Стальные Бабочки

      Неспешным шагом профессор МакГонагалл и её бывший студент поднимаются на пригорок, с которого открывается вид на Хогвартс. Отлично просматриваются спешащие им навстречу люди: некоторых Гарри узнаёт ещё издали, некоторые даже вблизи остаются незнакомцами. Впереди всех идёт отец Гарри, одетый в мантию, из-под которой выглядывают брюки и рубашка с жилетом. Джеймс всё так же хорош собой и молодо выглядит – не дашь ему на вид больше тридцати лет: маги стареют медленно, да и живут намного дольше магглов. Чёрные волосы мужчины неопрятно образуют на голове нечёсаное гнездо, которым, наверняка, гордится Джеймс, в отличие от своих одногодок, ещё не обзаведшийся залысинами на висках.       Гарри поражает самоуверенность этого человека, как и его самолюбие: даже Сириус, да упокоится его душа, под конец жизни не был столь заносчив. Поттер-старший вышагивает с таким видом, будто весь Хогвартс принадлежит ему, а на лице его написана такая гордость, будто он самолично убил Волдеморта пять лет назад. Журналисты, жадные до сенсационных заявлений и скандалов, неотрывно следуют за ним. Хотя только сейчас общественность более-менее успокоилась на тему: «А почему это родители Гарри Поттера, считавшиеся героями, внезапно оказались дезертирами?»       Уж Гарри не знал, чем надавил на Кингсли Дамблдор, – а без его поддержки Поттеры так и утонули бы в той куче дерьма, которым бурлило магическое общество, – но статьи-размышления о родительской любви появляются всё реже. А скандальное семейство, за счёт которого хотят прославиться другие, менее известные маги, частенько мелькает в светских хрониках и статьях-сплетнях в журналах, предназначенных для скучающих домохозяек. Гарри по большей части плевать, обо всём творящемся он узнаёт от Андромеды в те редкие моменты, когда выдаётся свободное от учёбы и работы время.       – Добрый день, профессор МакГонагалл, – по-кошачьи и почти искренне улыбается Джеймс, демонстративно не обращая внимания на старшего сына. Гарри не знает, чего ему хочется больше: хлопнуть себя по лбу в стыде или смеяться из-за нелепости поведения взрослого, казалось бы, человека, но он пытается держать себя в руках, с интересом разглядывая округу.       Лили привычно стоит позади мужа и, похоже, в отличие от него, действительно хочет поговорить со своим сыном: видно, как грустным домиком складываются её брови, а взгляд увлажняется. Впрочем, Гарри одёргивает себя, отвлекая от жалостливых мыслей, и снова разглядывает что угодно, лишь бы не видеть лица этой женщины: если поведение Джеймса укладывается в ту систему, что создал для себя Гарри, то мотивов Лили понять невозможно. И больно, наверное. Он запрещает себе думать об этом, раз за разом прогоняя внутри себя мантру: «Я взрослый и самодостаточный человек, вырос без них – и дальше проживу». На расстоянии ею Поттер пользуется за ненадобностью редко, а вот в непосредственной близости от матери заветные слова оказываются совершенно бесполезны. К Мэриан обращаться не хочется, хотя она и выслушает, и поможет, и подскажет, куда идти и как реагировать на такое поведение собственных чувств. Иногда – и Гарри не слишком усердно ругает себя за подобные мысли – он представляет, что вовсе не Поттер, что живёт в другой семье, где отец чем-то напоминает Кингсли, а мать – Мериан. Тихие, уютные семейные посиделки, сосредоточенно возит не магические игрушки по полу Тедди, рядом лежит, болтая ножками в воздухе, девочка, с интересом рассматривающая цветные картинки в книжке про принцесс…       Ах, мечты!       От мыслей о прекрасном Гарри отвлекает появление так называемого лучшего друга: пыхтя, как паровоз, Рональд с такой же неумолимой целеустремлённостью приближается к бывшему другу:       – Ты! – ревёт он раненым китом, потрясая вытянутым в сторону Гарри указательным пальцем; покрасневшее лицо рыжего пышет гневом, глаза готовы налиться кровью. Проявляется горячий нрав ирландских магов, не иначе.       Гарри, напротив, арктически спокоен. Научился за эти годы при помощи Мэриан и не без участия славной портретной галереи дома на площади Гриммо держать лицо вне зависимости от ситуации.       – Ну, я, - кивает он невозмутимо, лишь слегка брезгливо поглядев на почти уткнувшийся ему в грудь палец. Конечно, теперь все взгляды прикованы к ним с Роном; в округе подобно акулам, почуявшим кровь, снуют журналисты. Гарри даже кивает паре из них: приходилось сталкиваться на приёмах в Министерстве магии пару лет назад, до принятия ученичества.       Кто-то предвкушающе усмехается. Младшего из сыновей Уизли, мягко говоря, не любят. И за норов, который тот пытается показать при каждом удобном случае, и за постоянное напоминание о том, что я-де, герой войны, любите меня сразу же на месте. И за безобразное поведение, отсутствие каких бы то ни было манер. В общем, Рональда Уизли есть, за что не любить.       И вот сейчас «герой войны» и его верная подруга, доморощенная поборница справедливости, Гермиона Грейнджер, укоризненно глядят на недоумевающего Гарри: в чём ещё эти двое хотят его обвинить? Неужто дозрели, наконец, до обвинения в том, что он становится новым Тёмным Лордом?       – Где ты пропадал это время? Почему никак не связался с нами? Твои родители искали тебя! – негодующе восклицает Гермиона, и Гарри наконец-то понимает, из-за чего весь сыр-бор.       Ну да, он действительно тщательно игнорирует тот факт, что они когда-то дружили. Сначала просто не отвечает на письма, на официальных мероприятиях как бы случайно оказывается в других компаниях и тщательно следит за тем, чтобы его не застали врасплох. В конце концов, ему хватает настырных журналистов и папарацци, которых он без зазрения совести угощает какими-нибудь пакостными чарами, вроде проклятия чесотки или сглаза на неделю неудач. Ну а то, что несколько раз под чары попадают то Рон, то Гермиона, а то и Джеймс и Чарли Поттеры, – так не надо преследовать Героя войны, едва не ставшего психом и обзавёдшегося паранойей, накинув мантии-невидимки. И если Поттеры спустя время начинают демонстративно игнорировать знаменитого члена фамилии, то ущемлённая гордость Уизли-Грейнджеров, как называет их Малфой, требует немедленной сатисфакции.       – Я тоже рад тебя видеть, Гермиона, - безмятежно отзывается Гарри; странно, но поведение тех, кого когда-то считал близкими друзьями, теперь не вызывает ничего, кроме глухого раздражения. Как они вообще смеют его в чём-то обвинять после всего, что произошло? – Ты специально сюда пришла, чтобы поорать на меня? И как, стало легче?       Конечно, Гарри провоцирует их на ссору, потому что находиться в этом обществе невыносимо, как будто бы в тесной каморке без окон, наполненной лишь душным влажным воздухом. Не всё своё прошлое он отпустил, оказывается, далеко не всё.       Так же свербит в грудной клетке обида на тех, кого называл друзьями, потому что они знали, но не дали намёка ни словом, ни жестом, ни как-то ещё: «Потому что так сказал Дамблдор, Гарри. Потому что мы знаем всё лучше, выбираем, как тебе жить, потому что мы имеем на это право, Гарри.»              Жутко хочется сплюнуть вязкую слюну, наполнившую рот, будто бы вобравшую в себя всю ту горечь, что прорывается сейчас сквозь многочисленные щиты и преграды, возведённые и лелеемые им. На чистом автомате Гарри что-то говорит позвавшей его Лили – не матери, которая погибла, защищая его своим телом; будто на пустое место смотрит на Чарльза, своего, по идее, кровного брата. Джеймс и сам не глядит на своего первенца, презрительно поджимая губы – права была мать, ворчавшая на него из-за Лили: никогда воспитанный магглами человек не сможет стать полноценным магом, будь он хоть трижды сильнее самого Мерлина. Безотчетно вьющаяся вокруг Гарри сила, кажется, направлена на то, чтобы довести собравшуюся компанию до точки кипения, которая не заставляет себя ждать: Рональд вместе с Чарльзом бросаются на непоколебимого, как скала, Гарри, что-то верещит Гермиона, возмущённо переругивается с женой Джеймс, и только профессор МакГонагалл, о которой все почему-то забывают, поднимает палочку и окатывает расшумевшихся магов струёй холодной воды.       – Спасибо, профессор, – мокрый Гарри уважительно кланяется своей преподавательнице, перешагнув через поверженных брата и бывшего друга. Все на него недоумённо смотрят, не решаясь спросить, что произошло: похоже, из всех собравшихся здесь именно он знает правду. Но делиться ей не будет.       Поттер обречённо вздыхает, тяжёлым взглядом обводя образовавшуюся вокруг толпу зевак, взмахом палочки сушит свою одежду и Гермиону с Лили, возмущённо на него взглянувших – обе те ещё гордячки, которые не понимаю банальной вежливости, считая её унизительным проявлением мужского шовинизма. Зашелестевшая, будто от ветра, молодая трава колышется, над землёй вьётся полупрозрачный дымок, который постепенно обретает человекоподобные очертания и стремительно улетает в сторону Хогвартса.       – Похоже, здесь теперь будет два полтергейста, – задумчиво подаёт голос какой-то мужчина из толпы и тут же поясняет, что свара могла случиться как раз из-за этого: негативная энергия, скапливавшаяся здесь ещё, похоже, со времени Финальной битвы, наконец, достигла своего пика, и не хватало лишь самой малости, чтобы сформировать неугомонного и вредоносного духа окончательно. И для этой цели нет ничего лучше старой-доброй драки, вот и постарался ещё не сформировавшийся полтергейст раздуть конфликт.       Интерес толпы тут же утихает, но никто не торопится расходиться. Гарри, плюнув на всё и всех, вновь подаёт МакГонагалл руку, ведёт её в сторону школы. Незаметно наложив заклинание от подслушивания, он начинает пояснять удивлённой таким жестом женщине:       – Тот мужчина прав, конечно: полтергейста будет два. Только вот мой послабее Пивза будет. Пока.       – Ваш, Гарри?       – Я принял титул лорда Певерелла, мэм, – Поттер показывает надетый на указательный палец перстень с Воскрешающим Камнем. – А этот род, как известно, неплохо изучил Завесу.       – Ту самую? – потрясённо выдыхает трансфигураторша, и её ученик кивает:       – Да, ту самую. Естественно, бесследно такие вещи не проходят, и энергетика Рода изменилась. Для Певерелла вызвать духа – нечто само собой разумеющееся. Только вот контролировать это сложно, особенно первое время, но этому можно научиться. Да, профессор, – Гарри улыбается и подмигивает ей, – это я создал полтергейста. Случайно, можно сказать, стихийно и неосознанно; конечно, негативная энергия была, но без моего присутствия она вряд ли когда-нибудь обрела бы форму – не в ближайшие пятьсот лет точно. Так, осталась бы немного неуютная атмосфера в этом месте.       МакГонагалл потрясённо качает головой: Гарри Поттер действительно оказывается невероятно сильным волшебником и невероятно смелым, ведь мало кто смог бы с таким спокойствием рассуждать о принятом проклятом наследстве. Истории известно немало случаев, когда потомки семьи Певерелл гибли самой ужасной смертью от рук охочих до наживы людей: всем хочется вернуть кого бы то ни было с того света.       – Всё в порядке, мэм, я не собираюсь допускать ошибок предков. Я выбрал артефакторику, а не магию духов. А окклюменция поможет контролировать собственную магию, – он уверенно берёт пожилую женщину за плечи и твёрдо заглядывает ей в глаза. – Обещаю, что со мной ничего плохого не случится. А теперь мне пора идти, мэм.       Поклонившись напоследок, Гарри накидывает на плечи мантию-невидимку и растворяется в вечерней мгле. А потом возвращается к своему Учителю, получает за отсутствие контроля могучей ручищей по шее и продолжает выковывать очередной топор, всё больше погружаясь в искусство работы с металлами. Ему предстоит многое изучить.       

***

      В следующий раз Гарри сталкивается с проклятием Певереллов только через пару лет. Обучение у Торбьёрнаещё только набирает обороты, учёба в колледже почти завершена: Поттер как раз выезжает на обязательную практику в Испанию. Что там можно найти такого уж древнего (перекопано и так всё), он не знает, но руководитель группы упорно что-то ищет.       Наконец, преподаватель позволяет уставшим студентам разбить лагерь и поужинать, а сам начинает измерять окружность поляны, где они остановились, ежесекундно сверяясь с каким-то записями в потрёпанном блокноте. Гарри ничуть не вымотан, он один из немногих, кто ещё в состоянии нормально двигаться. Наскоро поставив палатки и приготовив ужин, будущие археологи разбредаются по спальным местам: вставать назавтра придётся ни свет ни заря, чтобы поработать до палящего зноя.       Гарри предаётся размышлениям, глядя в тёмный брезентовый потолок палатки: сна нет ни в одном глазу. Почему-то тревожно, как будто перед чем-то важным. Нервы зудят, хочется одновременно спрятаться и бежать куда-то, сломя голову. Наконец, ему удаётся задремать, но, как кажется, ненадолго: вокруг лагеря появляется неясное сияние, дрожащие тени и отблески огня. Становится холодно для этого времени года, слишком холодно, чтобы подумать о естественных причинах. Волосы на загривке становятся дыбом, стоит только опознать это чувство...       Гарри выбирается из палатки. Где-то недалеко, чуть в стороне от лагеря, шуршат шаги людей. Люди, одетые в чёрные мантии, молча идут куда-то в сторону, туда, где ранее днём ошивался руководитель группы студентов. Ведомый интуицией, он накидывает на себя мантию-невидимку, и движется вслед за процессией людей, одетых в черные мантии. В груди засвербело нехорошее предчувствие.       Певереллы во времена своего величия стали известны тем, что их буквально притягивало к местам, где пытались применять магию смерти. Волею случая или следуя своей интуиции, но маги этой семьи всегда оказывались там, где совершались некромагические ритуалы. Им давалась возможность вмешаться и уменьшить цену таких ритуалов - или увеличить её стократно, обрушив гнев древнейших сущностей на своих врагов.       Ну вот, поглядите, так и есть! Идти оказывается недолго: в небольшую рощицу недалеко от археологического лагеря. Воздух здесь кажется темнее из-за зажжённых костров, тёмных плащей и густого запаха крови, шлейфом повисшего среди деревьев. Начерченная на земле восьмигранная звезда Хаоса, расставленные по её концам дары духам природы. В центре лежит, ни много ни мало, живой человеческий зародыш. Гарри может различить маленькие ручки с крохотными пальчиками, прижатые к груди, закрытые глазки ещё без ресничек, подрагивающую окровавленную пуповину. Становится противно, и совсем не хочется знать, где они раздобыли несчастного нерождённого ребёнка.       Наконец, некроманты-недоделки занимают свои места вокруг жертвенного алтаря и начинают нараспев читать древние, отдающиеся в затылке ощущением запредельного ужаса, слова. И Гарри прекрасно понимает, что это за ритуал.       – Глупые человечишки с их нелепыми условиями, – вдруг тяжело вздыхает Тьма, клубящаяся меж деревьями. – Нет, чтобы найти хорошего Некроманта, упросить, уговорить вернуть требуемого, нет же, надо ставить жуткие ритуалы, чтобы всплеском Силы дать мне подобие облика.       – Кто здесь? – шепчет побелевшими от страха губами Гарри, нервно оглядываясь и уже не опасаясь быть разоблачённым: полуживой от творящегося вокруг ужаса, он вдруг забывает о такой штуке, как инстинкт самосохранения.       – Я, – отзывается всё более густеющая Тьма, постепенно обретая человекоподобные очертания: болезненно худая вытянутая вверх двухметровая фигура с неестественно длинными конечностями. Появляется она в центре восьмиконечной звезды, и маги, погружённые в ритуальный транс, в едином порыве падают на колени. Появившаяся фигура пустым капюшоном, сотканным из густых теней, поворачивается в сторону умирающего ребёнка, проводит над ним удлинённой ладонью, мгновенно прекращая мучения. – Несчастное дитя. Тебя будет ждать лучшая судьба.       Лёгкое свечение дрожащим огоньком замерло над бездыханным тельцем, ластясь к костлявым пальцам.       – Кто ты? – сипит Гарри, единственный, кто в состоянии говорить; павшие ниц маги продолжают бубнить слова заклинания.       – Много имён, много обличий – сила одна. И отнимает она жизнь земную, даруя взамен вечное существование за Завесой. Понимаешь, мальчик, собравший Дары Смерти?       – Понимаю. Поэтому я здесь? – ужас отступает. Сила, что исходит от древнейшего существа из всех, кого можно вообразить, уже не пригибает его к земле, позволяя стоять прямо.       – Тебя притянуло силой ритуала, меня – твоей силой. Этим, – презрительный тон голоса и безжизненный кивок в сторону некромантов, – сильно повезло, что ты был рядом. За всё надо платить…       – За всё… – эхом отзывается Гарри и вдруг понимает, что если бы не его статус Повелителя Смерти (нелепо!), то и студенты на поляне, и эти маги – к утру все были бы мертвы, а Смерть, не ограниченная ничем, продолжила бы своё шествие по миру, покуда бы всё равно не встретила Гарри.Даже если бы он остался последней живой душой. Он вдруг чувствует злость и едва удерживается от того, чтобы пнуть ближайшего «ритуалиста». - Чего им надо?!       Магия скидывает с головы одного из них капюшон, и Гарри с удивлением видит длинные платиновые волосы Драко Малфоя. Его глаза широко распахнуты, а голос механический и полузадушенный от тяжёлой энергии смерти.       – Почему?..       – Маги твоей страны вымирают. Сначала из-за предрассудков о «чистой крови», теперь из-за действий вашего, – фигура фыркает тьмой из-под капюшона, – великого светлого мага. То, что смертные называют политикой. Тебе, как и мне, она неинтересна, так?       – Так, – Гарри постепенно успокаивается и уже не чувствует страха. А потом понимает слова Смерти о политике. – Так они хотят революции? Опять? Мы только-только оправились от кризиса, экономика едва стабилизировалась!       – Ваш министр готовится стать отцом, он отвлечён делами куда более важными, чем «политика». И Светлый прекрасно об этом знает. Паутина плетётся, скоро всё будет готово для его прихода к власти. Пора противодействовать, так решили эти, - капюшон указывает на замерших магов; неестественный свет отбрасывает блики на волосы Малфоя, и Гарри вдруг понимает, кого они собрались вернуть:       – Это безумие! – выдыхает он потрясённо и мотает головой, будто отгоняя навязчивые видения.       – Отнюдь. Будь он менее импульсивным, он смог бы изменить страну к лучшему… Так ты согласен, юный Повелитель?       – Он псих.       – Это поправимо. Его разум исцелит это бедное дитя, – мерцающий огонёк души умершего ребёнка плавно качается над протянутой к нему костлявой фосфоресцирующей ладонью. Мысли Гарри мечутся из одной крайности к другой, но он не может решиться. Фигура Смерти торопит его: скоро пик магической активности пройдёт, а вырастить второго такого младенца не выйдет ещё как минимум лет десять.       И Гарри решается. Он медленно кивает, наблюдая, как свечение невинной детской души поглощается темнотой плаща Смерти, как тень обретает тело, обрастая плотью, вырисовывая черты лица.       

***

      Обнажённый мужчина в центре сияющей звезды Хаоса делает первый дрожащий вздох и закашливается, чувствуя, как кислород больно обжигает лёгкие. И тут же накрывает понимание – он жив, жив! Более того, он преодолел смерть, вернулся из-за Завесы! Но… Кто бы мог подумать, что вернёт его не какой-нибудь верный последователь, а личная Немезида, чья карающая длань может опуститься в любой момент по малейшей прихоти мальчишки…       – Приветствуем вас, Милорд.       – Меня зовут Томас, запомните, – изящно накидывает на голые плечи мантию – холодно, отвык за годы скитания духом и жизни в теле не-человека, да за вечность за Завесой. Гасит полученной из рук Поттера собственной палочкой факелы, стирает следы магии. Недоучки-Пожиратели разве что в рот не заглядывают да перемигиваются испуганно – ну как буянить призванный Тёмный Лорд начнёт? Нет среди них смельчаков, подобных Поттеру. А жаль. С такими мир можно захватить, а не только Британию; может, потому всегда и проигрывал?       – Меняем политику партии, – ну вот, общались совсем недолго, а уже нахватался нелепых маггловских выражений от щенка. Но ничего. Сочтёмся ещё, Поттер. Лорд Волдеморт никогда не забывал врагов и обид, а теперь не забудет и помощи.