За шаг до жизни

Утро. Слишком крепкий, отвратительно-горький кофе. Дежурная улыбка. Миссис Хадсон не менее больно, чем тебе, сделай хотя бы вид, что рад её видеть! Почти час тряски в автобусе. На такси – намного быстрее, и не так утомительно, тем более, что его нынешние доходы вполне позволяют ездить на работу и обратно исключительно на такси. Только вот сесть в комфортабельный лондонский кэб выше его сил. Слишком больно. Слишком страшно осознавать, что ещё полгода назад рядом с ним сидел его друг, и сейчас он тоже мог бы сидеть здесь, недовольно глядя в окно или одаривая его своими ехидными репликами, если бы не его ошибка. Если бы не его… предательство – да, именно так. Все поверили, что Шерлок Холмс - шарлатан, преступник. Все, даже полиция. Но он-то - не все!.. Он мог бы его спасти, мог бы остановить, мог стать рядом с ним против его – их – врага. Но вместо этого он… «Ты машина! Ну и чёрт с тобой, сиди здесь в одиночестве». Машина. Боже… Шерлок… Как он посмел такое сказать? Как он посмел поверить?! Доктор молча идёт вдоль дороги. Каждый день, в семь тридцать пять, точно по часам. На неподвижном лице невозможно прочитать никакого выражения, и вряд ли кто-то обратит на него внимания. Губы плотно сжаты, дергающая боль в ноге давно уже кажется привычной и естественной. Он больше не воспользуется такси. Может быть, когда-нибудь потом… Очень «потом». Но не сейчас. Пока это слишком… тяжело. Слишком хорошо он в такие моменты понимает, что чуда, о котором он просил, не будет, и его предательство никогда уже не будет искуплено. И участь самого знаменитого предателя в истории кажется чуть ли не желанной. *** Высокий человек с очень светлыми, почти белыми, вьющимися волосами проводил взглядом вышедшего из дома над кафе доктора, отметив про себя его неловкую, слегка деревянную походку. Губы едва заметно вздрогнули в болезненной гримасе, когда он заметил, что светлые, некогда густо побитые сединой волосы стали равномерно-серыми, словно присыпанными пеплом. Пепел… Да, верное определение… Человек почти ощутил на губах вкус этого пепла – сухая горечь, забивающая горло, мешающая дышать, заставляющая слезиться глаза. Невысокий хромающий мужчина, прошедший мимо него, сам был сейчас очень похож на тот самый пепел, который покрывает места бывших пожаров. Равномерно-серая, холодная, безжизненная поверхность. На нем ничего не растет – у пепла нет собственной жизни, которой он мог бы поделиться. Он живет лишь воспоминанием о беспечных языках огня, обжигающе-яростных, горячих… Живых. Но сам он – не огонь, больше нет. Пеплом нельзя согреться. Возможно, где-то очень, очень глубоко, под сухой горьковатой поверхностью, ещё тлеет едва заметное, чуть живое пламя. Стань на колени, вдохни в умирающий огонь немного собственной жизни – и он радостно взметнется сказочной птицей-фениксом, согревая замерзшего путника. Но нельзя, нельзя… Не сейчас. Уже совсем скоро, но – не сейчас. Ты только потерпи, Джон… Потерпи ещё немного. *** Шерлок дождался, когда Джон вошел в подкативший автобус. Едва заметно поморщился – что за мальчишество? Со стороны можно подумать, что ему на такси не хватает. Армейская привычка экономить? Нелогично. Где-то внутри кольнула вина. Джон так и не сумел заново приспособиться к жизни. И Холмс не мог избавиться от ощущения, что это его вина. Почему, ну почему его доктор не может просто жить, как все нормальные люди?! «Норма – это скучно». Ну да, он сам это сказал, ну и что? Конечно, это скучно. Но Джон ведь всегда был – старался быть – нормальным! Старался вести себя, как все, сердясь, когда Шерлок выдёргивал его из этой нормальности в свой мир нестабильности и опасности. Почему теперь он не может смириться и спокойно жить, пока есть такая возможность? Почему до сих пор ходит на его могилу? Сердце болезненно сжалось, когда он вспомнил тот день, когда, уезжая в Бенгази, решил попрощаться – хотя бы так, издалека – с теми, кто был ему дорог. Миссис Хадсон просто напугала его своим убитым лицом, дрожащими губами и отчаянными попытками не разрыдаться. А Джон… Это было хуже всего. Он никогда не думал, что человеку может быть так больно, не думал, что Джон воспримет всё настолько тяжело. В тот момент ему больше всего хотелось послать к дьяволу и Мориарти с его снайперами, и весь свой план, стереть с лица Джона это пугающе-безысходное, обречённое выражение, заставить его замолчать. Почему он так говорит? Он же не может ничего знать, никто не может знать того, что консультирующий детектив всё-таки выжил! Зачем он просит его быть живым?! Джон, прекрати, слышишь? Хватит. Ты же взрослый человек! Я умер, пойми это. И так будет до тех пор, пока ваши жизни не окажутся в безопасности. А тебе нужно жить. Жить, а не надеяться на чудо. Шерлок досадливо дёрнул головой, прогоняя воспоминания, и решительно зашагал в противоположную сторону. Времени мало. Ему понадобится вся его наблюдательность и все его силы, он не имеет права отвлекаться на бессмысленные рассуждения о душевном состоянии друга. А Джон… Пожалуй, ему стоит сменить обстановку. Шерлок мысленно вызвал в памяти все медицинские мероприятия, назначенные на ближайшее время. Одно название показалось знакомым. Небольшое усилие – и память послушно извлекла из архива отправленную в корзину информацию. Да, пожалуй, это подходит идеально. Шерлок ухмыльнулся и набрал номер. - Здравствуй, братец. Нет, всё в норме. – удивлённо вскинул брови. – Мамонт? Причем здесь мамонт? Это доисторическое млекопитающее, они давно уже… А, понятно. Майкрофт, мне нужна путёвка на Венскую конференцию по экстремальной хирургии. Считай это компенсацией – ты знаешь, за что. Нет. Нет, не интересует. Ты действительно считаешь, что это мои проблемы?.. *** Медсестра на регистратуре, оживлённо разговаривающая с кем-то по телефону, на минуту убрала трубку от уха, чтобы поздороваться с доктором Уотсоном. Кэтрин, кажется, всерьёз рассчитывала на романтическое свидание – увы, ждать ей придется долго. Личная жизнь была сейчас последним, что интересовало доктора. Усилием воли он заставил себя улыбнуться в ответ, взял список вызовов и пошел к своему кабинету. Спиной он чувствовал разочарованный взгляд девушки. Иногда Джон задумывался – на сколько ещё его хватит? Прошло уже три месяца с тех пор, как перестало биться сердце его лучшего друга. И сам Джон чувствовал, что он тоже медленно умирает. Это не было физическое ощущение, он понимал, что, с точки зрения анатомии, абсолютно здоров. Иногда покалывающее сердце и накатывающие временами – всё чаще и чаще, вот что плохо – депрессии не в счёт. Нет, дело было в другом. Джон немало знал людей, которые теряли близких, и был уверен, что рано или поздно он так же, как и они, смирится с потерей, научится жить, не вскидываясь на звонок в дверь, перестанет провожать в толпе взглядом людей в пальто и шарфах. Но всё оказалось совсем не так. Ночь не приносила отдыха, а работа – облегчения. Боль не становилась меньше. И, что хуже всего, Уотсон чувствовал, что он… гаснет. Всё реже и реже ему хватало сил улыбнуться на доброе слово или жест поддержки. Всё чаще в ответ на какой-нибудь простой вопрос вскипало глухое, недоброе раздражение. Ему пока ещё хватало сил чувствовать хоть какое-то подобие радости, когда удачно проведенная операция заканчивалась, и на лицах ожидающих в коридоре родственников появлялось облегчение пополам с благодарностью. Счастливые глаза людей, для которых их маленькое чудо всё таки свершилось, было единственным, что заставляло доктора Джона Уотсона чувствовать себя… если не живым, то почти, почти… Это давало силы дышать, улыбаться, говорить ободряющие слова и гладить по голове. Иногда он с горьким цинизмом думал, что горе пошло ему на пользу. Но, с каждым днём, всё реже звонки беспокоящегося Лестрада доходили до адресата. Всё чаще он стирал сообщения от Молли Хупер, не открывая. Всё чаще вид мальчишек-студентов, со счастливыми лицами обсуждавших планы на выходные, вызывал тоску и мучительное сосущее чувство в груди. Он уже никогда не сможет улыбнуться так же задорно и покровительственно на заносчивую или ехидную фразу друга. Просто потому, что его друга больше нет в этом мире. А найти другого (Другого?! После Шерлока? После того, как дал ему умереть?!) он уже не сможет. Просто не хватит душевных сил. Джон знал, что в тот день, когда при виде смеющихся ребят почувствует не тоску, а злость, он уйдет с работы раньше. Неважно, сколько операций будет запланировано на этот день. Неважно, что скажет на этот счёт давно уже косящийся на него заведующий отделения. Он бросит всё, возьмет такси и вернется домой. И использует свой армейский "зиг-зауэр" по прямому назначению. *** Дверь маленькой арендованной квартиры захлопнулась с жалобным скрипом, заставившим Шерлока досадливо поморщиться. Что обычно делают, когда скрипит дверь? Кажется, её нужно смазывать… Чем? Консультирующий детектив брезгливо дернул губой – если когда-то он и знал подобную ерунду, то давно уже удалил со своего жёсткого диска. Можно было бы вспомнить – но зачем? Максимум через неделю он отсюда съедет, нет смысла в лишних усилиях. Быстрым взглядом окинуть помещение – хорошо, «растяжки» на месте, гостей не было. Неужели действительно удалось стряхнуть слежку? Майкрофт, не люблю этого говорить, но я буду должен. Пожалуй, надо будет сказать спасибо. А если ты успеешь сделать то, о чем я тебя просил, до вечера – считай, семейный ужин сразу после «воскрешения» уже у тебя в кармане. Детектив устало прижался затылком к облезлым обоям, лениво раздумывая, почему перспектива благодарности Майкрофту не вызывает у него сколько-нибудь сильного раздражения. Мысль о том, что совсем скоро это всё закончится, что он сможет вернуться домой, к миссис Хадсон, к Джону, к своим химическим экспериментам – эта мысль была сродни наркотику. И ощущения она вызывала такие же: уверенность в собственном всемогуществе, лёгкость во всем теле и ощущение невероятного восторга. Скоро, уже совсем скоро… Он с облегчением содрал с себя белобрысый парик, болезненно поморщившись, вытащил линзы и с довольным вздохом растянулся на узкой кровати. Человеку его роста непросто было стать почти на полфута ниже и находиться в таком положении полдня. Расплачиваться за маскировку придется ноющей спиной и затекшей шеей, но, что бы там ни говорил Майкрофт – это того стоило! Сегодня, впервые за очень долгое время, ему удалось увидеть вблизи Джона и миссис Хадсон. Домохозяйке он даже подал упавшую на землю им же выбитую сумочку – ребячество, конечно, но соблазн был слишком велик. Пожилая леди держалась очень достойно, и Шерлок испытал странное облегчение от того, что смерть любимого квартиранта не подкосила её. Она совершенно поседела, и как будто бы даже сделалась старше, однако двигалась и разговаривала всё так же экспрессивно, как и в прежние счастливые времена, а худая сухая ладонь, несмотря на кажущуюся хрупкость, оказалась такой же сильной, какой младший Холмс её помнил. Детектив невольно улыбнулся, вспоминая бойкую речь женщины, благодарящей добровольного помощника – благо здесь некому было увидеть его улыбку… Потом довольное выражение медленно сошло с его лица, стоило ему вспомнить закаменевшее, безжизненное лицо Джона. Его верный блоггер перенес всё куда тяжелее, чем можно было бы ожидать от бывшего военного. Казалось бы, он насмотрелся уже смертей и должен был воспринять «самоубийство» Шерлока философски, но… Но это оказалось совсем не так. В этот раз вид друга напугал детектива даже больше, чем в день их «прощания» на кладбище. Застывший, безнадёжный, слишком спокойный взгляд – Шерлок так и не смог заставить себя подойти и взглянуть Джону в глаза, хотя и был уверен в надёжности своего грима – но даже того, что он успел заметить мельком, хватило, чтобы почувствовать, как сжимается что-то внутри. Идеально ровная – слишком ровная! – спина. Осанка военного, а не врача. Неловкая, хромающая походка. Ох, Джон… Я надеюсь, ты сумеешь меня простить. Я отвел тебе не самую лучшую роль в этой пьесе – роль отвлекающего маневра, платка в руках иллюзиониста. Я просто не мог, не имел права ничего рассказать тебе. Ты совсем не умеешь притворяться… Мне нужно было… Мне нужна была твоя боль, Джон. Прости. Шерлок прошелся по комнате. Три шага – стол – поворот – четыре шага – окно – поворот… Нервно взъерошил волосы. Столько времени прошло… А в их квартире всё по-старому. Последний раз, когда Шерлок заглядывал туда, он был уверен, что Джон и миссис Хадсон всё-таки разберут его вещи. Череп выкинуть не решатся – сантименты, к скрипке ни один из них не притронется, а вот бумаги лучше забрать. Идио-о-от… Только пробравшись в квартиру, он понял, что действительно ничего не понимает в эмоциях. Его комната… Гостиная, кухня… всё осталось так же, как в момент их побега. Все его вещи, рубашка на постели, череп на каминной полке, химический уголок – нетронутый, только передвинутый на маленький столик у окна. Скрипка на подоконнике в гостиной, даже кружка с кофе (свежим кофе! Проклятье, Джон, что ты с собой делаешь?!) – всё на Бейкер-стрит выглядело так, словно Джон ждал с минуты на минуту возвращения своего соседа. Его до сих пор ждут. Его. Ждут. Эта мысль заставляла закусывать губу от почти нестерпимого желания сделать всё как можно скорее, сейчас, сию минуту! Шерлок невольно поёжился, словно наяву ощутил холод морозных льдинок, прокатившихся по спине. Почему всё происходит так? Что вообще творится с Джоном? Психологическая реакция при потере близкого человека включает несколько стадий - отрицание, депрессия, привыкание. Мама, Лестрад, миссис Хадсон – они реагируют психологически нормально, а вот Джон почему-то застрял на начальной стадии. Он что, до сих пор его оплакивает? Нелогично. Он - солдат, он видел, как умирают люди, он сам говорил об этом. Почему теперь он хоронит себя заживо?! «Все жизни кончаются, все сердца разбиваются». Неужели ты не понимаешь этого, Джон? Зачем ты мучаешь себя? Зачем?.. Нет, я никогда тебя не пойму… Звонок в дверь. Одно длинное нажатие. Ага! Наконец-то! Холмс рывком распахнул дверь, убедился, что в подъезде никого нет, и поспешно подхватил с коврика пухлый конверт. О да, это именно то, что нужно. Без сомнения. Я уверен, тебе понравится мой подарок, Джон. Я давно хотел извиниться за… ты знаешь, за что. Это было необходимо, ты должен меня понять. Но я… Мне жаль, Джон. Действительно, жаль. *** Джон проводил взглядом красный "даблдекер", поёжился от холода и постарался посильнее натянуть куртку на уши (до самых ушей). Вот ведь чёрт… Надо было взять с утра зонт. Доктор, привычно опираясь на трость, завернул за угол Бейкер-стрит. Несмотря на не слишком позднее время, улица была совершенно пустынна – холодный пронизывающий ветер и низкие тучи отбивали любое желание выйти на улицу. Кап. Кап. Кап. Низкое небо, с утра нависавшее над Лондоном серыми дождевыми тучами, наконец прорвалось. Холодные капли забарабанили по куртке, и Джон с трудом подавил дрожь. Он перестал любить дождь. Раньше непогода не вызывала у него ничего, кроме лёгкой досады. Теперь… Теперь каждая капля, падающая на лицо, была для него напоминанием о том дне, когда Шер… Когда он потерял друга. Когда он ПРЕДАЛ своего друга, поверив в его бессердечие и оставив один на один с их общим врагом. «Туман, Джон – наш вернейший помощник!» Знакомый насмешливый голос прозвучал, словно бы за спиной, и Джон против воли вздрогнул, пытаясь справиться с привычной, но оттого не менее мучительной болью где-то под ложечкой. А нетерпеливый баритон, словно дразня, продолжал с до боли знакомыми полупренебрежительными интонациями: «Осенние простуды, обострения остеохондроза, переломы – пока существуют лондонские туманы, медики не останутся без работы. А депрессии? Инсульты? Суицидальные намерения? Под них так легко маскировать настоящие преступления! Ооо, я обожаю это время! Опасность, риск, хищники лондонского дна выходят на охоту. Этот город становится скучным, Джон, но осень… Осень – это чудесное время!..Это мое время!» Джон шел по тротуару, постепенно превращавшемуся в подобие реки, хромая сильнее, чем обычно, и глядя куда-то вперёд невидящим взглядом. Сколько за последние месяцы на младшего Холмса вылили грязи репортёры, сколько фальшивых выражений сочувствия услышал сам Джон… Сколько угроз получил «пособник рейхенбахского шарлатана»! Пусть угрожают, это неважно. Пусть проклинают, пусть смеются. Им просто НЕ ПОНЯТЬ. Шерлок Холмс. Социопат. Псих. Обманщик. Невоспитанный хам… Его друг. Которого он мог бы спасти. Если бы не оказался таким же идиотом, как и весь остальной мир. Джон, не выдержав, с силой зажмурился, стараясь сохранить спокойное выражение лица и радуясь, что темнота и дождь скроют его слабость. А когда открыл глаза… - Шер… Шерлок!!! Высокий человек, на миг остановившись перед их домом, бросил что-то в прорезь почтового ящика, резко развернулся и знакомым размашистым шагом направился вниз по улице. Исхудавший больше обычного, непривычно сутулый, в серой джинсовой куртке, а не в пальто… Да какая, к чертям, разница! Забытая трость полетела в грязь, туда же, издав жалобный хруст, отправился пакет с продуктами. Бывший военврач преодолел отделявшее его от человека расстояние, кажется, в несколько прыжков. - Шерлок! Проклятье, Шерлок, стой! – схватить эту консультирующую заразу (живой! Слава тебе, Господи, живой!) за рукав, заставляя остановиться, рывком развернуть к себе. - Шерл… Нет… Средних лет нескладный блондин с ярко-зелёными глазами встревоженно уставился на вцепившегося в его рукав человека. Близоруко прищурился, разглядывая судорожно хватающего воздух доктора, потом, видимо, убедившись в его вменяемости, осторожно спросил: - Сэр, вам плохо? Я могу чем-то помочь? Сэр? – голос оказался довольно высоким, с мягкими переливами – скорее контральто, чем баритон, и Джон окончательно понял, что чуда не будет. Не может быть. Не. Может. Быть… Он же видел его… - Сэр? – блондин подхватил доктора под локоть, явно напуганный его помертвевшим лицом, и затормошил его, пытаясь заставить хоть что-то говорить. – Вызвать скорую? Отвечайте! Последнее слово прозвучало, как приказ, и, как ни странно, помогло Джону взять себя в руки. - Не надо… - Уотсон сам не узнал свой хриплый, безжизненный голос. Улица перед глазами едва заметно покачивалась. Он стиснул зубы, заставляя себя выпрямиться, высвободил руку и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, проговорил: - Вы опустили что-то в почтовый ящик. В вопросе не прозвучало никаких эмоций. Усталая, почти равнодушная констатация факта. Какая, в самом деле, теперь разница… - Ааа, - понимающе протянул мужчина и кивнул. – Вы, должно быть, жилец дома 221. Извините, я не счел нужным звонить. Письма без объявленной ценности не требуют подписи адресата. Я курьер, мистер, и мой рабочий день уже закончился. Он помолчал, ожидая, судя по всему, хоть какой-то реакции. Но Джон не отвечал. Почему, почему, ну почему он принял его за Шерлока? Он ведь поклясться готов был, что это он! Неужели он всё-таки сходит с ума? Чёрт, вот этого не хотелось бы… Что угодно, пусть даже пулю в висок, только не в сумасшедший дом! Наконец, словно очнувшись, он поспешно вскинул голову, кивнул, попытавшись улыбнуться. Не стараясь вникнуть в смысл слов, неловко пробормотал извинения и повернулся к дому. В ногу тут же привычно впился раскаленный гвоздь. Джон сцепил зубы и, преодолевая себя, пошел к брошенным впопыхах вещам. Яйца точно разбились, можно даже и не сомневаться – ну и пусть. Спиной он чувствовал тяжёлый, словно бы изучающий взгляд мужчины. Это было…. Знакомо. Почему-то казалось, что стоит обернуться – и он увидит знакомое надменное лицо в обрамлении тёмных вьющихся волос. Желание обернуться стало невыносимым. Последний шанс. Последняя слабая надежда на чудо, в которое он уже не верил. Он поднял пакет, неловко подцепил с земли трость и только потом повернулся. Сутулый высокий мужчина неторопливо заворачивал за угол. В нем не было ничего, что делало бы его похожим на Холмса. Ни-че-го. И с этим придется смириться. *** Ещё восемь шагов. Семь. Шесть. Не оборачиваться! Ты просто курьер, тебе всё равно, что происходит с хромающим человеком на улице. Не. Поворачиваться. Пять. Четыре. Три. Ох, Джон… Что же ты с собой сделал? Что я сам сделал с тобой? Если бы я только знал… Нет. Ничего бы не изменилось. Даже если бы я знал, как тебе будет тяжело, я не изменил бы ничего. Это был самый надёжный план. Самый… беспроигрышный. Два шага. Один. Не забывать сутулиться. Джон может в любой момент оглянуться. Завернуть за угол. Всё. Шерлок коротко, зло втянул воздух ртом – звук был очень похож на всхлип, но это, конечно, только показалось. Больно? Ему? Не способному на привязанность социопату? Ну вы и придумаете… Детектив замер, привалившись спиной к стене и чувствуя, как обжигающе-горячий (Почему? Почему ему так трудно дышать?) воздух со свистом вырывается сквозь сведенное судорогой горло. Влажная холодная стена остужала затылок, за шиворот стекали струйки воды, невыносимо хотелось повернуться и прижаться к кирпичам раскалённым лбом. Ох, Джон, Джон... Не нужно было идти самому… Возможность встречи с Джоном была не более семи процентов, он просчитал его график поминутно, учел все, вплоть до возможной задержки автобуса на четыре минуты. И все таки он был обязан это предвидеть! Проклятье! Его бедный блоггер и так на грани срыва, нельзя, нельзя было так рисковать! Сердце колотилось где-то в горле, каждый толчок отдавался болезненным ударом, мешая дышать. Шерлок недовольно поморщился, вспоминая приемы дыхательной гимнастики – да, именно так, короткий вдох, задержка, выдох. Идеальный вариант в данном случае. Успокоить дыхание оказалось на удивление трудно. Судя по всему, сидение взаперти не пошло ему на пользу – не страшно, всё равно очень скоро его добровольное заточение закончится. Он сможет вернуться наконец домой, к Джону, к миссис Хадсон, к своей скрипке. Да, скрипка… Сейчас он бы отдал все сигареты Лондона за возможность взять в руки смычок. Без музыки трудно. Совершенно невозможно думать. И успокоиться намного труднее… Хорошо, хоть курить никто не мешает – Джона нет, а Майкрофт не так настойчив. Джон. Чёрт! Джон. У него явное обострение ПТСР, перемежающийся тремор высокой интенсивности, и налицо все признаки нервного перенапряжения. Даже после его «самоубийства» такого не было. Симптомы нарастают лавинообразно, если все продолжится в такой же прогрессии, через месяц он сляжет с инсультом. Нужно завершать игру как можно скорее. Шерлок досадливо дернул губой и сделал мысленную зарубку сократить четвертый этап на две трети. От плана «си» придется отказаться, значит, предстоит много работы. Он прокрутил в памяти все, что успел узнать о Джоне во время этой короткой встречи, отметил слабые точки и варианты коррекции, потом мысленным толчком отправил ментальный рисунок в архив и дал себе команду успокоиться. Итак, на счет три. Раз, два… Высокий светловолосый мужчина, стоящий у стены, глубоко, ровно вздохнул, легко оттолкнулся плечами от стены и уверенным, ни капли не косолапящим шагом направился в свою «конспиративную квартиру». Джон завтра улетит в Вену, это поможет ему немного сбросить напряжение и отвлечься. Долгий утомительный перелет, повышение самооценки, много скучных лекций. Пожалуй, стоит добавить немного секса – никаких дам вольного поведения, ни в коем случае! Легкая интрижка на пару дней, элегантная девушка, на несколько лет младше. Пожалуй, учительница или искусствовед. Эйнджел Кристофф подойдет идеально, осталось договориться с ней. Хм… Надавить на брата? Да, пожалуй… Как бы не благодарна была ему бывшая мисс Мэттисон, но приказ от непосредственного начальника будет, пожалуй, предпочтительней. Прошлую поездку Джона на конференцию Шерлок сорвал сам – что ж, пришла пора вернуть долг. Джон заслужил эту путёвку – гораздо больше, чем девяносто процентов приглашенных туда. *** Бывший военный врач неловко поставил пакет прямо на пол, осторожно, стараясь не сорваться и не хлопнуть несчастной дверью, потянул за ручку. Остановился, прислонившись к стене. Невыносимо хотелось закрыть глаза, уснуть и… Нет, не проснуться в мире, где Шерлок жив. В Санта Клауса и воскрешение он перестал верить еще в шестилетнем возрасте. Нет, хотелось просто – не проснуться. Еще одно подтверждение тому, что чудес не бывает. Что он просто не сможет приспособиться к миру, где не существует Шерлока. Он не… Твою ж мать! Зачем он себя обманывает? Не может приспособиться! Не пытается приспособиться – так будет вернее. Он панически боится потерять, забыть хоть что-то, связывающее его с ТОЙ жизнью. Он не сможет жить нормально, пока не откажется от надежды, от ожидания, от… от Шерлока. А он не откажется. Никогда. Было бы странно отказаться от жизни ради тупого существования, разве нет? Осторожное прикосновение сухой ладони к щеке заставило его вздрогнуть и выйти из оцепенения. - Дорогой, у тебя все хорошо?.. – голос миссис Хадсон едва заметно вздрагивал от жалости, и Джон, внутренне сжавшись, поспешно выпрямился и натянул на лицо улыбку. Только не жалость! Пусть смеются, пусть осуждают – но не нужно жалеть! Ну же, возьми себя в руки. На самом деле, это не так уж и трудно. За последние месяцы он очень хорошо научился контролировать мышцы своего лица. Благодарная улыбка – совершенно не кривая, и почти искренняя – и женщина облегченно вздыхает, ободряюще похлопывает доктора по плечу и с завидной резвостью исчезает на втором этаже. *** Принято считать, что самое страшное, что может случиться с человеком – это смерть. Людям свойственно бояться небытия, придумывая громоздкие словесные конструкции, оправдывающие их страх. Красивые, немного жутковатые – и бессмысленные. Бывший армейский врач никогда не произносит этих помпезных и глупых фраз – он точно знает, что есть в мире нечто, гораздо более страшное, чем смерть. Одиночество. Одиночество без уединения, одиночество в толпе. Одиночество, которое ничто не может разрушить – ни посиделки с приятелями, ни свидания с девушками, ни разговоры по душам в прокуренной пивной. Просто порой бывает так, что кто-то безжалостно, словно тупым, ржавым скальпелем, отрезает от души значительный кусок, заставляя кого-то сделать шаг в никуда – а другой остается стоять один на окровавленной мостовой, еще не мертвый, еще дышащий – но отныне уже не живой. И это – навсегда. Есть нечто страшнее смерти. Стоять рядом с другом, совсем близко, вплотную, на расстоянии вытянутой руки. Чувствовать в своих судорожно стиснутых пальцах тяжесть еще теплого запястья. Держать самого дорогого человека над пропастью, молясь впервые в жизни – и понимать, что уже не удержит. Что уже слишком поздно. Джон, прикрыв глаза, сидит в кресле в их с Шер… в своей гостиной, прислушиваясь к бодрой речи домовладелицы. Изредка отвечает на вопросы, почти не вслушиваясь в их смысл и не задумываясь над ответом. Хлопает дверца холодильника – миссис Хадсон расставляет на полках принесенные Джоном покупки, тихо недоуменно бормочет что-то под нос, увидев измятую упаковку яиц. Она давно уже не напоминает о том, что она не домработница – впрочем, Джону и в голову бы не пришло эксплуатировать пожилую женщину. Просто им обоим нужно сейчас знать, что они не одни в слишком большом для двух одиноких людей доме. Он слушает голос женщины, с облегчением чувствуя, как постепенно расслабляется тугой мучительный узел где-то внутри. От осознания, что, несмотря ни на что, он все-таки еще кому-то нужен, что ему еще есть куда вернуться вечером, к КОМУ вернуться, ледяной комок в сердце действительно словно немного оттаивает, на время ослабляя нестерпимое давление. У него все еще есть дом. Да, этот дом теперь опустел, но, пока стоят стены, пока горит внутри свет, пока на столе каждое утро стоят две кружки – его старая армейская «верен в беде» и любимая красная керамическая Шерлока – до тех пор живет слабая, отчаянно-горькая надежда. Надежда на чудо.