Фиолетовый

В номере мотеля на окраине города, где с потолка дождевая вода попадает на тёмные стены, в таком же сыром углу на кровати, забившись, сидит Синий, подмяв под себя тонкое одеяло, выкрашенное пятнами самого разного происхождения: вино, виски, пиво, кровь, кофе и сиропы, пролитые дрожащими руками. Он думает над будущим — впервые за долгое время. Жить в мотеле, где всем наплевать, кто ты и откуда, как жил и что делал, пока платишь, не было самой светлой из перспектив, пока ему не исполнилось бы шестьдесят пять. В номере мотеля на окраине города, где стены разрисованы граффити, дверь не всегда работает корректно, а на единственном окне нет даже занавесок, в углу кровати в руках держит серую толстовку Синий. Он уже спрашивал себя: раз толстовка Красного в крови, то чем же окрашена его? Она могла быть соткана из ангельских перьев; но не ангелов из пикселей, охраняющих праведников, а его личных, вполне реальных, защищающих когда-то от человеческого гнева, а сейчас — от праведников. Он не слышал хора этих самых ангелов, не ощущал их силы, только немое осуждение со стороны, отягощающее плечи вместе с рисунком, внезапно победившим зло. Она могла быть соткана из людской надежды, сейчас сгнившей, покрывшейся пятнами, разорванной предубеждениями и почерневшей от гнева, где белый цвет перестал быть белым, а рисунок — лишь дань прошлому. Что бы ни случилось, толстовка посерела от стирок, а птица пошла трещинами, как и вся его решимость вместе с убеждениями. Под неумолимым напором Красного не с первого раза открывается жалкая дверь соответствующей комнаты, тот всё же появляется на пороге перед чужим взглядом и, пройдя вперёд, кладёт на хлипкий, едва стоящий на своих четырёх ножках, складной стол две сотни долларов. Синий не может не отметить, что скоро закончатся и они, ведь за мотель каждый день отдавали сорок долларов при ужасных условиях, лишь бы никто не спрашивал, какого черта они посмели показываться на свет божий. Люди вокруг были удивительными: никак не желали припоминать хорошего, но всегда в лицо говорили о плохом, преследуя вовсе не возвышенные цели — самолюбия ради, ведь они, конечно же, не такие. Как бы ни было интересно, Синий никогда не спрашивал, откуда проявлялись деньги: ограбил ли он банк и отнёс все деньги в одно место, или грабил надменных богачей, забывших о понятиях чести; продавал ли наркотики на грязных улицах города или раздавал листовки с рекламой суши-бара в костюме самурая; убивал ли он на заказ, как показывают в американских фильмах, или водил такси, как показывают в французских. Он всегда говорил, что разберётся со всем сам, и что всё, конечно же, будет нормальным, как будто что-то в их жизнях ещё могло быть нормальным вопреки всему окружающему. Пока что ничего вокруг не было нормальным, как бы ни старался Красный в своём стремлении оставить то, чего им удалось достигнуть. Ненадолго открытая дверь впустила немного света с парковки к тусклом освещению, что обеспечивала слабая лампочка под потолком, о которую не уставали биться крылатые насекомые. Окно выходило на совершенно противоположную сторону, где вечером будто на сотни миль нельзя было обнаружить ничего живого или чего-то, что давало бы самый тусклый свет. Под совершенно безразличный взгляд Красный подходит к кровати, легко падая на неё и слабо придерживая тело дымом от слишком резкого удара об острые, впивающиеся в спину большие и ржавые, скрипящие пружины, не дающие по ночам спокойно спать и не спать. Все это время Синий пытается думать над тем, что могло бы быть дальше и над тем, что могло бы быть с ним, сложись всё иначе. С ним, определённо, всё было бы хорошо: слава, уважение, поддержка, близкие люди, устраивающие собрания в Длинном доме. С ними ничего из этого быть уже не могло — но они не жалели. Вот только ситуация обязывала выбираться из всего того, в чем они погрязли за один месяц; но это были не кредиты и не долги, угрожающие их жизням (впрочем, вряд ли их жизням ещё что-то могло угрожать). Под потолком жужжит лампочка, раскачивающаяся на проводах, а Синий с ненормальным умилением смотрит на самого себя, расположившегося в ногах, хотя уже давно воспринимает его как совершенно другого человека. Синий давно не смотрелся в чистое и целое зеркало, не пошедшее «неудачливыми» трещинами, с недостающими осколками. Обезображенное наркотиками лицо Красного выдаёт в нём совершенно другого человека, а ведь иногда это очень сильно пугает и Синего, пусть и сейчас он считает происходящее своего рода «идиллией». Он стал истеричным и в то же время с наплевательским отношением к абсолютно всему происходящему; из-за внезапной паранойи ненавидит, когда его оставляют одного, словно маленький ребёнок, в такие моменты засыпает с включённым светом, и злится, когда просыпается тоже в одиночестве. Синий понимает, что с ним происходит, и эти перемены совсем не радуют его, а осознание постепенного бессилия давит сильнее, чем возможные мягкие стены вокруг. Его былая сила выцвела, посерела и скомкалась, поэтому на Красного, сохранившего всё при себе, он смотрит с восхищением. И даже когда понимает, что его попросту подстраивают под другого, не может ничего сделать, только продолжает помогать Красному, редко выходит из мотеля один и принимает, что становится слабее. За дверью раздаётся тяжёлый стук, сопровождаемый громким и решительным: — Открывайте! — Открыто! — так же громко бросает Красный, лениво поднимая голову. В номер врывается хозяин мотеля, с горящими глазами и раскрасневшимся лицом, размахивает револьвером и почти истошно вопит: — Убирайтесь, убирайтесь отсюда, сукины дети! Убирайтесь из моего номера! — мужчина наставляет на них пистолет, хотя его руки совсем не дрожат. — Убирайтесь из моей страны, ублюдки, — говорит он уже тише и увереннее, — иначе я прострелю ваши хреновы головы, этому номеру уже ничего не будет от ваших мозгов на стенах. Мимолётно переглянувшись, они встают с совершенно спокойными лицами, собирают свои немногочисленные вещи, а уже в дверях оборачивается на застывшего хозяина Красный, в последний раз окидывает взглядом комнату и пускает свою последнюю дымовую ракету вглубь, после закрывает дверь и довольно бодро шагает вслед за Синим, что уже вышел на парковку с одиноко стоящими машинами. При всей своей грязной работе он не мститель и не какой-нибудь палач, только делает то, что сам считает нужным, а не мстит за них обоих, и при этом даже не выполняет приказы Синего, потому что тот только молчит на такие вещи. Красный догоняет его и помогает надеть толстовку, а об угоне чужой машины, чтобы заменить разбитую, даже не думает. — Куда? — Куда-нибудь. Всю ночь, утро, день и до самого вечера они идут пешком. У Синего не осталось сил.

~=*=~

Акомиши и не могли надеяться, что проводники, сотканные из дыма, погибнут в пожаре, охватившем их дом ночью, когда всем, пожалуй, полагалось спать. К тому же, той ночью акомиши и не могли надеяться, что удача будет в достаточной мере на их стороне, из-за чего слишком преднамеренный пожар будет проигнорирован. Деревянный дом вспыхнул ослепительным пламенем, а оба появились из огня спустя минуту с вещами и немного просто стояли, глядя на пылающее здание. — Это лучше, чем пытаться сделать уборку, — заявил Синий и спустился к консервному заводу, даже не оборачиваясь на когда-то обжигающее пламя, под которым трещит древесина, как дрова в огромном костре. За ним молча спустился Красный, в носках, держащий в руках свои кроссовки, а через плечо у него были перекинуты их куртки. В его молчании достаточно ненависти, чтобы устроить пожар в несколько раз сильнее, однако он лишь сильнее сжимал кулаки и проклинал весь этот чёртовый мир про себя. Синий ушёл вперёд, открыл машину, а Красный задержался и, вскинув все «за» и «против», вновь поднялся по лестнице обратно, не слыша зовущий голос, словно глас его рассудка. Он только стоял и смотрел, как горел дом, вместе с которым горела и их размеренная жизнь, а акомиши приняли его, как озлобленного призрака. Орбитального падения, впрочем, не последовало.

~=*=~

Возле Сиэтл Фэрри Терминал отчасти прохладно. Порт — не лучшее место для жизни, это они отмечают сразу; но Юджин живёт в подвале и одновременно в виртуальном мире, а Проныра и вовсе обустроилась в рекламном щите, поэтому всё не настолько плохо, чтобы жаловаться. Они уходили отовсюду, откуда их так старались выгнать поджогами и угрозами; их старалось выгнать из Сиэтла само человечество, и только память позволяла обходить стороной тех, за кого, казалось, скоро объявят награду. Быть может, тогда на улицах станет опаснее. Постепенно становится темнее. Они сидят в Колман доке, на земле среди колонн, мимо проезжающих машин, и люди уже не оглядываются на них, не кривят лицо и не высказывают недовольства, только не замечают обоих, притаившихся в темноте дока, хотя не заметить их несложно. Оба не устали от целого дня почти бесцельной ходьбы, но кажется, что Красному проще, потому что у него осталось что-то внутри, сила и, быть может, ещё что-то, нечто большее. Синий снимает с головы свою шапку, неуверенно вертит в руках, но с твёрдым намерением убрать её со глаз долой, и Красный, только легко взмахивая рукой, поджигает ткань, ведь дыма без огня не бывает. Становится холоднее, и Синий двигается ближе, сползает по стене и зря старается расположиться удобнее, чем до этого. Ему хочется спать, но он вряд ли заснёт сейчас, под резкими порывами ветра; джинсы уже не греют. — Теперь всё, — сообщает ему Красный, откидывая сгоревшую шапку в сторону. — Что «всё»? — Ничего уже не осталось. «Никого уже не осталось». Людям и вовсе наплевать на них. Проезжают мимо, проходят толпами, и никто не узнаёт в сидящих в доке страшных людей, ещё недавно повергающих их в ужас. Уже в темноте режется об осколок бутылки на земле Красный, наивно пытается остановить кровь толстовкой, пачкает притихшего Синего, и выкуривает последнюю сигарету, осознавая, что дым теперь бесполезен.