Mein Kommandant

Когда Паулюс очутился в этой комнате, то подумал на мгновение, что пропал в облаке. В большом помещении будто стояло мерцающее марево электрического тумана и сигаретного дыма. В нём под занавешенными окнами плыли кадки с разлапистыми фикусами. В нём же посреди держался, словно остров, длинный стол с заляпанной скатертью, нагруженной бутылками, тарелками и мисками разной степени разворошенности. В спёртом воздухе царствовал удушливый запах полупереваренного спиртного, от которого Паулюсу мигом стало мутно и тяжело. Рассевшиеся по комнате близ стола люди смотрели на фельдмаршала с безразличной жестокостью, словно они пришли в театр, а на сцену вывалилось какое-то недоразумение. Людей было много, человек пятнадцать. Большинство при погонах, несколько женщин, не уступающих мужчинам в суровости лиц. Ах, что это были за лица! Если бы не его положение, Паулюс презрительно бы усмехнулся. Вот уж действительно, другой народ, другая, низшая раса. Вернее, особая бойцовая элита этой узкоглазой восточной расы. Все эти русские были словно члены одной семьи, были большими, широкими и мощными. Наверняка мягкими и тающими под слоями облегающей их коричневой ткани, но в этой жирноватой мягкости в открытую лежала сметающая всё на своём пути безудержная сила. И вскипающая, как волна, благородная ярость, о которой они поют в своих песнях. Они, словно медведи и лесные клыкастые кабаны. У них у большинства были широкие ладони, исчезнувшие шеи и покатые плечи. На кругло-овальных, смугловатых и обветренных лицах сидели набекрень фуражки, а где их не было, там кудрявились спутанные тёмные волосы. Но что ещё более характерно, так это выражение этих лиц. Не столько Паулюс своим появлением его вызвал, сколько подобное выражение было вообще присуще сытым советским офицерам: смесь вальяжного самодовольства и осознания собственной силы, одной на всех, с горестной тоской в уголках прищуренных, карих и серых глаз, упорно стелющихся из-под сведённых бровей. Охранник, ставший за секунду в тысячу раз роднее, поспешно стянул с Паулюса шинель и удалился с нею. А Паулюс уже и так понял, зачем его привезли. Подобной низости, сибаритства, эпикурейства, наглости и, и... В общем, в Вермахте бы такого не потерпели. Он бы, фельдмаршал Фридрих Паулюс, в своём штабе своей доблестной армии не потерпел бы ни пьянки, ни уж тем более глумления над высокопоставленными пленными. И тут его позвали. Паулюс очень хотел сорваться с места, чтобы не стоять у всех на глазах, словно на выставке, а потому торопливо, но невольно стараясь шагать элегантнее, чтобы зачем-то показать этим свиньям, что значит гордость, пошёл по направлению к концу стола. Там явно сидел самый главный. Генерал наверное, кто же ещё? Его лицо показалось Паулюсу знакомым. Но память на лица давно уже была растрачена, да и присматриваться к кому-либо Паулюс считал выше своего достоинства. А это славянское хамло оттолкнуло ногой процарапавший ножками по полу стул. Паулюс в очередной раз не смог решить, что сделать в ответ на это: гневно, хоть и безмолвно, возмутиться тому, как обращаются с пленным фельдмаршалом, или же испугаться, вздыбливая волоски на загривке, и удержать глубоко в себе шипение изнервничавшейся кошки. Страшно ведь ему было находиться рядом с грубой неуправляемой пьянью, ненавидящей его как врага. Так же страшно, как жить по соседству с пожаром. Нога в украшенном узорами грязи мятом сапоге лежала на краю стула, поэтому Паулюс высокомерно обошёл сиденье и опустился. Опустил и глаза, но спину постарался удержать прямой, а лицо бесстрастным. Что сейчас будет? Бессвязная речь нетрезвого русского командира о том, как скоро они будут в Берлине? Такого Паулюс уже наслушался... - Что, птичка, попалась? - особенно на стыке двух согласных голос русского впадал в мягкое, будто илистое, шепелявое сипение. Ненавидел Паулюс эти русские голоса. У самых бравых и мощных бойцов они почти всегда бывали высокие, звонкие и расплывчатые. Даже удивительно. Мало у кого, разве что, у самых старых и прокуренных Паулюс слышал низкую глухость. А чем моложе, чем сильнее и больше русский, тем нежнее голос. И у этого сидящего напротив командира голос тоже был высоковатым и нечётким. Не то что бы неподходящим ему, но нетвёрдым, словно у командира рот полон каши. Да и это расхлябанное пришёптывание согласных не говорило об уверенности и стойкости. Зато говорило о наверняка высоком звании и о причитающемся к званию чувстве размеренного собственного достоинства. Вопроса Паулюс не понял. Вернее, понял, но означать эта фраза могла что угодно, да и ответа вряд ли требовала. Скосив глаза, Паулюс боковым зрением оценил командира. Ну да, тот сидел, развалясь и раскидавшись, как и подобает восточному победителю. Погоны было не рассмотреть, наград на нём не было, но и сомнений в том, что именно он — главный, не имелось. Избегая попасться на взгляде ему в лицо, Паулюс посмотрел на его опирающуюся локтем на спинку стула руку. Большая лапа с обломанными ногтями и то ли мелкими шрамами, то ли грязью. Такими руками только дрова рубить и вспарывать свиньям брюхо. Всё-таки Паулюс исподволь, не дольше секунды, посмотрел командиру в лицо. Приметил только, что глаза у русского мало того, что светлые и злые как у волка, так ещё и косят, немного расходятся зрачками в разные стороны, как это бывает у детей и быков. Именно эта едва угадывающаяся косоглазость возмутила Паулюса сильнее всего. Не то что бы возмутила, но отчего-то вынудила нервно цокнуть и отвернуть лицо в сторону. Это не было последом былого неповиновения и упрямства. Это было лишь желанием показать, что ему неприятно здесь находиться. Не русскому командиру, конечно. Русскому-то точно всё равно. Себе самому. Себе хотелось подтвердить, что он ещё не всю гордость растерял на песках и в снегах. А русский тут же пнул стул ногой, да так сильно, что тот немного отъехал. На мгновение Паулюс потерял крепкую связь с полом. А вот это уже возмутительно. Немыслимо, ужасно, нечестно. Но ещё сильнее страшно... Ведь если русский в своей дурной голове вдруг решит, что хочет подраться, то что его, дикаря, остановит? Для него это будет только развлечение, эти русские, словно медведи, ломающие от избытка силы кусты орешника, любят бесноваться без причины, как дервиши... Паулюс задался вопросом, не слишком ли плохо он думает о русских. Но а как ещё о них думать? Он повернул лицо к русскому командиру и попытался нахмуриться и сверкнуть глазами, чтобы показать, что недоволен. Но вовремя себя остановил. В следующую секунду Паулюс крупно дёрнулся, чем вызвал на морде русского командира усмешку. Произошло это потому, что тихий гомон комнаты разорвал новый гость. Из шипения и скрипа иглы о пластинку вырвался душераздирающий писк. Душераздирающим он показался Паулюсу, фельдмаршал вообще нервничал от резких звуков. А этот звук был и правда глуп и резок. Искажённая патефоном скрипка заблеяла на самой высокой ноте. На секунду сжавшийся от этого звука, словно от выстрела, Паулюс уверенно себя осадил и снова посмотрел в лицо командира, теперь уже спокойнее. Маленькая иллюзия опасности сближает даже врагов. Надо бы этим воспользоваться. Пока скрипка растянуто плакала раненым котёнком, Паулюс чуточку смелее присмотрелся к похожему на безразличную маску лицу напротив. Стало понятно, что конкретно этот русский не так уродлив, как большинство других. Хотя нет, этот тоже был уродлив, как и все они, но в этом явно проглядывалась порода и особая дворянская статность. Порода эта почти потерялась в откормленном, широком и ожесточённом лице. Но она по-прежнему лежала крупными стежками в бровях и изысканном разрезе глаз. В русых бровях, как-то странно изогнутых, словно нарисованных круглящимся мазком кисти. Особенно правая бровь. Возможно от ранения, а возможно и от природы она была словно сломана пополам, и, как вопрошающая перевёрнутая галка, стояла над глазом, придавая лицу выражение недоумения и мнительного превосходства. Но ещё серьёзнее действовали глаза. Под тонкой полоской белого века глаза лежали не как у обычного русского. А как-то более собрано, уверенно, конкретно что ли. Это и не объяснить словами, но взгляд у командира был умный, и от того наглый, будто видящий больше, чем то, что хотят показать. Но наверное дело было просто в цвете. Или в освещении, которое падало на лицо русского под отвесным углом. Из-за этого сиплого электричества радужка зрачков была настолько светлой, что голубой и серый лишь угадывались в ней, как капля краски, растворенная в ведре воды. Белёсая радужка почти сливалась с белком, иссечённым мелкими розовыми веточками. Настолько эти глаза были светлые, что от них разило скоростью и холодом, как от распахнутого зимнего окна в снегопад. Словно стеклянные... На секунду Паулюс в это поверил. Но потом зрачки командира метнулись чуть в бок и от присутствия жизни в этой бесцветной стуже стало ещё более жутко. Глаза были не живые, пустые совершенно. Никогда ещё Паулюс не видел настолько светлых глаз. Разве бывают такие у русских? Нет. Ни у кого таких не бывает. Такие только изредка в качестве метеорита попадаются в какой-нибудь озёрной глуши Восточной Европы. В такой белизне совсем нет ничего азиатского. Не может быть ни арийского, ни еврейского, вообще никакого. Нездешние глаза, как с другой планеты прибывшие. Паулюс подумал бы ещё об этом, но дерущая уши музыка плавно стала ритмичнее и мелодичнее. Она приобрела не очень чёткий, но угадывающийся мотив русского танго. Паулюс слышал в лагере и в тюрьме песни, похожие на эту. Это были довоенные, уютные и писклявые, очень русские, с намётом Аргентины песни. Русские такие песни любят. А потому Паулюс такие песни презирает. Но отказать этим песням в запоминающейся и легковерной красоте нельзя. Паулюс помнил и этот неизменный скользковатый еврейский голос, и даже фамилию его обладателя. Утёсов. Русские и его любят. Потому что раньше он разливался о эгоистичной любви к Марусечке и нежностях у самовара, а теперь поёт издевательские песни о нацистах. Паулюс слышал. В лагере не раз ставили. А эта песня под иглой патефона так изогнулась, так послушно и покладисто прильнула шерстистым боком к танцевальной музыке, что невольно захотелось начать под неё двигаться, хоть ползком по комнате, вдоль стены, волоча ноги по полу и жеманно прикрывая лицо драным веерком... Хочется, хочется, как в каком-то захудалом одесском трактире, сделать движение в такт... Что за русские замашки? Паулюс нервно выдохнул и оттолкнул эти мысли. Да, хорошая песня, мотив красивый. Если бы Паулюс услышал эту песню на родине, то сказал бы с видом аристократа по призванию, что эта музыка непосредственна и чудна. Но что он может сказать здесь и сейчас? Где-то позади шаркнули стулья. Довольно похохатывая, двое русских разного пола, но в почти одинаковой форме, вышли из-за стола. Склонив голову, Паулюс проследил за их расходящимися шагами и ловкими и крупными движениями. Танцевать эти двое не умели, но они, взявшись за руки и раскроив лица улыбками, двинулись, как танки, и под такую музыку это выглядело вполне уместно. А Паулюс вспомнил, как со своей любимой женой танцевал танго. В дорогом ресторане. В Берлине. В тридцать девятом. Без креста, но с белой розочкой в петлице нового генеральского мундира. Та музыка, что ни говори, была лучше... Паулюс опустил лицо к своим коленям. Сделал он это будто предугадав, за секунду до того, как русский командир напротив грузно поднялся, звякнув чем-то металлическим у себя внутри. Он поднялся и Паулюс зажмурил глаза. Не смотреть же на пряжку его ремня с мутной звездой? Не смотреть же как он широкими движениями одёргивает на себе гимнастёрку и, как конь-тяжеловес, переступает, опробывая новые подковы? Не смотреть же на то, какой он огромный... Господи, огромный, как целый мир, даже сердце невольно стучит чаще от близости к нему, от страха, как бы не утянул на свою орбиту, и от восхищения его крупностью, отлитой из сплошной силы. Безнадёжно отравившись всеми повеявшими от командира солдатскими, горькими и злыми запахами, Паулюс совсем закрыл глаза. Он мог предположить, что русский командир сейчас уйдёт, и его оставят в покое, так и не тронув. Это было то, чего Паулюс очень хотел — спокойствия и неприкосновенности. Но в то же время это отчего-то было немного обидно. Для самолюбия, что ли? Отчего-то было неловко. Неловко, что этот мощный русский командир его не то что за равного, за человека не считает. А ведь он фельдмаршал. Военачальник. Умнее и образованнее их вместе взятых здесь. Это ведь он захватывал Париж и Прагу, это ведь он разрабатывал план «Барбаросса», план нападения на их чёртову страну. Может быть, если бы расчёты были более надежными, он не сидел бы здесь. Если бы они захватили Москву и прошли парадом по главной площади, он не сидел бы здесь. Если бы он решился прорываться под Сталинградом, он не сидел бы здесь. Если бы он застрелился, как этого требовал фюрер, он не сидел бы здесь. Но он сидит здесь. И он только игрушка. Лишь тень имени и звания того, кем был раньше. Трофей и пленник. Но эти его горестные мысли, которым он меланхолично предавался все долгие зимние вечера напролёт, были неожиданно прерваны. Рукой, сухой и горячей, с грубой кожей и мозолями, его взял за подбородок русский командир и аккуратно потянул вверх. Слишком аккуратно. Ещё не понимая, что происходит, Паулюс всеми силами этому воспротивился, а когда понял, то было уже поздно. Сильные пальцы легко оставили вывернувшийся подбородок и сомкнулись на шее. Сначала просто прикоснулись, но потом вдруг рванулись вперёд, толкнули Паулюса к спинке стула и сжались. Паулюс хотел сразу же это прекратить, хотел и мог, ведь у него-то руки были свободны. Хотел и мог, но ничего не сделал. Может потому, что твёрдый коготь на большом пальце заехал глубоко в мягкий уступ под челюстью. Так глубоко, что Паулюс почувствовал это давление, потому как основание языка тесно прижалось к нёбу. От этого он с сипением нервно сглотнул, а дыхание на несколько секунд перехватило. Он всегда ожидал боли и сейчас дождался. Его вовсе не душили, но синяки на шее грозили наверняка остаться, а там, под подбородком, скорее всего, запечатлеется кровоподтёк. Отклонившись под этой рукой назад, Паулюс, не позволяя себе издать ни единого звука, невольно посмотрел вверх. А русский командир смотрел на него, и его светлые глаза заволокло какой-то нехорошей грозовой тенью, в то время как его губы слабо растянулись в улыбке. Кто-то из-за стола что-то громко и весело сказанул, и русский командир, усмехнувшись, исподлобья глянул туда, заодно сжимая шею Паулюса сильнее и немного его встряхивая. От того, что его внимание переключилось, Паулюс нашёл наконец в себе смелости, чтобы воспользоваться собственными руками для освобождения. Но каково же было его замешательство, когда выяснилось, что сделать это совершенно невозможно. Русский командир даже не стал его останавливать, когда Паулюс безрезультатно попытался разжать его пальцы. Едва не поперхнувшись отчаянием, Паулюс сдался. Сдаваться у него всегда хорошо получалось. Закончив свой весёлый обмен репликами с той стороной стола (Паулюс ни слова не разобрал в этом гоготе и обрывчатых междометиях), русский командир решительно сделал шаг назад и в строну, потащив Паулюса за собой, всё так же цепко держа его за шею. Паулюс, уже начав задыхаться, подался за ним, мучительно чувствуя, что под русскими когтистыми пальцами как тамбурины бьют и колотят пережатые артерии. Под немного неловкие и озадаченные, но в целом одобряющие смешки русский командир отволок Паулюса от стола и отпустил. Фельдмаршал торопливо разогнулся, кашлянул, хотел было отступить назад, но не успел, был снова пойман. Одну его руку русский командир надёжно и слишком уж крепко заключил в свою, а другой, ещё раз весело глянув в сторону стола, прижал к себе, приобняв за спину под лопаткой. Это грубое притягивающее движение мигом выбило из Паулюса весь воздух. И отвращением, и страхом, и позором, но в то же время какой-то гордостью. Всё так же безмолвно, только травясь музыкой, он попытался отстраниться. - Их мёхте, как его.... дир нихт... витун, смотри у меня, - русский командир смёл все его несостоятельные метания и решительно наступил вперёд. Паулюс тихо охнул и отступил, под твёрдо притягивающей рукой послушно прижимаясь обратно. Всё ясно. Бесполезно. Музыка звенела в ушах и к ней присоединился звон отчаянных колоколов паники. От русского разило алкоголем так, что его дыхание чуть ли не полыхало ядовитым огнём. А по глубокой черноте, открывшейся у него во рту, когда он говорил, стало понятно, что передние зубы у него отсутствуют. Именно это отсекло у Паулюса все дальнейшие планы по сопротивлению. Паулюс мог бы показывать свою гордость и независимость, но показывать их можно лишь тем, кто способен их оценить. С кем Паулюс на одном уровне. А с этим изъеденным войной и водкой командиром, должно быть, вообще говорить бесполезно. У него нет зубов и глаза у него инопланетные. И он настолько силён, что не станет ничего слушать и ни во что вдумываться. Не зная, куда ещё деться, Паулюс измученно отвёл лицо в сторону, но наткнулся на русских у стола. Горячая рука на спине буквально прожигала дыру, а другая русская лапа сжимала его ладонь до того, что пястные суставы перескочили с глухим щелчком. К счастью, не эта рука у Паулюса была сломана. Ту руку, что была сломана, Паулюс, и сам не заметил как, но это было вполне разумно, положил русскому на плечо, стараясь держать её на весу и не касаться ни горячей ткани, ни погона генерала армии, погона с двумя звёздами, одной огромной, а другой маленькой, находящейся в плену лаврового венка. Вдруг русский, потворствуя музыке, круто повернулся. Танцевать он не умел, куда ему, он двигался, как и те двое, словно новенький необъезженный Т-34, а танку достаточно просто двигаться, чтобы выглядеть великолепно. Держал его русский крепко, так что Паулюс последовал за его движением, прикасаясь своими к его коленям. - Отчего, ты спросишь, я всегда... - в музыку вмешался до тошноты еврейский, но всё равно прекрасный голос. Русский командир довольно ухмыльнулся и забавным движением оттолкнул Паулюса от себя, но тут же резко дёрнул за руку и вернул обратно, заставив натолкнуться на свою грудь и сбито выдохнуть. Паулюс затравленно вернул руку на его плечо и прицепился взглядом к стене, которая, была, слава богу, пуста. Лицо русского было совсем рядом — обжигало ухо и палило шею. Он что-то говорил, издевательски растягивая слова и превращая все согласные в извивающихся змей. Паулюс не сразу понял, что ставшим ещё выше и неразборчивей голосом русский проговаривает слова песни, заглушая голос певца. - Печа-лен... Слёзы, подступа-ая, льются... Через кра-ай... У меня есть ссе-ердце. А у сердца пе-есня. А у песни та-айна — хочешь, отгадай... Русский командир снова оттолкнул его и снова вернул к себе, отчего Паулюс, уже почти не контролируя от кошмарности происходящего свои движения, ткнулся носом ему в лицо и тут же сконфуженно завырывался. Но русский даже не заметил. Он был увлечён песней, похоже, его любимой. Он был увлечён танцем, хотя, не танец это был, а просто размашистое метание туда-сюда, благодаря музыке всё-таки имеющее свою прелесть. - Для того, кто любит, трудных нет загадок, для того, кто любит, все они простые, - дальнейшие слова русский командир предоставил проворковывать Утёсову, сам больше сосредоточившись на движениях. То ли он малость протрезвел, то ли ещё что, но Паулюс осознал вдруг, что танцевать танго, по крайней выполнять простейшую схему шагов, русский вполне умеет. Что в сочетании с его габаритами выглядит как филигранное маневрирование линейного крейсера в мелкой гавани... Ну да, вот, он шагает правильно. Правильно замирает на счёт, наступает и отступает. И если бы он не сжимал ладонь так сильно и не прижимал так близко, словно хочет раздавить, у них что-то бы получилось. На секунду увлёкшись этой мыслью, Паулюс и сам большее значение придал своим шагам. И, как и положено, слегка отклонился назад, хоть этим спасаясь от разящего спиртного запаха... - У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна, тайна эта — ты, - этот певец умел страдать так, что было не больно. Они были практически одного роста. Но если бы русский командир немного по-медвежьи не сутулился, а Паулюс не держал бы вытянутую спину прямо, то было бы по-другому. В какой-то момент Паулюс оказался прямо напротив его лица. Очевидно, русский командир сам этого хотел, потому что подобным образом направил его и удержал в нужной позиции. Расстояния почти не осталось, а от запаха спирта в носу уже не щипало, а наоборот, нежно гладило, как и от остальных, жестоко холодных подвальных запахов запустения. Голова у Фридриха закружилась. Из-за нервов, голода и запаха алкоголя. Это Паулюс понял только сейчас, с приличествующим запозданием. Паулюс вообще почти никогда не пил раньше, в плену, разумеется, тоже не приходилось. А теперь он попросту надышался в этом вертепе, ему ведь много и не надо, и опьянел... Опьянел лишь на пару первых кружащих секунд, когда земля ускользает, а в теле воцаряется свобода. Лёгкое скачущее счастье накрыло его удушливой волной. Заволокло мысли приятной дымкой и убаюкало льстивым осознанием того, что всё не так уж плохо. Не так уж плохо... Всё хорошо. И на этот момент усталость скрылась в цветах, полных стрепета кузнечиков. И депрессия отступила в чистую реку. Дизентерии никогда не водилось в окрестных зелёных лесах. И рука на плече командира не болела. И сам русский командир, такой статный, красивый и сильный, умеющий танцевать, петь, воевать и говорить по-немецки... Да он же просто замечательный... Он греет теплее и лучше любой печки, он обнимает, словно... словно... Словно не как конвоир, а можно было бы предположить, что как тот, кто любит его. Не так любит, как уважают пленные соотечественники в лагере, а как тот, кто любит настолько, что готов брать силой... И так давно Паулюс не видел ни от кого ласки, а только боялся, тосковал и терзался, что теперь... В голове приятно звякнуло, отдавшись слезливой вибрацией в горле. Как мило. И в комнате будто больше никого не осталось. И рядом с русским командиром никакой зимний холод оказался не страшен. А Сталинград далеко и забыт. А Утёсов так красиво, так душевно поёт. И у меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна... Поддавшись этой тайне, Паулюс остановился напротив лица русского командира. Искренне подавшись ему навстречу, Паулюс забыл снова отвернуться и спрятаться. Светлые глаза смотрели прямо на него. В этих глазах не было ни одной эмоции, пустые они, насквозь холодные, но какие красивые, всё понимающие... И как эти глаза близко... И так эти глаза, не выдержав ответного затуманенного взгляда, вдруг испуганно и смущённо метнулись и скользнули вниз, прикрывшись рыжеватыми короткими ресницами, что Паулюс невольно захотел вернуть их себе. И потому и сам наклонил лицо, невольно прикоснувшись лбом к немного колючей щеке русского и слабо выдыхая ему в губы. При этом ладонь мягко скользнула по его плечу вверх и коснулась открытого участка шеи, поросшего мелкими и бесцветными покровными волосками, бессильно льнущими к коже. - Ich meine... es ist schmerzhaft für mich, - Паулюс забыл и о том, что его не поймут, и о том, что не послушают, и том, что сам он должен говорить на русском, ведь немецкий язык так опасен здесь... Он забыл и том, что его ладонь, по-прежнему находящаяся в мучительных тисках русской лапы, находится там совершенно заслуженно, и по его просьбе её вовсе не отпустят. Но Паулюс, не понимая и на секунду забыв, с кем говорит и где находится, осторожно шевельнул пальцами, стараясь высвободить руку. И русский командир и правда плавно отпустил его. И в благодарность, которая была не трезва, а потому огромна, как Советский Союз, Паулюс сам взял его за руку, скользнув пальцами по огрубевшей ладони, по-своему, осторожно. А между тем другая русская рука, что до этого с тяжестью и жаром лежала у Паулюса сзади на рёбрах, тоже будто ослабла. И медленно, словно удивлённо, съехала вниз по спине, остановившись на ремне. Они стояли. Музыка доигрывала последние аккорды, а русский, опустив лицо и замерев, сопел. Сопел всё громче и решительнее, а потом вдруг вскинул лицо. И всё закончилось. Просто оборвалось. Глаза его были злыми. Светлые глаза его были яростными. За мгновение весь счастливый и лёгкий налёт опьянения из Паулюса выветрился, как и та чудесная секунда взаимопонимания. Паулюсу снова стало страшно. Его руку снова перехватили вокруг запястья и сжали до боли, а его самого снова дёрнули в сторону. На последнем музыкальном выпаде, когда пластинка уже начала заедать и шипеть, русский командир резко рванул его за собой с той грубостью, которой даже в начале танца не было, и продолжил движение. Его прищурившиеся и удивительным образом ожесточившиеся, наполнившиеся болью и презрением глаза прорезали Паулюса словно ножом с ребристыми краями, с угрозой и жестокостью. - Надо думать о Берлине. Советские войска обязательно будут в Берлине, - голос его был по-прежнему шепелявым и стелющимся, но звучало это устрашающе и напористо. И следа опьянения в русском не осталось. Глаза его стали чисты и ясны как звёзды и так же холодны и пусты. Больно было в них смотреть. Но ещё больше, чем больно, снова страшно. От этого, чтобы скрыться, Паулюс отвернулся немного в сторону и устало опустил голову, словно хотел положить её на плечо русскому. Как раз туда, где лежала на погоне его больная рука. Поняв, как горько ошибся, Паулюс прикусил зубами кончик своего ногтя. Ведь не видя глаз русского командира, но чувствуя его тепло и силу, можно было снова подумать, что находишься под его защитой.