Всё, что делается во тьме, выйдет на свет

Было странно отдыхать в середине недели не из-за непогоды или других проблем окружающей среды. На базе было тихо и спокойно. Её обитатели занимались своими делами, говоря лишь мимоходом, стараясь игнорировать струйку дыма, видную из каждого окна. Восточная половина базы Синих была в плохом состоянии. Она походила на маленькую пристройку на полпути, чьи стены почернели от копоти, разбитые окна зияли, и часть крыши была в неровных отверстиях. Пламя потушили до того, как оно перекинулось на нижний этаж или другую часть здания, но нельзя было скрыть, насколько сильным оказался урон. Они увидели, как опорные балки не выдержали, крыша с искрами обрушилась внутрь, складываясь веером. Никто не заметил, когда Шпион скользнул позади них, присоединяясь к наблюдению, просто притворяясь, что он был здесь всё время. Медик один раз бросил на него взгляд, когда тот прокашлялся. Но, если у доктора и были какие-то подозрения или замечания, он оставил их при себе. Шпион спал в своей кровати этой ночью. Он не ходил к Медику каждую ночь — а доктор еще ни разу не приходил к нему — и не беспокоился, что его потеряют. Он беспокоился об обуглившихся, испачканных сажей остатках одного из его костюмов, и грубом, зудящем ожоге на задней части правого плеча. Его будет не спрятать, если Шпион снимет одежду. Лучшее, на что он мог надеяться — что Медик случайно вылечит его на поле боя или рана затянется Респауном. К сожалению, из-за того, что боевые действия отложили, оба варианта были маловероятными. Ему придётся просто стиснуть зубы и терпеть. Команда была в странном состоянии. Никто не хотел быть один, и всё же никто не хотел высказать свои проблемы, опасаясь показаться слабым и трусливым. Много шептались о пожаре, и о том, что его вызвало, но никто не знал ответ. Когда мисс Полинг резким, профессиональным тоном через громкоговоритель сказала им, что боя не будет, все слушали, затаив дыхание, ожидая какого-то объяснения или подтверждения. Ничего не последовало. С отсутствием дел и нежеланием быть отрезанными или изолированными из-за страха, что опасность может перейти все границы, члены команды собрались в месте, служившем общей комнатой, и принялись беседовать. Начали с простого. Инженер работал над каким-то новым оружием, которое должно было препятствовать использованию убер-заряда вражеским Медиком. Разведчик недавно приобрёл редкую и невероятно ценную бейсбольную карту у какого-то бедняги, который не знал реальной ценности и беспечно продал её. Солдат пополнил свою коллекцию голов. В конечном итоге, когда небо потемнело и температура упала, они все собрались вокруг огня, и никто не удивился, когда Подрывник достал фляжку. Напиток оказался крепким. Он обжигал горло, и Шпион до конца не был уверен, что это, но разлившегося до кончиков пальцев тепла и лёгкого тумана в голове было достаточно, чтобы понравиться. Он передал фляжку Снайперу, сидящему рядом. Высокий мужчина сделал глоток и даже не поморщился. Беседа стала интереснее после второго круга. — Так ты не встречал своих родителей, пока был ребёнком? — Разведчик спросил у Подрывника, его нога взволнованно подёргивалась, как и всегда, когда он сидел неподвижно слишком долго. От шотландца уже слышали брошенные вскользь комментарии о его воспитании — когда он был очень и очень пьян — но слишком бессвязные, чтобы что-то понять. До сегодняшнего дня никто не просил пояснить. Он тяжело вздохнул. — Да. Такой вот путь клана Горских Подрывников. Они отдают тебя в чужую семью, пока твой талант не проявится. Потом твоя настоящая семья приходит и забирает тебя, будто ничего не случилось. — Но что, если твой талант не проявится или типа того? — продолжал Разведчик, наклоняясь вперёд, чтобы взять фляжку у Поджигателя. — Они просто оставляют тебя им? Подрывник серьёзно кивнул. — Вроде того. Если у ребёнка нет таланта, то это конец клана. — Они не пытались завести больше детей? — Это против традиции. Одна семья, один ребёнок. Больше было бы мошенничеством. Он говорил так серьёзно, что Шпион почти поверил ему. Он ничего не знал о Подрывнике, или его так называемом народе. Он мог просто быть сумасшедшим. Француз не знал. Возможно, однажды он вспомнит и спросит. Разведчик издал звук между смехом и кашлем, слегка раскачиваясь, когда он передал напиток Пулемётчику. Его щёки покраснели, но он держался лучше, чем кто-либо ожидал. — Чувак, я даже представить этого не могу, — сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Там, откуда я, у всех куча детей. По крайней мере, трое. То есть, у меня семь братьев и это, вроде, перебор, но мы не были какими-то чудаками или лузерами. — Семь? — спросил Инженер, его каска приподнялась вместе с бровями. — Боже мой, мальчик, это ж сколько ртов кормить. Молодой бегун пожал плечами. Думаю, тяжело было иногда, но мы никогда не голодали. Все мои братья старше меня, так они все уже работали, когда я был маленьким. И Ма всегда была рядом. — А что твой отец? — спросил Подрывник, и Разведчик скривился. — Его нет. — Позор, — проворчал Солдат, все взгляды обратились к нему в удивлении. — Если мужчина оплодотворяет женщину, он должен остаться с ней, и неважно, каким несносным отпрыск может быть! — Эй! — Это его долг как Американца. — Нет, чувак, не так. Он- он умер, — сознался мальчик, опуская голову достаточно, чтобы спрятать лицо на мгновение. — До того, как я родился. Ввязался в драку не с теми парнями в баре, или типа того. Ма не любит говорить об этом. — Ты не знал его? — мягко уточнил Подрывник. Разведчик потряс головой. — У меня есть фото и всякие вещи, но не-а. Никогда даже не встречал его. Но мои братья встречали. Большинство из них. Мы не- то есть, моя Ма, она… У некоторых из нас разные папы, окей? Но мой задержался дольше, кажется. Два моих старших брата, он и их папа, тоже. Они знали его. И я думаю, Ма любила его, но то, как они говорят о нём… Разведчик остановился, хмурясь, и это было самое задумчивое выражение, какое Шпион когда-либо видел на его лице. Он сделал глубокий вздох. — Я не думаю, что он был добр к ней, — тихо сказал американец. Его пальцы безучастно дергали бинты на руках. — И я не думаю, что он был добр к ним. Возможно, лучше, что его нет больше, понимаете? — Кое-кто из их компании уверенно кивнул. Снайпер прокашлялся. — У тебя была совершенно противоположная моей проблема, — резко пробормотал австралиец. Он был без своих солнечных очков в этот раз, но глаза, в основном, оставались под низкими полями шляпы. Шпион знал, что они голубые и ясные, привычные быть скрытыми, чтоб прятать то, что творится за ними. Снайпер усмехнулся, и кончик кривого клыка блеснул за губой. — Старый ублюдок не желает просто так сдаваться и умирать. Раздалось несколько смешков. — Какой твой старик? — спросил Инженер добродушно, и австралиец сделал глубокий глоток прежде, чем ответить. — Он настоящая сволочь, вот какой он, — сказал он без злобы. — Он добр к маме. Она оторвала бы ему голову, будь иначе. Ещё он добр к чёртовым овцам. Хороший фермер и хороший муж. Упрямый, правда. Насколько я могу судить, это единственное, что нас объединяет. — Ты не ладишь с ним? — не подумав, спросил Подрывник, и Снайпер фыркнул. — Это мягко выражаясь, приятель. Чертовски ненавидим друг друга — больше подходит. Ну, нет, не ненавидим, но он- он такой- Австралийский фермер нахмурился и надолго задумался, так что можно было подумать, что он закончил говорить. В любое другое время Шпион делал бы заметки. Эти кусочки информации о его коллегах, незначительные сведения, которые могут быть использованы против них в будущем — всё это выкладывалось так спокойно. Подлинный банкет информации, но Шпион не мог заставить себя попробовать. Это был редкий момент сближения. Как коллеги и как команда. Возможно, даже как друзья. Хотя, он, конечно, не собирался забывать ничего из того, что они говорили, но сейчас было не время и не место плести интриги против них. — Я недостаточно хорош для него, — в конце концов, сказал Снайпер мягко. — Никогда не был. Даже когда был ребёнком, что бы я ни делал, всё было не то. Ему не понравилось, что я уехал из дома ради школы, не понравилось, что я бросил школу и вернулся домой. Научил меня выслеживать животных, но не хотел, чтобы я работал гидом. Научил меня стрелять и теперь злится, что я зарабатываю этим. Неважно, что я делал, неважно, как много чёртовых денег я отправлял ему на ферму, этого всегда было недостаточно. Я всегда был недостаточно хорош. Я не тот ребёнок, которого он хотел. И я паршивый фермер. Австралиец выпил снова, в этот раз едва ли больше глотка, и резко передал фляжку. Круг затих на момент. — Я уверен, он гордится тобой, Снайпер, — тихо сказал Медик. Доктор молчал всё время, делая маленькие глотки, когда напиток переходил к нему, опустив глаза на руки, пока его товарищи говорили. Теперь он взял слово. — А? — искренне удивился Снайпер. Медик слегка улыбнулся. — Это долг отца — подталкивать своих детей, — сказал он, — быть лучшими. Быть лучше, чем они. Иногда они делают это слишком сильно, или ожидают слишком многого. Иногда они не могут найти слов, или думают, что их дети сами поймут, что делают всё правильно. Некоторые просто не знают, как прекратить подталкивать. Но это всё делается из любви. Ты достаточно хороший для него, Каждый ребёнок хорош в глазах своего отца. — Ты отец? — неожиданно выпалил Шпион, забывшись. Забывшись, что они не одни. Немедленно он понял, что зря это сказал. Медик вздрогнул, как будто его ударили, но было слишком поздно. Шесть с половиной пар глаз уставились на него с интересом. Глаза самого немца расширились, его рот беспомощно приоткрылся. Он заметно побледнел, и спокойная уверенность от алкоголя покинула его в одно мгновение. Он был похож на утопающего, и всё, что могли делать остальные, это просто смотреть. Инженер, к счастью, сломал внезапную, звенящую тишину мук Медика, прочистив горло. — Я — да, — громко сказал он, притягивая общее внимание. Медик посмотрел на него с благодарностью и болью на лице, Техасец незаметно кивнул. — Я- ну, дома меня ждёт малышка. Маленькая Розали, но мы зовём её Рози. Я… я думаю, у меня есть кое-какие её фото с собой, если вы, ребята, хотите посмотреть. Посреди согласных голосов, в тот момент, когда Инженер копался в карманах своего комбинезона, Медик тихо встал и вышел из комнаты. Шпион проследил за ним с тяжёлым чувством в животе. Он допустил ошибку. Пересёк черту и сделал это перед коллегами. Задал вопрос, от которого Медик не смог скрыться в темноте, отворачивая лицо так, чтобы Шпион не мог видеть его. Он увидел. Все увидели. Отрывая взгляд от двери, Шпион встретился глазами с Пулемётчиком. Казалось, они думали об одном и том же, следя, как доктор уходит. Сейчас всё, что они могли — смотреть друг на друга и размышлять. Шпиону было всё сложнее сидеть на месте, пока ночь тянулась так медленно. Он сидел, пока Инженер гордо и энергично рассказывал о его дочери — "ей будет три года в следующем августе, но видите, какая она уже большая" — и взглянул на фотографию, когда её передали ему. Круглолицый ребёнок, одетый в жёлтое платье с рюшами, с густыми светлыми кудряшками и зелёными глазами отца, жевал свои собственные пальцы. Это заставило его почувствовать пустоту внутри. Он быстро передал фото. В пол-уха слушал, как Пулемётчик рассказывал о своих сёстрах, постоянно бросая взгляд на дверь и обратно. Шпион чувствовал себя плохо. Он хотел уйти. Хотел бежать вниз в лазарет и извиниться, но слишком боялся того, что может случиться, когда он придёт. Медик разозлился бы на него. Доктор отправлял его обратно и раньше, когда слишком уставал или был слишком занят, но никогда из-за злости. И никогда раньше Шпион не видел столь мучительного выражения на его лице. Когда стало ясно, что пришла его очередь говорить, и все глаза обратились к нему, Шпион предложил столько правды, сколько он мог позволить себе рассказать: его мать была проституткой, которая умерла молодой и нищей. Он никогда не знал своего отца. Никто не спросил подробностей, за что он был благодарен. Его детство было сетью кошмаров, и он потратил целую жизнь, пытаясь забыть. Сейчас было не время копаться в этом снова. Для этого никогда не будет подходящего времени. Ещё не было и полуночи — огонь гас, ветер яростно завывал снаружи — когда их беседа пришла к естественному финалу. Солдат поделился своими воспоминаниями о матери, сумбурными и непонятными, но мужчина был почти уверен, что она была блондинкой и пахла яблоками. Даже Поджигатель вступил в разговор. Он бормотал на удивление долго, но даже жесты, которые он делал, не помогли шпиону разобрать, что он говорил. И если у кого-то еще были проблемы, они оставили их при себе. Было поздно. Все устали, выпили и мечтали о тепле собственных кроватей. Подрывник первый рухнул лицом в диван и там и остался, а едва стоящий на ногах Снайпер аккуратно укрыл его ветхим одеялом. Инженер и Солдат старались пройти в дверной проём вместе, с перекинутыми через плечи друг друга руками, на что им потребовалось несколько попыток, пока Поджигатель мягко пошатывался позади. Пулемётчик долго смотрел на дверь, где исчез Медик, но Шпион увидел, как он покачал головой прежде, чем развернуться и уйти прочь в сторону комнат. Он и Снайпер уходили последними и, неровно махнув друг другу на прощание, они пошли каждый в свою сторону. Шпион немедленно отправился в медицинское крыло. Его сердце билось так громко, что он был уверен, что Медик мог бы услышать его, подходящего к двери. У него не было ни малейшего представления, что его ждёт внутри. Он даже не знал, к чему быть готовым — что его ударят или накричат, или выгонят прочь. И что тогда? Что он будет делать, если доктор прогонит его и не захочет, чтобы он возвращался? — Docteur? — тихо позвал он, дважды мягко постучав в дверь лазарета. Она была открыта. Шпион просунул голову внутрь и огляделся. Весь кабинет Медика был перевёрнут. Лампы были выключены, но света из холла было достаточно, чтобы увидеть этот хаос. Книги были сброшены с полок, ящики стола выдернуты, а их содержимое разбросано по полу. Бумаги, карандаши и хирургические инструменты усеяли пол. Дверцы нескольких шкафов были сорваны с петель. Мед-пушка неуклюже свисала, будто её дёрнули в обратную сторону от крепления. Шпион вошёл внутрь, открыв рот от шока, и услышал хруст разбитого стекла под ногами. — Docteur? — позвал он снова, громче, его рука скользнула по пиджаку и сомкнулась вокруг ручки ножа. — Ты здесь? Ты в порядке? — Я здесь, — раздался голос Медика откуда-то из темноты. — Я в порядке. Шпион прищурился в темноту, ожидая, пока глаза привыкнут, но не отпуская нож. Он обнаружил силуэт Медика в темноте. Тот сидел за столом в центре разрушений, по-видимому, невредимый. Француз медленно подошёл к нему. — Ты не ранен? Медик тяжело вздохнул. — Нет, Шпион. Я не ранен. Ты можешь опустить оружие. Здесь нет никого, кроме тебя. Шпион сделал шаг и почувствовал, как под ногой что-то треснуло. Сейчас он был достаточно близко, чтобы разглядеть черты Медика. Его галстук был развязан, а жилет снят. Похоже, что он раз или два запускал руки в волосы. Француз остановился перед столом, аккуратно складывая клинок и пряча его обратно в пиджак. Весь погром из-за него? — Прости, — сказал он. Это звучало слабо, даже для него. Жалкое оправдание и мольба о прощении. Медик просто снова вздохнул. — В конце концов, ты когда-нибудь должен был спросить, — прошептал он, его кресло скрипнуло, когда он подвинулся. — Я должен был… Я думал, что буду более готовым. — Ты не обязан, — быстро сказал Шпион. Твоё лицо сказало за тебя. — Я был неосторожен, подняв этот вопрос перед остальными. Но ты… ты не обязан отвечать. Я больше не спрошу. Медик молчал так долго, что француз испугался, что тот не заговорит совсем. Неуверенно он протянул руку, кладя пальцы на стол, надеясь найти руку доктора в темноте. На столе что-то лежало. Части, все сломанные, на ощупь металл и пластик. Шпион не видел, что это было. Даже не взглянул. Он слишком боялся отвести взгляд от мужчины напротив, испуганный, что тот просто исчезнет в тени, если отвернуться, и это будет концом всего. Концом их обоих. Когда медик, наконец, заговорил, его голос был мягче, чем когда-либо слышал Шпион. Но в тишине он прозвучал, как выстрел. — Отец остаётся отцом, если его дети мертвы? У Шпиона перехватило дыхание. Именно этого он боялся. Больше, чем быть прогнанным, он боялся этого. Эту печаль, эту муку, которую он увидел в глазах Медика, когда задал вопрос. Слышать это в его голосе сейчас, только в голосе, было почти невыносимо. Больше всего сейчас Шпион хотел всё вернуть. Отмотать время и остановить себя от этой глупости, забрать и прогнать боль и никогда не позволять говорить об этом снова. Позволить вопросу быть незаданным и оставить его без ответа. Позволить им остаться там же, без этой ужасной правды между ними. И ещё, больше всего, француз хотел знать всё. Он стоял там же, едва дыша, и ждал. Медик потёр рукой лицо, и Шпион внезапно задался вопросом, плакал ли он. — Я не говорил о своих детях много лет, — сказал доктор. — Это так долго, я не- Я не знаю, с чего начать. Сначала, хотел подсказать Шпион. Расскажи мне всё. Каждый момент своей жизни, Docteur, я был бы рад услышать всё. Он сохранял молчание и не двигался. Если бы он вмешался, момент мог быть упущен, и они остались бы просто двумя мужчинами в темноте, не способными разговаривать или встречаться при свете. Шпион не вынес бы этого. — Мой сын был солдатом, — вздохнул Медик. Он как будто говорил сам с собой. — Йозеф. Mein Sohn, он был… Он остановился, сделал глубокий судорожный вздох и попытался снова. — Он был идеалистом. Хороший мальчик, верный своей стране. Он родился здесь, в Америке, но она так и не стала для него домом. Ни для кого из нас. Когда Германия вступила в войну, он нашёл предлог, чтобы уехать. Сражаться за страну, которую он никогда не видел, защищать её людей, с которыми никогда не встречался. Он всегда был таким добрым. Он служил полевым медиком. Он хотел- он думал, что хочет быть, как я. Помогать другим, когда они уже беспомощны. Я не думаю, что он понимал как- какие мы разные. Он спас много жизней, пока служил, я знаю это. Но потери… Но общее количество жертв было несметным. Я не верил письмам, которые он слал мне. Всё, что он видел и что делал… Я все ещё не верю ему. Так проще, представить- верить, что он умер спокойно. Отец имеет право надеяться. Медик нахмурился, наморщив лоб. Это было выражением страдания. — Я отдал им своего сына, — сказал он, и Шпион услышал злость в его словах. Злость, которой уже годы, возможно, десятилетия. Горящая так ярко и явно, как будто рана была совсем свежей. Как будто бы она никогда по-настоящему не исцелится. — Я отдал им своего сына, а они прислали мне письмо, медаль и знамя. Я отдал им своего сына, а они даже не смогли вернуть мне его тело. Моя великая страна… и они не смогли найти достаточно частей, чтобы похоронить его. Шпион закрыл глаза. Ему не нужно было знать деталей. Такие истории он слышал сотни раз до этого в разных вариациях. Смелые молодые ребята отправлись воевать за свою страну, за национальную честь и гордость. Смелые молодые ребята, умирающие ужасно и одиноко, вдали от любящих семей или милости своих богов. Сын Медика был одним из таких. Храбрая и безликая смерть. Забытый всеми, кроме тех, кто не сможет забыть. Шпион хотел обойти вокруг стола и обнять доктора. Держать его, пока воспоминания не угаснут, и дать обещание лучшего, светлого завтра. Но Медик не закончил. И он останется, неподвижный и безмолвный, пока тот не закончит. — Ирена была ещё девочкой, когда Йозеф ушёл, — продолжил он мягко. — Они никогда не были близки, но его с- его смерть повлияла на неё. Она не поняла этого. Не поняла, почему это должно было случиться, почему так много жестокости в мире. Она верила, что мы лучше этого. Всё, чего Ирена хотела — это прекратить это. Сделать жизнь проще для людей, помочь каждому. Она была такой умной. Всегда такой умной… Он не договорил, и слабое подобие улыбки, мелькнувшей на его лице, было душераздирающим. — Она была ученым. Она упорно боролась за уважение, за право работать над тем, во что верила. Они украли её работу, конечно. Те шарлатаны в университете, они отобрали всё у неё, но она никогда не прекращала пытаться. Никогда не прекращала верить в лучшее в мире. Она любила… жизнь. Ильза не могла выносить того, как счастлива она была всё время, но я думал, что это красиво. Ильза? Она была женой Медика? Это имя он прошептал, однажды и только однажды, в глубоком сне, когда думал, что его никто не слышит? Шпион прикусил язык. Он не хотел прерывать. Не хотел менять тему или случайно вырвать мужчину из воспоминаний, в которые он, кажется, погрузился. Это был конец. Несчастливый конец. Хмурый, отсутствующий взгляд Медика сказал Шпиону всё, что ему нужно было знать. — Я не помню, где я был, когда она сказала мне о случившемся, — продолжил Медик, поднимая руку к носу. Это была непроизвольная реакция, понял Шпион, поправить очки, которых не было. Его рука безвольно упала на колено. Он вздохнул. — Несчастный случай, сказали они. Произошёл несчастный случай, и они только нашли машину. Они должны были- подождать, пока закончится дождь, так они смогли достать её. Они были… всё ещё внутри. Ирена и её муж, они были всё ещё в машине, когда они достали её из воды на следующий день. Они ехали домой. Они ходили в театр, а я присматривал за Л- Он оборвал себя и замолчал. На мгновение единственным звуком в комнате было его дыхание. — Мои дети мертвы уже много лет, Шпион, — сказал он, и француз вздрогнул от осознания своего присутствия. По правде, он почти забыл, что он тоже здесь, стоит открыто, а не подслушивает невидимый из полумрака. Он был частью этого. Они были здесь, вместе. Медик вздохнул, и длинные тени легли на его лицо. Он выглядел старше, чем Шпион когда-либо видел. — А я остался. Моя жена, мои сын и дочь, мои сестры и родители. Все они мертвы. И только я один остался, чтобы вспоминать их. Совсем один. За исключением- Он сглотнул, и его взгляд переместился в лунном свете. Веки Шпиона дрогнули. — За исключением меня. И когда Медик посмотрел на него, француз понял, что он не это собирался сказать. — Уже поздно, — сказал доктор, смаргивая влагу с ресниц. Он вытер щёки тыльной стороной ладони и прокашлялся, медленно вставая. Шпион оставался на месте. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он тихо, когда Медик поднялся. Мужчина смотрел на него мгновение. Его плечи тяжело опустились. — Нет. Нет, я не хочу, чтобы ты уходил. Но…если ты хочешь… Шпион остановил его, подняв руку, наконец – наконец – обходя стол. Он положил ладонь на ладонь Медика, и не смог бы сказать, какая из них трясётся. — Пойдем, Docteur. Давай спать. Медик беспомощно кивнул. Он позволил провести себя сквозь дебри кабинета к спальне, и Шпион закрыл дверь за ними. В темноте они вместе разделись без их обычного безумного желания сбросить с себя всё. Сейчас было совсем не время для этого. Шпион набросил свой пиджак и брюки на спинку стула, беззвучно выскользнул из ботинок и аккуратно спрятал их. В полной темноте он снял вторую кожу, свою маску и перчатки, и положил их на обычное место — прикроватный столик. Но он оставил хлопковую майку, благодаря тьму за то, что доктор не может видеть его раненую спину, и простое чёрное нижнее бельё. Медик переоделся в пару светлых пижамных штанов, оставил носки, и, убрав покрывало, забрался в кровать первым, чтобы быть ближе к стене. Шпион скользнул за ним и натянул одеяло на обоих. Он прижался к доктору, обхватывая рукой его грудь, чтобы стать ещё ближе, и был приятно удивлён, когда рука Медика сжала его собственную. С переплетёнными пальцами, Шпион лежал неподвижно и слушал сердцебиение доктора. Замедление дыхания, тихие звуки, которые он издавал, пока сон не забрал его. Он думал о детях Медика, и обо всех вопросах, которые у него ещё были. Все маленькие кусочки, которые не стыковались между собой, которые он не понимал. Несмотря на всё, что он узнал, Шпион чувствовал, что что-то упустил. Так, как будто здесь был какой-то большой секрет, который он почти раскрыл, но который всегда оставался вне его досягаемости. Он думал о том, каким тёплым был Медик, и как крепко он держал его руку. Он думал о том, как хорошо доктор пах, и какая мягкая подушка под его головой, и как странно и на удивление приятно просто лежать здесь с ним. Вместе, в темноте, где никто не может видеть их. Без масок и раздетых. Никто не мог осудить их здесь. И, хотя это было глупо, даже опасно думать так, Шпион чувствовал, что никто не сможет помешать им. Кода его веки начали смыкаться, он не думал ни о чём. Когда его конечности стали тяжёлыми и тёплыми, а ноющие мышцы расслабились на мягкой кровати, Шпион даже не думал сопротивляться. Я в безопасности, думал он, впервые за очень и очень долгое время. Он чувствовал себя спокойным. Он ощущал покой. Я в безопасности.