Скоя'таэли

       Свист стрелы — и оборвалась жизнь седоусого дядьки-возницы. Заржали испуганные кони, норовя сбросить всадников; закричали люди. Поздно… слишком поздно. Надо было думать раньше — до того, как решили идти через этот лес; до того, как решили менять этот мир под себя. Теперь пощады не будет.       Элеас спрыгнул с ветки и вытащил мечи. Ну что, пошла потеха…       Он хорошо помнил тот день, когда впервые узнал, что слово, до той поры в воображении Элеаса прочно связанное с любопытной, потешной зверушкой, которая жила в дупле старого каштана за их домом и часто выпрашивала у маленького эльфенка угощение, имеет другое, более грозное значение.       Без особого труда вспоминалось то солнечное утро, детская песенка, которую он напевал сидя на крыльце, надежные и ласковые руки, подхватившие со ступенек, прогулку до торговой площади, прогретый солнцем пень возле кузни, куда его, несмышленого малыша, посадил отец с твердым наказом ждать.       И странных людей, через довольно непродолжительное время появившихся в Бен Глеана в тот ясный весенний день. Они пришли с юга и выглядели куда хуже местных забулдыг. Грязные и оборванные, они шли, еле переставляя сбитые в кровь ноги. Некоторые были ранены, иные тащили за собой худых коров и овец. Они проникли в город и потянулись нестройными рядами к главной площади. Вслед прибывшим слышался людской ропот.       Мальчик тогда ничего не понял. Ни значения взгляда, который кинул на него один из пришельцев — худой молодой парень, ни причины странного гула, охватившего площадь, из которого можно было понять лишь одно слово. Эльфенок тогда едва успел удивиться: «Белки? Причем тут белки?» — как отец подхватил его на руки и спешно унес домой, не обращая внимания на праведное возмущение сына, которому за послушание была обещана сахарная вата. Элеас раздраженно дергал эльфа за ухо, надеясь направить в сладкие ряды. Но тот не обращая никакого внимания на справедливое требование, лишь ускорил шаг, унося мальчика прочь от площади, от людского гомона, который становился все громче.       Вечером был малопонятный разговор отца с матерью, спор, который закончился лишь поздней ночью. После — странные запреты: не выходить со двора, не пускать никого в дом, без крайней нужды не заговаривать с чужими, не играть с детьми dhoine. «Это теперь опасно», — объяснили ему родители. Потом было еще очень много «опасно» и «нельзя». Маленькому эльфу они совсем не нравились, но так решил отец, а Элеас привык уважать его решения.       Потом, став старше, он вновь услышал про белок, уже от королевского глашатая, и удивился безмерно. На помосте стояли трое: орущий и матерящийся детина, заросший до кончика носа; скорбно смотрящий на толпу низушок и высокий статный эльф. Ни один из них не был похож на рыжую пушистую зверушку.       В тот день он все же отважился спросить о непонятном — у отца, который силой увел его от того помоста. Эльф, между бровями которого залегла гневная складка, долго и пристально смотрел на сына. После, грустно улыбнувшись и ласково погладив Элеаса по каштановой макушке, все же дал ответ.       — Тебе станут говорить, что они бандиты — не верь; что борцы за свободу — возможно, не мне их судить, — хрипло сказал он тогда. И помолчав немного, продолжил: — Это те, у кого нечего отнять и кому нечего терять. Кто уже потерял все. Храни тебя Дева от подобной судьбы, мой мальчик.        Все закончилось очень быстро, даже толком не успев начаться. Охрана обоза погибла от летящих со всех сторон стрел, шипящих серыми перьями. То была милосердная смерть. Те, кого пощадила стрела, достались эльфам. А они милосердными не были.       Элеас остановился над утыканным, похожим на ежа, парнем, глядящим в небо остекленевшими глазами. Такими наивными. Сейчас наивными.       Элеасу восемнадцать. Почти взрослый, если ты человек, и сущий ребенок — если ты эльф.       Дневной урок был выполнен, время близилось к обеду. Сидеть на лавке окончательно надоело. Заправив каштановую прядь за острое ухо, Элеас сморщил нос и огляделся по сторонам, соображая, как убить время. Его руки просили дела, но работы не находилось, и он не знал, чем себя занять. Мать и сестра вышли к соседке, отец — к заказчику, оставив сына присматривать за домом. На обед был обещан пирог с мясом, который сейчас доходил в печи, источая умопомрачительный аромат. Глотая слюну, мальчишка решил отвлечься от голодных мыслей и взобрался на забор, собираясь поглазеть на прохожих. Ничего впечатляющего, впрочем, заметить не удалось. Туда-сюда сновали люди и краснолюды, идущие по своим делам.       Отец всегда говорил, что нет более скучной вещи, чем вынужденная праздность. Она нередко заставляет нас делать глупые и ненужные вещи. Тем ясным днем его слова полностью оправдались.       — Какой хорошенький! Ты глянь, Важек, как картинка! — пропел девчачий голос рядом.       Элеас вздрогнул от неожиданности. Он никак не ожидал, что за ним тоже могут наблюдать.       — Ты, Цыля, хоть соплявка еще, а все ж баба, и разумения в тебе ноль. Тебе бы только рожа покрасивше! — шикнули на девчонку.       — А чем тебе он плох? Косого или кривого какого хочешь найти? Вот погляжу, какая была бы кумедия…       Элеас скосил глаза на всю честную компанию. Оная братия ответила ему тем же. Опасности эльф не чувствовал, лишь назойливое любопытство. Долговязый детина примерно его лет даже пытался выглядеть дружелюбно.       — Эй ты! Да, ты, остроухий! Чего зеньки вылупил! Заработать не хочешь? — щербато улыбнулся высокий парень оседлавшему забор эльфу. Сзади, переминаясь с ноги на ногу, стояло еще шестеро ободранных подростков и одна девчушка в синем платьице. Она была очень даже ничего. Элеас непроизвольно выкатил грудь и задрал нос повыше, демонстрируя красивый профиль. Смеялся отец, хмурилась матушка, шутила сестра, но Элеас ничего с собой поделать не мог. Мужское уже проснулось в нем, заставляя заглядываться на красивых девушек и женщин.       — Это на тебя поработать, yea? — фыркнул юный эльф. — Да у тебя самого и полушки за душой не найдется.        Ответ прозвучал резче, нежели желал Элеас. Быть может дело было в девушке? Парню совершенно не хотелось по зову ее братца идти разгребать навоз или же таскать тяжелые тюки.       — Да не, — ухмыльнулся детина, — тут рядом, у купца. Деньги плевые, соглашайся. Спускайся, не трусь. Не обидим.       По правде сказать, все решил восторженный взгляд девчонки. Деньги, конечно, лишними не бывают, но, верно, стоило подумать. Стоило вспомнить рассказы отца о том, что dh’oine нельзя доверять. Но Элеас не был бы Элеасом, если бы не делал сначала, а думал потом.       Перебросив ноги, он спрыгнул с забора и подошёл к компании.       — Я, — с расстановкой сказал эльф, небрежно скосив взгляд на девчонку, — ничего не боюсь, wer.       — Ну вот и лады, я вижу, ты парень крепкий, не подкачаешь, — ухмыльнулся детина и, схватив его руку, потащил было за собой.       Элеас, не ожидавший такой прыти, чуть не упал. Но в последний момент, удержавшись на ногах, выдернул руку из его лап. Запоздало припомнил, что отец велел держаться от dh’oine подальше.       — Постой, wer. Говори сейчас, что за работа, или я никуда не пойду. Я не привык, чтобы меня волокли, как куль с мукой, неизвестно куда.       Верзила, набычившись, обиженно засопел и сжал кулаки.       — Погодь, Важек, дай я, — девчонка проскользнула между братом и Элеасом. И внезапно обняла молодого эльфа.       — Милый мой, хороший, пойдем с нами. Ты мне сразу понравился. Выручишь — в накладе не останешься, — прошептал приятный голосок на ухо малиновому от смущения парню. И девчушка, потянувшись к нему, поцеловала. Губы оказались неожиданно мягкими, нежными, ищущими. Как-то странно закружилась голова, в ушах зашумело, а вниз по позвоночнику прокатилась жаркая волна, отчего колени совсем ослабели. До этого дня Элеаса целовала только мать, но то были совсем иные поцелуи. Он сам обнял девчонку за шею, стараясь сильнее прижаться к ней. Через мгновение она с сожалением выскользнула из его объятий и, улыбнувшись, дернула за рукав. — Пойдем, а?        Элеас осоловело кивнул. Попроси она в тот момент подарить ей луну и звезды, он бы согласился без возражений.        Важек явно спешил, но вскоре молодой эльф сумел подстроиться под широкий шаг долговязого верзилы. Они быстро достигли площади перед таверной.       Элеас с недоумением огляделся.       — Ну и? — потянул юный эльф. — Где ваш купец и что мне делать?       Щербатый ухмыльнулся и, наклонившись к уху удивленного мальчишки, шепотом изложил суть дела.       — Тут давеча приехал купец из Вызимы, такой богатый, што страсть. Я было к нему со своей Цылей сунулся, ну там для баловства, дык он оказался не по бабам, — тихо вещал юный коммерсант. — Так энто, сказал, что коль приведу ему парня, а лучше ельфа, денег не пожалеет. Задаток дал — десяток оренов. Так коль ты его сегодня навестишь, на две сотни разорится. Что скажешь? Сто мне за наводку, все остальное себе забирай, мне не жалко… Плевые деньги.       Элеас стоял как громом поражённый. Сначала ему показалось, что он ослышался, неправильно понял, что это шутка. Ведь это не могло быть правдой. Они же ведь не могли серьезно думать, что он на это пойдет. Медленно переводил взгляд с одного лица на другое. Хитрые, жадные глаза долговязого, пытливый взгляд девчонки. Теперь она не казалась ему даже хорошенькой.        Он молча развернулся и пошел прочь.       — Эй, ты куда, остроухое отродье, — завопил очнувшийся Важек. — Тебя что, кто-то отпускал? Я что, тут задарма перед тобой распинался? Мне что, теперь деньги вертать?        Элеас не слушал. Щеки горели, душили злые слезы. Эльф быстро зашагал по направлению к дому, чувствуя себя дураком, трижды дураком. Повелся на красивые глазки и позволил себя утащить, как теленка на ленточке. Прав был отец, права была мать: чего он мог ожидать от dh’oine? Он — сын старшей крови.       Вволю пострадать ему не дали. Огромная лапа Важека схватила парня за плечо и развернула. А вторая немедля залепила затрещину, да так, что из глаз искры посыпались.       — Ты, сидх вонючий, не слыхал, чего говорю? Разворачивай оглобли и…       Договорить не получилось. Драться юный эльф не умел, но злость придала сил. Ответный удар заставил верзилу согнуться пополам. Второй оставил красную отметину на скуле. Элеас, тяжело дыша, отскочил. Спускать такого обращения с собой он не собирался. Никому и никогда.       — Люди добрые, — завопил Важек, ухватившись за живот, — проклятые ельфы здоровья лишают! Энта что ж творится, нелюди посреди бела дня над сиротинушкой горькой измываются!       Обернулись торговцы, подтянулись праздные зеваки — первые охотники до подобных игрищ.       — Чего ревешь как резаный, сиротинушка? — участливо спросил вышибала, подпирающий двери корчмы. — Обидел ли кто?        Сиротка, бросив исподтишка на Элеаса полный злобы взгляд, принялся жалостливо врать.       — Да, вон энтот ельф проклятый сестре моей куры строил, вился возле нее, аки лис. И чего удумал, стервь, решил Вызимскому купцу продать! Говорит, ты того, иди, а я мол на тебе и так женюсь… Еле догнал перед таверной, так эта тварь дерется!        Любопытствующие, из тех, что стояли поближе, жадно вслушивались в вопли верзилы. Быстро собравшаяся толпа зароптала.       — Они женятся? — криво ухмыльнулся громила. — Они друг с другом в блуде живут, это всякому известно. Засранцы остроухие только и знают как на наших баб заглядываться!       — Это не я, — оторопело прошептал Элеас, переводя взгляд с одной физиономии на другую. — Это он!       Но слушать его не стали.       — У меня такой сестру отодрал прям на свадьбе, вперед законного мужа! — встрял прохожий. — Данька сказывает, зачаровал ее сидх, замочил. Да толку теперь!       — Приблуды! — завопил кто-то противным голосом. — Мы их к себе пустили, а они позорят наших детей и женок! Бей нелюдя!       Ждать, пока за него примутся всерьез, Элеас не стал. Бегал он хорошо, даже очень. Заметить не успел, как очутился дома.       Охнула мать, глядя на разбитую губу и разорванный ворот рубахи. Расплакалась Элия. А скоро и делегация припожаловала. Возглавлял ее отец «сиротинушки», уже в подпитии, волоча за собой рыдающих отпрысков. И цепы с вилами не забыли.       — А ну выходь, остроухая тварь, — орал белугой мужик. — Выходь, я тебе все руки-ноги пообрываю. А не выйдешь — эту халупу разнесу к чертям!       Элеас похолодел. Если выйти — прибьют. А нет — вломятся в дом. А здесь мать, сестра и невозможно допустить, чтобы пьяные мужики сорвали на них свою злость. Парень рванулся было к двери, но застыл в ужасе, услышав знакомый голос.       — Что ты, wer, делаешь у ворот моего дома?       Мальчик, страшась того, что могло случиться, припал глазом к щели в стене. Он видел, как отец медленно обошел толпу и встал на пороге, скрестив руки на груди. Люди растерянно загудели, обнаружив на своем пути неожиданное препятствие.       — Энто, значит, разговор будет такой! — замешкавшись на секунду, сызнова начал врать краснолицый мужик. — Твой парень мою девку чуть не спортил, сына изувечил, так что ж теперь нам терпеть это? Доколе…       Далее шел длинный запутанный рассказ, приправленный воем и матерщиной о злоключениях несчастного семейства, чуть не опозоренного и жестоко избитого.       Эльф, нахмурив брови, внимательно слушал вопли пьянчуги. Элеас знал, он не мог верить лживому ублюдку, но от сказанного на душе становилось все гаже.       — Жди здесь, wer…       Видимо решив, что он слышал достаточно, отец повернулся к толпе спиной и вошел в дом. Не глядя на домашних, направился к изукрашенному резьбой сундуку. Быстро перебрав добро, вытащил драгоценную перевязь — дар матери своему тогда еще жениху на свадьбу. Та вышивала ее сама, и ничего более прекрасного Элеас не видел. В том году купец из Новиграда, увидев украшение, предлагал две тысячи оренов. Отказали…       Родитель взял подарок и, выйдя из дома, направился прямиком к красноносому заводиле. Тот сразу набычился, сжав пудовые кулаки.       — Достаточно ли этого за обиду твоего сына?        Забулдыга, кинув беглый взгляд на протянутую вещицу, расплылся в довольной сальной улыбке.       — Ты энто, ельф… так уж и быть, забудем. Ты только этого, охальника своего, выдери хорошо. Чтобы б больше неповадно! Устроил тут, понимаешь ли… Ну, кумовья, разворачивай, коль такое дело. Пойдем промочим глотку, а может и девок пощупаем.       Зеваки, почуяв дармовую выпивку, с гыгыканьем удалились за своим предводителем. Корчма была куда милее драки.       Эльф, проводив толпу мрачным взглядом, зашел в дом и закрыл за собой двери. Уселся за стол, подперев голову руками. В комнате воцарилась тишина. Элеас сглотнул. Он пытался что-то рассказать, оправдаться, но родитель поднял руку, призывая к молчанию.       — Wae, но нам тут уже не жить как прежде. Ворота закрываются, когда сядет солнце. Собирайтесь, мы уходим. Пойдем в Ард Каррайг. Там у меня двоюродный брат, он поможет. За дом я постараюсь договориться, полной цены, конечно, не дадут, но хоть что-то…        Уйти? Бросить родной очаг, мастерскую отца, старую яблоню, что каждую осень так щедро их одаряла?       — Отец, — Элеас с трудом узнал свой охрипший голос, — ты заплатил. Зачем нам убегать? Этот dh’oine сказал, что он доволен.       Эльф горько улыбнулся и, встав со стула, подошёл к сыну. Наклонился. Утер кровь с разбитой губы.       — Мое дитя, ты еще не знаешь людей. Сегодня они заложат перевязь и пропьют выручку. А завтра вспомнят, где взяли деньги. Или то, что у меня дочь и жена — красавицы. Мы уходим. Элия, помоги брату собраться.        Чистая работа. Ни раненых, ни убитых в отряде. Йорвет будет доволен. Люди уже не стонали — было некому. Рядом смеялись братья, выдергивая стрелы из трупов. Зачем пропадать хорошему наконечнику. Элеас подошел к телеге и сдернул брезент. Удовлетворенно хмыкнул. Этого хватит, чтобы неделю все были сыты, что бы торговать с hav’caaren. Йорвет определенно будет доволен. Вдруг тонкий слух Элеаса уловил едва слышный шорох, заставив нахмуриться. Неужто шумит трава от ветра?       — Элеас, чего ты там прохлаждаешься? Иди сюда, поможешь распрягать коней.       Окрик заставил эльфа развернуться в сторону распоряжающегося Киарана.       — Я сказал пять марок, приблуда остроухая! И того много! Не стоит твоя работа больше! — орал во всю глотку грузный мужик, распространяя вокруг запах перегара и лука, — моли богов, что это даю. Проваливай, вона табличка, аль неграмотный? Бабам, ельфам и собакам вход запрещен. Сделал дело — гуляй смело.       На этой оптимистичной ноте местный солтыс и, по стечению обстоятельств, корчмарь попытался захлопнуть дверь перед носом у Элеаса. Помешала нога, просунутая в щель.       — Нет, погоди, — парень так просто сдаваться не собирался. — Вчера за те же грабли ты дал проходящему коробейнику впятеро больше. А мои лучше.       — На то он людь, а ты эльфий выродок. Работать надо больше, а то обнаглел и обленился со своей белоручкой! Девка-то твоя, словно прыцесса какая, дома сидит, ни в поле, ни куда ино нос не кажет! Приютили, выделили угол, так он еще и права качает. Коли надо — будешь работать за тарелку каши. Пусти, я тебе говорю, — мужик попытался снова закрыть дверь.       В ответ Элеас рванул ее на себя со всей силы.       — Пять марок, — прошипел он. — Этого не хватит даже на толковый обед, я уже не говорю об ужине. А у меня сапоги разваливаются, мне ходить не в чем. Ты продаешь, d’yaebl aep arse, то, что я сделал, в десять раз дороже, дай же мне справедливую цену!       Корчмарь отпустил дверь, да так, что Элеас чуть не полетел в грязь.       — Ты, остроухий, гляжу, обнаглел совсем, — потянул солтыс-корчмарь, опираясь на косяк. — Говорю, спасибо скажи, что вообще в деревню пустили. С вами свяжись — горя не оберешься. Кто его знает, откуда вы с сестрой приблудили, не от белок ли.       Элеас ничего не ответил. Молча стоял посреди двора корчмы под мелким моросящим дождем, отчаянно давя в себе желание вмазать по мерзкой харе. Оказывается, он еще не разучился удивляться. Удивляться мерзости, гнусности, подлости вшивых dh’oine.       — Ты, ельф, не дури. Бери, чего дают, и будь благодарен. А хочешь легкую деньгу срубить, — хитро уставившись на парня, добавил предприимчивый корчмарь, — так сам знаешь как. Точно сыр в масле катался бы.       У Элеаса на лице заходили желваки, на сжатых кулаках побелели костяшки.        — Дурень ты, — покачал по-отечески головой солтыс, — сам себе хомут на шею повесил, а на меня пеняешь. Девка-то твоя видать квелая, коли работать не может. Ну куда такой податься. Ты сляжешь — так ведь с голоду помрет. Да я сам, своими глазами видел, как за таких красоток по две-три тышши давали. Развязался бы с ней, не мучился. Не хош навсегда, тады могу к мадаме Марго в городок записочку черкануть. По пять сотен в месяц зашибать будет. Все ж лучше, чем на сеновале задарма. Себя не жалеешь — сестру пожалей. Ну, ты сам подумай, што она тут у тебя видит. Траву в супе? Сбежит ведь с первым попавшимся доходягой, дык он ее сам опосля куда надо определит. Так что не дури, парень. Две тыщи доходу, да и сестрице твоей лучше будет. За нетронутую еще б поболе дали, однак сильно сомневаюсь, что она у тебя еще нетронута…       Глаза у парня, видно, стали совсем дикие, потому как кмет счел за благо замолчать.       — Ну как знаешь, — после долгой паузы сплюнул корчмарь, — хочешь жрать ботву — жри. На вот, бери от щедрот моих, — в грязь полетело несколько мелких монет, — а то и вправду подохните с голоду.       Детина развернулся и захлопнул дверь, оставив эльфа на промозглом дворе. Тот постоял немного, а потом нагнулся за монетами.       Элеаса и Элию сиротами сделала резня в Ард Каррайгe. Горе пришло нежданно-негаданно и незаметно. Их же спасло от подобной участи только чудо. А именно платье невесты, которое мать и сестра шили почти месяц. Свадьба должна была проходить в соседнем городе, и заказчики непременно просили прислать с заказом одну из мастериц — подшить, если будет в том нужда. Дома решено было отправить Элию под защитой брата, и они уехали с утренним свадебным обозом.       Возвращаться оказалось некуда. Какое-то время они все же шли по дороге в город, в глупой надежде встретить родителей среди беженцев и погорельцев. Но встретили знакомых, которые рассказали им, что они теперь одни на белом свете.       Элия прорыдала весь день, а Элеас гладил ее по голове, шепча слова утешения. Позволить себе горевать он не мог.       Они свернули с главного тракта, надеясь найти убежище в какой-то глухой деревеньке, но в первые две, попавшиеся на пути, пришлых эльфов даже не пустили. Люди боялись белок и карательных отрядов, посылаемых за ними королем Хенсельтом. В третьей же приняли довольно гостеприимно.       Радушие нашло объяснение довольно быстро. Местный солтыс имел дела с торговцами живым товаром, а именно молодыми девушками для дорогих борделей и знатных господ. Он дал приют обоим, надеясь в будущем убедить брата продать сестру.       Яростное сопротивление и нежелание торговать красотой родственницы ни оптом, ни в розницу вызвало у солтыса, самого продавшего дочь Белену местному барону, недоумение и разочарование напополам с презрением. Двоих молодцов, отправленных свести эльфку со двора, Элеас отделал так, что мало не показалось. Солтыс начал задумываться о более радикальных методах, но тут открылась возможность ободрать пришлых эльфов по-другому. Руки у Элеаса были золотыми, работа спорилась, он знал много ремесел, и вещи получались чудесными. Солтыс прозрачно намекнул, что ежели эльф вздумает продавать их на сторону, то мигом окажется на улице. И начал скупать его работу, иной раз не давая и десятой части настоящей цены, а порой и просто отбирая якобы в счет проживания. Наживаясь на брате, он на время оставил сестру в покое. Все равно они никуда не денутся.       Элия встретила его в хорошеньком домашнем платьице. Она с тревогой следила, как брат медленно поднимается на крыльцо, и выбежала бы навстречу, если бы не соседские дети, пялившиеся с противоположного конца улицы. Нет, он не голоден и не хочет есть теперь, когда рядом с ней. Но ужасно хочется помыться и переодеться. Пусть она не подходит к нему, пока он не приведет себя в порядок.       Покончив с мытьем и переодеванием, он уселся в кухне и стал смотреть, как готовится ужин. Собирая на стол, Элия рассказывала о дневных делах, пытаясь развеселить смешными историями. Она видела, что брат бьется как рыба об лед, и это заставляло сердце горестно сжиматься. Это ее вина. Так долго горевала по родителям, а когда пришла в себя, Элеас уже все решал сам.        — Я могла бы поискать работу. Деревня небогатая, но для швеи всегда что-нибудь найдется.        Брат, низко склонившись над тарелкой, упрямо мотнул головой.        — Тебе тут никто не собирается платить. Не за шитье.        Эльфка, закусив губу, замолчала. Возразить что-либо было сложно, а значит все останется так, как есть. Но все же — ее вина. Ведь она почти вдвое старше.       Элеас, жевавший отбивную, вдруг остановился и, выплюнув кусок на тарелку, пристально уставился на сестру. Выражение лица пугало.       — На какие деньги ты купила мясо? — грозно спросил он. — В доме нет ни гроша, последнего кролика я подстрелил два дня назад, откуда же мясо?       Элия только опустила голову.       — Ты будешь сердиться, — прошептала она.       Его лицо стало страшным, в глазах появилось то же выражение леденящего спокойствия, которое она впервые увидела давным-давно у отца, когда тот защищал их от толпы.       — Не сомневаюсь, — сказано было не грубо, не раздраженно, но с той страшной холодной яростью, которая не находит выражения в словах.       — Купец тут был проездом, договорился со мной. Сам знаешь, сейчас с деньгами негусто. Картечные бомбы передержать с неделю. Три ящика. Сто пятьдесят марок дал. Обещал столько же, когда заберет. Я буду очень осторожна.       Девушка с облегчением заметила, как печать ненависти уходит с лица брата.       — Больше ничего не хотел? — на всякий случай уточнил Элеас.       — Все в порядке, — улыбнулась она, видя его колебания. — Это честные деньги.       — Сколько картечи, — заметно повеселев, молодой эльф ухмыльнулся и снова вгрызся в мясо. — Хватит, чтобы взорвать всю эту вонючую деревеньку. Знал бы этот хмырь солтыс, весь бы изошелся.       — Мы ему не скажем, — улыбнулась девушка. И уже тише, почти шепотом добавила:       — Не волнуйся. Я не уроню себя.       Элеас ел, искоса поглядывая на сестру. «Почему, — с горечью подумал он, — она у меня такая красавица». Он бы давно бросил все и ушёл в леса. Но миловидность сестры стала ее проклятьем. Элеас почти ничего не знал о вольных эльфах, но могло статься, что они так же падки на красоту, как местные мужланы. Уже по этой причине попытки уйти к скоя’таэлям следовало отложить.        Как же он старался защитить ее, оградить от этой грязи и унижений, ставших неотъемлемой частью его жизни. После потери родителей она стала для него всем, единственным близким и родным существом, его радостью. Он запретил себе думать, что может потерять и ее. Но где-то в глубине сознания появился противный голосок, убеждавший в обратном. В душе поселился постоянный страх за сестру и стал частью повседневного существования. Элеас хорошо помнил день, когда это произошло.        Блуждая по дорогам, они наткнулись на группу торговцев с фургоном. Те приютили путников, накормили, обогрели и предложили ехать вместе. Эльфы сочли это большой удачей. Позже, ночью, на привале, встав по малой нужде, он услышал разговор торговцев у костра. Прикладываясь к фляге, те смеялись, расписывая, что хотелось бы сделать с красавицей эльфкой. Элеас молча вернулся к Элие, разбудил ее и сказал, что надо уходить. Та не спорила. Но позже, ежась от предрассветного холода, поинтересовалась причиной их ухода. Брат так и не смог сказать правду. Наврал, что проигрался в кости, а отдавать было нечем. Она ругала его на чем свет стоит, а он молчал и тем только счастлив был, что поверила.        Он пытался сделать их жизнь терпимой. Приспособиться, стать своим. Но с первых же своих шагов среди людей почувствовал, а затем и ясно осознал себя существом отверженным, оплеванным, заклейменным. Человеческая речь, в основном, была для него либо издевкой, либо оскорблением. Встречая вокруг себя одну подлость, жадность и ненависть, сам учился ненавидеть.       Элия перехватила взгляд брата и улыбнулась. Подошла, села рядом, положив тонкие руки ему на плечи. Парень заметил в ее ушах золотые серьги, принадлежавшие когда-то матери. У него самого был спрятан красивый браслет. Все, что осталось им в память о родителях. Отпуская их на свадьбу, мать и отец желали, чтобы их дети выглядели не хуже других.       — Я новую рубашку вышила, — ласковым голосом сообщила сестра. — Пойдем, примеришь. Уверена, тебе понравится.       Элеас улыбнулся и кивнул в ответ.       Со стороны послышался писк, переходящий в крик. Один из эльфов вытащил из-под телеги девчонку лет шестнадцати, отчаянно визжащую и брыкающуюся. Элеас досадливо нахмурился. Надо было проверить телегу. Если бы он нашёл ее первым, даровал ей чистую смерть. От Киарана подобной милости ждать не приходилось.       Уже при виде собравшейся у дома толпы у Элеаса что-то болезненно сжалось в груди. Нашли товар купца? Или же…        Подскочивший к нему зевака быстро все объяснил. Три местных недоросля забрались во двор с целью «пошутить над кралей», а она не поняла и укусила первого же полезшего целоваться. Юный молодец не рассчитал силу, девица не так упала. В общем, вышло то, что вышло.       Элеас отпихнул доброжелателя и кинулся во двор. Он нашел ее там, умиротворённо лежащую возле крыльца. Изумленно распахнутые глаза. Темная лужица крови под головой. Эльф, всхлипнув, упал на колени рядом.       «Не успел, — пел противный голосок. — Не убере-ег». Сердце отказывалось верить, разум не принимал истину.       Элеас не умел плакать. Не хотел учиться. Но пришлось.       Купец не получил назад своей картечи. Как не нашел и деревни, в которой ее оставил.       Все ушло, и терять уже было нечего.