Всё, что делается во тьме, выйдет на свет

Десять. Он просил десять, а она дала ему двенадцать. Руки Медика тряслись. Оn возбуждения, усталости и от всего кофеина, поглощённого за последние сорок восемь часов. Прошло шесть дней с тех пор, как он последний раз спал и, по крайней мере, три дня, как он дремал. Горький вкус кофе теперь постоянно держался у него во рту, оставаясь на языке и зубах. К этому моменту — это было всё, что поддерживало его. Она работала. Он беспокоился о регулировании дозы попутно с подгонкой существующей формулы. Он беспокоился, что тепло и давление, необходимые для поддержания нужной температуры австралия, могли бы вызвать перебои в электросети и заморозить всю его работу. Он боялся, что всё это может взорваться и выплеснуться ему на лицо. Трясущиеся руки, конечно, никак не помогали ему. Но чудесным образом она работала лучше, чем он мог мечтать. Осталось немного. Совсем немного. Последние две недели сильно повлияли на него. Дополнительная доза держала его на ногах дольше, чем обычно, но теперь, когда эффект ослабевал, он всё сильнее чувствовал последствия. Сражаться стало сложнее. Бег, даже простое следование за Пулемётчиком, становился тяжёлым испытанием для него. Но он полагал, что ему следует получать удовольствие от этих слабостей, пока есть возможность. Скоро, вероятно, они не будут иметь никакого значения. Сейчас, однако, ему был совершенно необходим аспирин. Пройти весь путь из лаборатории до его офиса в другой части базы в середине ночи без того, чтобы не нарваться на кого-нибудь, было не так просто, как раньше. Патруль был удвоен после пожара. Синие, несомненно, затаили обиду, и сигнализация Инженера, реагирующая на движение, срабатывала не раз за последние несколько недель. Месть — хотя никаких официальных обвинений не было — не исключалась. Медик не беспокоился. Патрули были необходимой предосторожностью, хоть и раздражали. Мимо Солдата было гораздо легче проскочить, чем мимо Поджигателя. До сих пор его, пересекавшего базу, поймал только Подрывник. Этого больше не случится. Точно не сегодня. Он был слишком уставшим для этого. Медик с сожалением взглянул на закрытую дверь своей спальни, входя в кабинет, осторожно ступая по полу. Он не знал, здесь ли Шпион. Они делили постель каждую ночь уже почти месяц, но последняя неделя была достаточно неспокойной, чтобы поколебать их предварительное соглашение. Приходил ли Шпион сюда, зная, что здесь никого… Медик поморщился и переключил своё внимание. Аспирин. Ибупрофен. Тайленол. Что-нибудь, чтобы уменьшить головную боль. За этим он здесь. Он хранил большинство болеутоляющих, даже слабых, не в очевидном медицинском ящике рядом с раковиной. Это лишало его товарищей возможности пытаться спрятать от него ранения. Но сейчас, пытаясь вспомнить, куда точно он убрал их, Медик подумал об изменении стратегии. Он тяжело опустился за стол и начал открывать ящики один за другим. В одном из них обнадеживающе загремело, но он не мог рисковать и включить свет, чтобы рассмотреть, что там. Медик наклонился, оказавшись лицом почти на уровне поверхности стола и начал ощупывать содержимое ящика. И тут он заметил фотографию. Медик прекратил рыться, уставившись на знакомое изображение. Старое фото в рамке пожелтело с годами, и слова любви, однажды написанные от руки в углу, стёрлись досадным пятном воды. Оно было не там, где он его оставил. Последний раз он видел фотографию, когда распаковывал вещи, и аккуратно положил её на дно ящика стола. Мужчина нахмурился, выпрямляясь, и взял изображение в руки. Почему оно здесь? Зачем кому-то перекладывать его фото и его- — Я читал. Он смог разглядеть худую фигуру Шпиона, лежащую на одной из кушеток и окутанную тенью. Его глаза блестели в лунном свете. Медик прижал руку к груди в притворном испуге. — Ты напугал меня, — сказал он, аккуратно переворачивая фотографию изображением к столу. — Что ты делаешь здесь в темноте? Я думал, ты спишь. — Я ждал тебя, — ответил Шпион, и его лицо внезапно осветилось колеблющимся пламенем зажигалки. Он поднял её к сигарете, уже зажатой между губами. — Как и каждую ночь до этого. Медик услышал укол в его словах. Он сглотнул. — Я просил тебя не курить здесь, Шпион. Шпион сделал глубокую затяжку и медленно выпустил облако дыма нарочно в сторону Медика. Он закрыл зажигалку. — Я читал, — снова сказал он, и Медик услышал шуршание бумаги. Шпион встал и, проходя через луч света, пересек комнату. Медик увидел какую-то стопку в его руках, но не понял, что это, пока француз тяжело не опустил её прямо перед ним, закрывая фотографию, и она распалась беспорядочной кучей на его столе. Досье. Это были досье. Шпион щёлкнул переключателем настольной лампы. Медику потребовалось время, чтоб привыкнуть к свету. Он посмотрел на досье и замер. — Где ты их взял? — тихо спросил он. Некоторые папки были оборваны по краям за годы засовывания в ящики. На некоторых из них были пятна крови и кофе, нечёткие чернильные отпечатки пальцев неряшливо покрывали обложки. Они различались по толщине. Самая большая — запачканная моторным маслом и с потускневшей печатью в правом верхнем углу — была почти в два дюйма толщиной и содержала настораживающее число скрепок. Самая тонкая лежала наверху, напечатанная свежими, чёткими чернилами, и выглядящая слишком блестящей и новой в сравнении с остальными. Он знал их все. Он знал, что в них. Они все принадлежали ему, в конце концов. — Ты был очень занят, Docteur, — сказал Шпион, игнорируя вопрос. — Все эти годы. Сердце Медика колотилось, когда француз перемешал досье, разложив их на столе, и выбрал одно — самое недавнее, со слабым кофейным кружком на задней части папки — и раскрыл её. Собственное перевёрнутое изображение Медика уставилось на него с верхнего правого угла. Он не смотрел на него. — Это я уже читал, — хмыкнул Шпион, глубоко затягиваясь и выдыхая через нос. — Несколько месяцев назад. Его мне дали, конечно. Как тебе известно. Я прочитал его несколько раз от корки до корки. И это тоже. Он вытянул другую папку со стола, чуть старше, с более изношенными краями. Он быстро пролистал её, выражение его лица оставалось непроницаемым. — Что ты делаешь, Шпион? — мягко спросил Медик. Головная боль, от которой он пришёл избавиться, становилась сильнее, и горький запах дыма только усугублял ситуацию. Сейчас было неподходящее время. — Оба эти досье – подделка, — продолжил француз, снова игнорируя его, но Медик услышал дрожь в его голосе. — Я уверен, что все они – подделка. Каждое слово. Имена – моя любимая часть, конечно. У тебя определенно есть склонность к театральности, не так ли, Доктор Гумбольдт? Или Рогге? Крамер? Флайшер – моя любимая, должен сказать. Мясник. Подходит, и кусочки начинают собираться вместе. Медик закрыл глаза. Это было ошибкой. Шпион бросил досье прямо перед ним, заставляя его подпрыгнуть. Француз наклонился к нему с ужасающим выражением на лице, притворное безразличие спало. Он потушил сигарету о край стола. — Ты лгал мне, — дрожь в его голосе становилась отчетливее. — С самого начала ты лгал. Я знал это. Я знал, что досье были поддельными, я знал, что от меня скрывают информацию. Ты. Администратор. Я знал, и ещё я не настаивал на том, чтобы узнать правду. Я не хотел подвергать опасности себя или свою должность, или поставить под угрозу то, что мы делали эти последние месяцы, чем бы это ни было. Ты знаешь, что я на самом деле начал доверять тебе? И всё это было ложью. Я не могу верить ничему из прочитанного. Я не могу верить ничему из сказанного тобой. Я не могу верить тебе. И только подумать, я поверил, что- Он остановился. Медик смотрел на него бесстрастно. Он знал, что было в этих досье. Большинство из них он составил сам, надиктовал, если не писал. Он знал, что шпион обнаружил — что Шпион думал, он обнаружил — и сейчас единственный вопрос оставался, что он намеревается с этим делать. И что сам Медик, в свою очередь, собирается делать. — Ты не понимаешь, — прошептал он, и Шпион издал смешок. — Чего я не понимаю? Того, что ты военный преступник? Я знал твою военную историю, я знал, где ты воевал, но это- Он схватил самую старую и толстую папку и резко раскрыл её. Фотографии посыпались на стол. Снимки, диаграммы, схемы, отчёты. Медик не смотрел на них. Ему не нужно было. Он печально покачал головой. — Так ты веришь в это? — спросил он, вопреки здравому смыслу. Усталость повлияла на него. Боль в голове превратилась в глухой рёв, и то, как Шпион возвышался над ним, с запечатлённой на лице яростью и отвращением, лице, которое Медик бесчисленное количество раз видел обнажённым, делало только хуже. Это ранило сильнее, чем он предполагал. — Вот что ты думаешь обо мне? — Как я могу не верить в это! — выкрикнул Шпион. — Ты всё ещё лжёшь! Всё это, и ты всё ещё пытаешься обмануть меня! — Если ты хочешь, чтобы я объяснил- — Ты не можешь объяснить это, — отрезал он. — Этому нет оправдания. Медик позволил своей голове упасть вперёд. Ему следовало знать. Следовало догадаться, что Шпион не отступится. Что он будет копать и копать до того, пока не найдёт то, что он, по его мнению, искал. И медик не мог поправить его. Почему нет? Сказал тихий голос где-то на границе сознания. Почему я не могу сказать ему? Просто сказать одному человеку, кто ты на самом деле, что ты на самом деле сделал. Почему не ему? Но это были опасные мысли. Они пришли ему в минуту слабости, когда сама идея казалась более привлекательной, чем на самом деле. Шпиона, само собой, убьют за то, что он сделал. Он бы не оставил свои попытки, он бы наделал шума, и это было бы концом. Его концом. Концом для них. Скажи ему, убеждал голос, и Медик нахмурился. Позволь ему понять. Позволь думать лучше о тебе. Шпион оттолкнул бумаги и достал из-под них снимок. — Я нашёл его, — сказал он уже нормальным голосом, — в первый раз, когда я пришёл выяснить правду. Рылся в твоём офисе, копался в твоих ящиках как дилетант. Я удивился, снова найдя снимок. Ты взял его с собой. Это твоя семья? — Да. — Ты был толстым ребёнком. Медик сглотнул. — Это мой сын. Шпион резко посмотрел на него и сузил глаза. — Pardon? Ты начал. Сейчас не останавливайся. — Этот ребёнок – мой сын. Мой Йозеф. Эта фотография была сделана вскоре после его первого дня рождения. Шпион сощурился, глядя на снимок. На жёлтую бумагу, одежду, размытое освещение. Её возраст. Он нахмурился ещё сильнее. — Бородатый мужчина – это- — Я. Шпион уставился на фото, затем на Медика. И снова на фото. — И это твоя жена. — Да. Ильза. — Она очень красивая женщина. Медик слабо улыбнулся. — Она была, да. Тогда. Много лет назад. — Когда сделали эту фотографию? Почему ты так одет? — Переверни. Поколебавшись мгновение, Шпион перевернул рамку. Он сдвинул маленькие крепления, удерживающие всё на месте, и вытянул фотографию из-под стекла. Короткий золотистый локон, связанный белой ленточкой и ставший плоским за годы, выпал вместе с бумагой. Француз поймал их и уставился. Он взглянул на Медика краем глаза. — Ты лжёшь. — Какой смысл, Шпион? Шпион элегантно, одними пальцами, перевернул фотографию и протянул, держа вверх тормашками так, чтобы Медик мог увидеть дату, нацарапанную в правом верхнем углу почти сошедшими синими чернилами. — Тысяча восемьсот девяностый, — сказал он, легко встряхнув бумагу. — И ты ждёшь, что я поверю, что это твоя фотография из тысяча восемьсот девяностого? Это невозможно. — Мы умираем каждый день, но мы оба всё еще здесь. Это тоже невозможно? Лицо Шпиона дрогнуло. Он снова посмотрел на снимок. Медик почувствовал, что задыхается. Он почувствовал, как его грудь сжимается невидимыми цепями клятвы и обещаний. И он чувствовал головокружение. Возможно, побочный эффект или симптом. Стресс. Волнение. Страх. Он ещё никогда не говорил об этом. Ни о чём. На самом деле, ему никогда и не нужно было. Все посвящённые люди были напрямую вовлечены во все дела. Они были с ним каждый шаг пути, им никогда не нужно было ничего объяснять. Они все пережили это вместе с ним. Открытый разговор о том, что хранилось в секрете так долго, заставлял его чувствовать, будто он обнажает душу. То, как он вскрывал себя прежде, буквально выставляя сердце на показ, было не столь изматывающим. Возможно, он предвидел слишком много неправильных исходов. Поверит ему Шпион или нет. Если нет, то поплатится жизнью. Поверит или нет, но он будет знать. И Хелен не позволит ему жить. И если он поверит, тогда что? Останется ли он? Поклянётся ли сохранить секрет, пообещает ли поддерживать ложь, с которой Медик жил? Гарантий не было, и нельзя было узнать, не рассказав всего. Он уже начал, подталкиваемый тихим голосом, назад пути не было. — Я никогда не был на войне, — начал Медик, стараясь говорить так, чтоб его голос не дрожал. Шпион посмотрел на него, подняв брови. — На настоящей войне. Эти игрушечные войны, которые мы ведём, не считаются. Я — доктор. Я никогда не был солдатом. — Досье- — Еще одна ложь. Подборка ужасов, к которым я не имею отношения. Это досье обезопасило бы меня от таких как ты – дошедших до этого этапа. Последнее оправдание. И сейчас я понимаю, что не в состоянии придерживаться его. Шпион опустил руки, всё ещё держа фотографию и локон. — Что ты хочешь этим оправдать? Что может быть хуже? — спросил он. Он больше не смотрел на содержание досье. Медик заставил себя глубоко вздохнуть и медленно выдохнуть. — Нет ничего хуже этого. Вот почему это стало идеальным оправданием. Я хорошо осведомлён о своей репутации, Шпион, — сказал он твёрдо. — Я немецкий доктор, подходящий по возрасту, со склонностью к медицинским опытам, раздвигающим границы науки. Я знаю, что шепчут за моей спиной. Что некоторые думают обо мне, хотя они могли никогда и не говорить это вслух. Разведчик шепчет не так тихо, как он думает. Роль была неприятной, но удобной. Иногда просто проще быть таким, каким люди ожидают, что ты будешь, правда? Глаза Шпиона чуть расширились. Медик ждал, что он ответит. — Мне было тридцать шесть, когда сделали фотографию, — сказал он вслух впервые. — Мы переехали в Америку одним годом, возможно, полуторами ранее. Никто из нас не говорил по-английски хорошо. Но достаточно для начала. Достаточно, чтобы найти работу. Или даже позволить работе найти меня. — Docteur, дата- — Дата на снимке правильная. Шпион поджал губы, и Медик понял, что он прикусил язык. Подозрение в его глазах ранило больше, чем ему бы хотелось. Конечно, в своей работе они не имели никакой настоящей причины доверять друг другу, но Медик надеялся… — Первая Война за гравий началась в тысяча восемьсот девяностом, — тихо сказал Шпион спустя мгновение, и Медик почувствовал, как напряжение в груди немного спало. — Ты участвовал в ней? — Да. — Объясни. Медик заколебался. — Тебе лучше сесть. Стало проще, когда он начал. Когда он знал, в каком порядке ставить слова, как много деталей добавить и как много исключить. Шпион слушал безмолвно, пока он рассказывал свою историю. Ильза забеременела вскоре после того, как они приехали в страну, и поиск работы, и без того столь необходимой, начал доводить до отчаяния. К счастью для них всех, Хелен нашла его. Она увидела ценность его ума за сильным акцентом и несколькими ломаными фразами на английском, которые он снова и снова повторял перед зеркалом, пока не понял их правильно: Я доктор. Я хочу работать. Я хочу помочь. Хелен говорила с ним на его родном языке и попросила показать его квалификацию. Она спрашивала о его специализации. Она спрашивала, слышал ли он когда-нибудь о Корпорации Братьев Манн. Он сказал, что не слышал. На следующий день он получил посылку с двумя билетами на поезд, договором на скромный дом в Нью-Мексико, зарплатой за месяц вперёд и списком инструкций. Он никогда не оглядывался назад. Он подписал контракт с Союзом инженеров-наёмников. Их "Медик", название его новой должности, был пожилым человеком, уже неспособным выносить напряжение битвы. Он заболел в жаркой пустыне и не восстановился, оставив Синих без доктора. В те дни было намного меньше «лечения» в сегодняшнем понимании. У него не было мед-пушки. У него не было волшебных лечащих лекарств, что могут восстановить человека за секунды. Умереть на поле боя в то время означало умереть. Без Респауна, без восстановления, без второго шанса. Эти мужчины были жёсткими. Они были жестокими. Они выживали. Они приходили к нему со сломанными костями, пулевыми ранами, царапинами, ожогами и синяками, которые держались на коже днями, а иногда и неделями. Он единственный сохранял им жизнь, на поле боя и за его пределами. Когда он набрался смелости попросить улучшить лабораторию и материалы, он был изумлён, что ему предоставили всё без вопросов. Когда он попросил дополнительное финансирование, он получил его. Ограничения были не такими сильными в те дни. И это было невиданным везением, иначе он бы не смог начать свою работу всерьёз. Он работал на Синих уже два года, когда сделал своё первое открытие. Первоначальный замысел был в создании лечебной сыворотки. Прототип с тем же составом, который дал мед-пушке её лечебные свойства, изначально предназначенный для непосредственного впрыскивания в кровь вокруг раны. Первоначальные тесты были провальными. Из-за того, что каждый имел свою собственную генетическую структуру — то, о чём они едва ли имели представление в те дни — было невозможно создать универсальное решение проблемы. Он должен был бы создать девять вариантов сыворотки непосредственно для каждого члена команды, и для других людей, которые пожелали бы воспользоваться лекарством. Но ему выделили огромное финансирование. От него ждали отчётов и результатов. Он всё меньше и меньше работал на поле и всё больше в лаборатории, чего и хотели от него работодатели. Давление было немыслимым. Он был измотан. Именно тогда Радиган Конагер познакомил его с австралием. Элемент изменил всё. Абсолютно всё. Он был редким, дорогим и не бесконечным, он творил чудеса. Радиган, Инженер Синих, использовавший его в своей технике, начал тесты на своих гениальных изобретениях, которые однажды изменили бы облик сражений навсегда. Он оказался достаточно щедрым и предоставил Медику один слиток. Ему не нужно было больше. Год спустя, Медик фактически приостановил своё старение. Сыворотка была сделана для ускорения процесса лечения. Для восстановления клеток, для заживления ран, для того, чтобы тело работало дольше и самовосстанавливалось. Она делала всё это и даже больше. Первым и лучшим подопытным Медика был он сам. Первые испытания были опасными и незавершёнными, и они почти убили его, но он выстоял. Его финансирование увеличилось. Ему дали разрешение на работу с австралием. Он работал до изнеможения и подвергал свою жизнь смертельной опасности, но это стоило того, потому что она работала. Он не делился своими большими открытиями с остальной командой, даже с Радиганом, который стал его хорошим другом. Он продолжал лечить их, конечно, но эта сила принадлежала только ему. Пока он не закончит, сказал он себе. Пока всё не будет готово. Когда Хелен пришла к нему с предложением — об отмене раздела контракта о правах интеллектуальной собственности и о защите в обмен на эксклюзивный доступ к его исследованиям и полученной от них выгоде — он немедленно согласился. Он больше не работал на компанию. Он работал на неё. Ирена родилась в 1900 году, после сложной беременности. Йозефу только что исполнилось десять лет. Война за гравий начала сходить на нет. Все первоначальные члены команд, с обеих сторон, быстро приближались к возрасту, когда они уже не смогут сражаться. И Медик всё ещё не помог им. Он один не изменился с годами. Даже его жена оставалась в неведении о природе его здоровья. Он наблюдала, как годы проходили, а его волосы оставались густыми, чёрными и не седели, на лице не появлялись морщины, а тело отказывалось становиться мягче или поддаваться проходящим годам. Много лет спустя он понял, как сильно она ненавидела его за это. Когда война наконец-то пришла к непростому окончанию, без очевидного победителя, без ощущения, что всё сделанное ими имело смысл, старые наёмники попрощались и расстались. Радиган, который сам подвергся значительному воздействию сырого, необработанного австралия, собрал все свои разработки и оставил после себя только сарай с металлоломом. Медик последовал его примеру. Он собрал всю свою работу, спрятал её и сжёг всё, что нельзя было спасти или забрать с собой. Потом он пришёл к Хелен. Потом он начал скрываться. Была надежда, что без помощи Радигана Конагера поддерживающие жизнь машины братьев Манн сломаются и убьют их обоих. Этого не случилось. Контакты с Хелен были нерегулярными, но она следила за его снабжением и финансированием, чтоб он мог продолжать работу в тайне. Она сказала, что за ним охотятся. Что Блутарх Манн узнал о реальных возможностях восстанавливающей сыворотки и хочет заявить о своих правах. За голову Медика назначили награду. Хелен была его единственным спасением. Спустя десятилетие, когда он поделился с ней не только исследованиями, но и самим продуктом, их отношения почти стали напоминать дружбу. Затем началась Война. Реальная война. Йозеф никогда не видел Германию. Ему было двадцать четыре и физически, и умственно. Он учился в лучших школах, в которые отец мог себе позволить отправить его, и он хотел помочь. Он не сражался за правое дело или за империю. Он отправился на землю, которую считал "домом", потому что люди страдали и умирали, и он хотел помочь им. Он хотел быть таким человеком, каким, он думал, был его отец. Он умер в двадцать шесть. Его смерть стала причиной ухудшения состояния Ильзы. Шок от его утраты приковал её к постели. Хроническая боль и усталость мучили её. Всё больше и больше Медик отдалялся от работы и оставался с ней, а она всё больше отталкивала его. Когда её тело ослабло, и её красота поблекла, она не могла даже взглянуть на него. Не могла просто видеть его молодым и здоровым, в то время, как она чахла — рак разрушал её изнутри. Он предложил вылечить её. Предложил спасти её, как он спас себя. Она отказалась. За два года Медик потерял и жену, и сына. А его дочь, теперь молодая женщина, всегда слишком яркая и упрямая для своих лет, также ускользала, следуя своим интересам. Он отправил её в самые престижные школы в стране, оплачивал все нужды и часто писал ей. Во время одного из её визитов домой, поддавшись импульсу, он рассказал ей правду о себе и своей работе. После этого она стала писать реже. И, чем дольше дом оставался пустым, тем глубже он впадал в депрессию. В 1924 году, в семьдесят лет, Медик перестал принимать сыворотку. Он продал дом, собрал вещи и стал ждать, когда годы возьмут своё. Он также совершил ошибку, прекратив отправлять её Хелен. Когда она наконец нашла его, они оба были в плохом состоянии. Они быстро старели без поддерживающей сыворотки. Лишь тени себя прежних, хрупкие, дряблые и седые, Медик рассмеялся, когда она предложила ему работу в обмен на его жизнь. В Нью-Мексико снова начались волнения. Нетерпение братьев росло, пока их жизни тянулись, не оканчиваясь. Старое напряжение росло, и вражда вскоре должна была приблизиться к развязке. Им нужен был доктор. И что может быть лучше, чем спрятаться от Блутарха Манна прямо у него под носом? Был заключён новый контракт. Новая партия сыворотки была подготовлена. Новая личность придумана, и новая жизнь Медика началась в 1932 году, когда он приехал на знакомую ему старую базу на поезде и был встречен сильным рукопожатием мужчины, который мог быть только сыном Радигана Конагера. Следующие десять лет прошли как в тумане от крови, выстрелов и странной, удивительной новой науки. Чуть ранее были разработаны телепорты малой дальности. Ранние версии раздатчиков стали следующими. С возвращением, с его подачи, поставок австралия и новым огромным желанием работать, Медик разработал первую модель Мед-пушки, которая могла лечить только лёгкие и умеренные раны и требовала частой и долгой дозаправки. Он продолжил работать над тем, что Хелен уже называла "волшебным препаратом". С каждой версией он становился сильнее, действовал дольше, лечил больше урона и ещё больше ускорял регенерацию клеток. Он был осторожнее в этот раз, не проводя тестов на членах команды, только на себе. Позже, когда это стало слишком опасно, он проводил тесты на животных. Голуби подходили лучше всего, хотя бы потому, что их было так просто достать. Из первых двадцати пяти выжил только Архимед. Когда Вторая война за гравий пришла к резкому и неудовлетворительному концу — не здоровье, а финансовые проблемы стали причиной безвыходного положения — Медик обратился к Хелен за содействием и поддержкой ещё раз. В этот раз его заставили подписать контракт, в котором было сказано, что он не сбежит снова. Хелен заявила, что сможет удержать его, и он ни на мгновение не усомнился в этом. В 1948 году Ирена и её муж не справились с управлением под дождём и рухнули с моста. Их тела вытащили три дня спустя, когда прошёл шторм. Они оставили шестилетнюю дочь, Лауру, на воспитание дедушке. Медик не уточнил, что с ней стало. Депрессия Медика вернулась. В этот раз, однако, Хелен не предоставила его самому себе. Она изредка навещала его, всякий раз, когда могла, и не просто, чтобы следить за ним и быть уверенной, что он выполняет свою часть сделки. За эти годы между ними образовалась связь. Двух человек, по-своему выдающихся и экстраординарных, объединило простое желание жить. Пережить всё, что вставало ни их пути. Это была возвышенная цель, и она казалась обречённой на провал. Но они были там. И сейчас они всё ещё здесь. В 1954 году Медик отметил свой сотый день рождения в одиночестве, компанию ему составили только птицы. Он смотрел в зеркало и видел мужчину, даже не вдвое моложе его, смотрящего на него. Лаура отправила ему открытку. Хелен воздержалась. Шесть лет спустя она позвонила ему с новым предложением, в этот раз — контракт по работе на Редмонда Манна. Было глупо попасться на ту же уловку дважды. Медик согласился без колебаний. — Сражения не начинались до 1966, как тебе известно, — сказал он, адресуя слова сидящему напротив человеку впервые за час. — Это была другая война. Респаун, очевидно, облегчил ситуацию, но также создал новые проблемы. Но я был рад оказаться в центре сражения снова. Чувствовать кровь на руках, чувствовать себя по-настоящему живым после всех тех бесцельно прожитых лет. Я даже не осознавал, как сильно скучал по этому. Шпион не сдвинулся с места. Он поднимал руки, чтобы зажечь и потушить сигарету, но не вставал. Он не ушёл. Он сидел, слушал и смотрел, и сейчас, когда история подошла к концу, Медик не знал, что сказать. Шпион не смотрел ему в лицо. Он уставился куда-то в район груди, медленно затягиваясь, сохраняя нейтральное выражение лица. Он посмотрел вверх, только когда понял, что Медику больше нечего сказать. — Ты рассказал правду, не так ли? — мягко спросил он, но Медик услышал, как его голос дрогнул к концу. Совсем чуть-чуть, и не из-за того, что тот долго молчал. Он кивнул. — Больше нет смысла лгать. Шпион сделал глубокую затяжку остатками сигареты, лениво выдыхая через нос, сбрасывая пепел на пол. В другое время, и будь это кто-то другой, Медик расчленил бы его за это. Всё, что он мог делать сейчас — это сидеть, смотреть и ждать. Осуждения. Вопросов. Прощения. — Этот препарат, который ты разработал, — начал Шпион, поворачивая в руках портсигар и находя его пустым. Он спокойно закрыл его и спрятал обратно в пиджак. — Ты его принимал? То, что я видел, что ты вводил себе в первую ночь. И ты принимаешь его всё это время. — Да. — Об этом тебе было запрещено рассказывать. — Да. — И что случится сейчас, когда ты рассказал мне об этом? — Я, всё же, надеюсь, что ничего не случится. Шпион моргнул. — Ничего? Ты думаешь, что сейчас ничего не изменится? — Не должно. — Ты не беспокоишься, что я предам тебя? Продам информацию тому, кто больше заплатит, и удалюсь на личный остров спокойно доживать свои дни? Уголок рта Медика дёрнулся, что могло быть неким подобием ухмылки. — Ты, очевидно, долго думал об этом. Но нет, я не беспокоюсь. А должен? — Нет, — ответил Шпион через мгновение, мягче, чем он хотел, как подозревал Медик. — Нет, Docteur, ты не должен беспокоиться об этом. Я не выдам твои тайны. Оковы страха, которые сжимали грудь Медика, казалось, исчезли. Давление покидало его, заменяясь чем-то угрожающе похожим на надежду. Мир не обрушился. Шпион не отвернулся. Хелен не ворвалась во всеоружии, чтобы назвать его дураком и стереть все следы этого разговора с лица земли. Самое важное, он не заплакал. Были моменты, когда он останавливался, чтобы подождать, пока ослабнет ком в горле, но не уронил ни единой слезинки. Он достаточно плакал за свою жизнь. Больше на это не было времени. Осторожно, Медик положил на стол руку ладонью вверх и протянул. Шпион с опаской посмотрел на неё. — Я бы хотел тебе показать кое-что, — сказал Медик, прежде чем он мог хорошо подумать об этом. — Если ты позволишь мне. После долгого колебания, Шпион положил собственную ладонь в перчатке на руку доктора и не сопротивлялся, когда их пальцы переплелись. Медик улыбнулся и встал. — Mon Dieu, что ты делал здесь? Комната пребывала в бедственном положении, конечно. Бумага была мелочью. Скомканная, прикрепленная к стенам — и потолку, когда место на стенах закончилось — разорванная в клочья и разбросанная по всем углам комнаты. И тут были карандаши. То, что осталось от них. Стёртые шарики ластиков, деревянные стружки повсюду и несколько сломанных точилок. Пустые ручки. Сломанные ручки. Высохшие фломастеры. Маркеры с раздавленными и растрёпанными стержнями. Больше, чем несколько, пустых чернильниц. И ещё здесь была собственная фильтрационная система. Печь, которая нагревала австралий до плавления, с постоянной температурой. Метры медных труб, охладитель, дроссели, ограничители, бунзеновские горелки, колбы, пробирки и градуированные цилиндры, организованные более или менее бессистемно вдоль нескольких столов и полок. Это никоим образом не было идеальной установкой. Колдфронт не был даже почти столь же хорошо оснащён, как раньше, но Медик принял это во внимание. На самом деле, он был горд своим размещением. — Работал, — просто ответил он, указывая на маленькую, к сожалению, неиспользуемую больничную койку. Она была покрыта даже большим количеством бумаг, забрызганными чернилами блокнотами и папками, однако Шпион смог освободить себе достаточно места и сесть удобно. Медик вытащил свой стул и раскопал место, чтобы поставить его. Когда доктор открыл футляр со стерильным шприцем, он заколебался. — Не возражаешь? Шпион брезгливо посмотрел на шприц. — Зависит от того, что ты хочешь делать с ним. — Это не для тебя, — пообещал он. — Но я хочу показать тебе, над чем я работаю. На что я потратил лучшую часть своей жизни, что совершенствовал. Конечно, ты видел эффект, результат удачной дозировки, но чтобы увидеть процесс- Пока он говорил, он готовился сам, заворачивая рукав, завязывая эластичный жгут крепко вокруг бицепса. Он наклонился вперёд, кладя руку на ногу Шпиона, смотря в лицо французу. — Я хочу разделить это с тобой, — искренне сказал он. Шпион посмотрел на него, затем его взгляд упал на иглу на столе. Сквозь ткань маски Медик заметил, как он сглотнул. Но его рука легла поверх руки доктора и француз кивнул. Медик улыбнулся. Он наклонился вперёд, оставил лёгкий поцелуй в уголке губ Шпиона и сел обратно, потянувшись к игле и маленькому флакону с золотой жидкостью рядом с ней. Приблизительно отмеренная доза была всегда разной, но это не имело значения. Медик сделал резкое движение антисептическим тампоном и приготовился. Нашёл вену и толкнул поршень вниз.