкус металла заполнил рот. Медь и что-то ещё. Что-то чистое и мощное. Мощь. Он чувствовал, как она струится в нём. Заполняет каждую трещинку и щель, охватывает каждый дюйм. Не боль, а огонь. Первозданная, чистейшая энергия, бегущая в нём, как будто он был проводником. Его ощущения были в огне, а сердце собиралось вырваться из груди. Медик согнулся с хриплым криком и упал боком из кресла. Голова ударилась о холодный бетон и перед глазами вспыхнули звёзды. Он слышал, как рядом что-то разбилось. Но был также звон в его ушах, всё громче, громче, громче и громче, он был повсюду — в его голове и в стенах. Он свернулся в клубок и закрыл уши. Его рот был открыт, но он не слышал собственного крика. А потом мир потемнел. — Разве ты красишь волосы? Медик резко поднял голову и обнаружил Снайпера, который косился на него через стол. — Was? Снайпер указал на свою голову сбоку, и пальцы Медика взлетели к виску. — Я мог бы поклясться, что ты седел, Док. Сделал что-то с этим? — Я не седею, — оскорблённо ответил Медик и фыркнул, увидев улыбку Снайпера. — Не понимаю, о чём ты. — Что-то изменилось, — сказал Пулемётчик, нахмурившись. Медик взглянул на него, регулируя ремни ранца Мед-пушки. Лицо гиганта озарилось пониманием. — Доктор не носит очки! Рука Медика взлетела вверх и он едва не ударил себя по лицу, пытаясь поправить линзы, которых там не было. Он даже не заметил. — Я разбил их прошлой ночью, — пояснил он с натянутой улыбкой, которая, как он надеялся, выглядела обнадёживающе. — Ронял их слишком много раз, я полагаю. — Ты можешь видеть? — Ja, не о чем беспокоиться. У меня была где-то запасная пара. Мне просто нужно поискать. — Но ты можешь сражаться? — надавил Пулемётчик, не выглядящий убеждённым. Медик отмахнулся от его опасений рукой в перчатке, поднимая пилу в другой. — Я могу позаботиться о себе, Пулемётчик. Не беспокойся обо мне. — Ты что-то сделал, не так ли? Шпион по частям собирал с пола свою одежду. Его голос был хриплым, а вокруг шеи алела яркая линия от того, что Медик обернул его галстук вокруг кулака и потянул. Доктор лежал на боку с закрытыми глазами. Он медленно открыл их. Шпион обычно не говорил во время этого маленького ритуала. Он предпочитал сохранять молчание, активизируя плащ за секунду до того, как закрыть за собой дверь снаружи. То, что он нарушил собственное правило, было любопытно. — Мм? — С собой, — уточнил Шпион, обращаясь к нему с рубашкой в руках. — Три дня назад у тебя едва хватило сил на то, чтоб закрыть передо мной дверь. Сегодня ты был… Он сглотнул, глаза Медика остановились на движении его повреждённого горла. Он вздохнул. — Не понимаю, о чём ты, — сказал он пятый раз за день. Ложь. Невинная ложь, которую он привык говорить. Ему не стало легче от вида прищуренных с подозрением глаз Шпиона. Он снова вздохнул, через нос, и перевернулся на спину. Небрежным движением он откинул одеяло. — Останься. Краем глаза он увидел, как Шпион замер. — Что? — Тебе не нужно уходить каждую ночь, Шпион. Я знаю, каким холодным становится восточный коридор. Ты можешь остаться здесь, если хочешь. Мы сможем поговорить утром. Достаточно продолжительное время Медик думал, что Шпион уйдёт. Он снова закрыл глаза, сосредоточившись на ровности дыхания, позволяя сну забрать себя. Он чувствовал себя тяжёлым и расслабленным, и полностью удовлетворённым. Он задремал, начиная проваливаться в сон, когда почувствовал, как матрас прогибается рядом. Утром он проснулся в одиночестве. Но кровать была ещё тёплой, а подушка пахла одеколоном, который принадлежал не ему. Это немного, но это всего лишь начало.