Mein Kommandant

Время действия — май 1944 После полудня произошло что-то необыкновенное. Стало как-то подозрительно тихо. Из-за грозовых туч напоследок высветило солнце и озарило русскую землю багрово-жёлтым сиянием. Поглядывая в зарешеченное окно, Паулюс безразлично заметил, как несколько русских в форме пронеслись по двору торопливее обычного. В камеру к фельдмаршалу никто не заходил. Это уж совсем выбивалось из распорядка. К нему не пришли на традиционную разъяснительную беседу, которой он ежедневно подвергался. В течение этих бесед ему втолковывали что хорошо, а что плохо и почему он должен стать антифашистом. Эти разговоры прошли уже все возможные и невозможные стадии. Паулюс уже давно устал спорить и дискутировать и просто слушал. Он уже давно понял весь резон и всю рациональность прививаемой и навязываемой ему точки зрения. Всё равно деваться некуда — он согласился бы рано или поздно и пошёл бы на все условия. Но пока он всё ещё тянул. Тянул, но больше не отказывался наотрез, не высокомерничал и не сопротивлялся, а по маленькому шажку, по миллиметру, шёл навстречу русским. За это к нему относились всё лучше. Теперь уже не было никакой грубости от охранников и отстранённой холодности бросаемых ему команд. Теперь он испытывал на себе одно лишь только безмолвное уважение. Его стали лучше кормить, перестали изводить проверками в камере, стали чаще пускать к соотечественникам. Но пускать с тем условием, что он должен их обрабатывать, потихоньку перетягивая их за собой на коммунистическую сторону. Это было самым ужасным и подлым, поэтому к встречам со своими бывшими солдатами Паулюс не стремился. Потому что они, хоть и понимали и в большинстве своём одобряли его решение, всё равно слегка, пусть на уровне опечаленного вздоха, но осуждали его за то, что он сдался. Кошмарная русская зима прошла, заступила весна, красивая и ветреная, почти не уступающая немецкой в атласном блеске. Война была очень далеко. Поэтому здесь, в неродных среднерусских лесах было тихо и спокойно. С весной ставшего более покладистым пленника перевели из Чернецов в другой лагерь, ещё более комфортный и уединённый. Лагерь этот был совсем маленький, практически для него одного. Для него же в лагере содержалось несколько других пленных немецких генералов — чтобы составляли ему компанию, дабы он не тосковал. Раз в пару недель Паулюса наряжали и везли в другой лагерь, где содержалось больше немцев и где он должен был агитировать. Из таких поездок толку пока не выходило, но они продолжались. Теперь в его камере, которая, однако, всё ещё была камерой, было окно, письменный стол и своя полка с книгами. Постучав в крепко запертую дверь, он мог вызвать охранника и поговорить с ним. Потребовать травяного чая, шахмат или газет. И то и другое ему давали. Газеты, разумеется, были русскими. Когда в мае берёзовый лес подсох и перестал утопать в чернильной грязи, Паулюса впервые вывели на прогулку. И с тех пор стали выпускать каждый день. В сопровождении держащегося на расстоянии двух метров конвоира Паулюс проходил один и тот же путь по специально отведённой для его прогулок сиреневой аллее. Как раз в мае сирень начала грозиться, что зацветёт, и Паулюс не мог дождаться, когда однажды утром это произойдёт и весь коридор окрасится нежными цветами как туманным голубым облаком чистого аромата. Проходя по этой аллее, Паулюс сквозь ветви поглядывал на убегающие от неё тропинки. За берёзовым перелеском было не видно, но угадывалось по свежему ветру и, изредка, далёкому плеску, озеро. Паулюс надеялся, что скоро, когда тропинки окончательно перестанут расплываться в коричневой жиже, ему разрешат сходить к воде. А летом, может, и искупаться? Хотя нет, это вряд ли. Фельдмаршал Паулюс больше не страдал ни дизентерией, ни депрессией. Страдал, разве что, тоской. И всё ещё саднящей гордостью, которой он совсем лишился. Его честь была как ампутированная часть тела — её не было, но она болела. Паулюс заливал её чаем и русскими книгами. За несколько месяцев он научился читать по-русски и говорить свободно, лишь иногда путая окончания и используя не те слова. Так Паулюс и дожил до этого чудесного майского дня. Утром он проснулся до подъёма. Его зарешеченное окно на втором этаже выходило на двор тюрьмы. А за двором метался зелёным пологом ранний лес. В окно можно было наблюдать как рассвет, так и закат, которые с каждым днём сходились всё ближе. Паулюс наблюдал, приблизив лицо к стеклу. А стекло было холодным и на нём дыханием рисовались большие мутные пятна. По вечерам над лесом курился туман, а когда солнце садилось, оттуда, от воды, должно быть, с озера, начинала аккуратно, неусыпно до часу ночи плакать кукушка. Первая из прилетевших, первая из несчастных, безумно одинокая и такая далёкая. Поначалу её однообразное пение казалось прекрасным и катилось холодными и мягкими слезами по сердцу. Но потом эта кукушка была достойна одних лишь проклятий, потому что ни в какую не затыкалась. И так каждую ночь. Утром она спала. И этим утром Паулюс проснулся, и по привычке подполз к окну смотреть рассвет. Обычно в таком положении, и в это утро тоже, Паулюс уснул, привалившись головой к раме. Спать, чувствуя на лице благодатное солнечное тепло, было лучшим на свете времяпровождением. Его как всегда разбудили в восемь утра. Повели на завтрак в столовую, затем на полагающуюся ему прогулку. Смотря в небо, Паулюс заприметил ползущие тяжёлым фронтом с востока тёмно-сизые тучи. Он любезно обменялся с конвоиром своими опасениями, и они совместно пришли к выводу, что да, будет гроза. Далее был запланирован медицинский осмотр и совместный обед с соотечественниками. За разговорами за столом зорко следил приставленный энкавэдэшник. После Паулюс вернулся в свою камеру и стал ожидать человека, который ежедневного полоскал ему голову. Но тот не пришёл. Тучи над лесом сгущались. Они перекрыли блокадой уже всё небо, но солнечный свет, приобретший оттенок багрянца, продолжал заливать окрестности. Стекло застилось красными отблесками, это было даже немного зловеще. Паулюс тревожно стоял у окна, когда за дверью по коридору зазвучали шаги. Это шёл не психолог. Это Паулюс сразу понял. А потому, словно снег, опустился на стул, повернулся к двери, сложил локти на спинке. Он мог бы предположить, кто это идёт, но не стал. Железная дверь загрохотала и распахнулась. Перехватило ли дыхание? Несомненно. Из гулкого коридора ударило сквозняком. Генерал Рокоссовский переступил через порог, дверь за ним закрылась. Паулюс не изменился в лице. Да, внутренне у него что-то взорвалось и разлетелось осколками, но не внешне. Он скрипнул стулом, выпрямил спину и, не боясь, посмотрел Рокоссовскому в лицо. Фамилию его Паулюс уже знал. И его звание. И то, что именно этот человек уничтожил его под Сталинградом. Именно этот человек его допрашивал в первый раз и получил зажигалку. А потом, через год, с ним Паулюс танцевал, получив за пару минут столько боли и лёгкости, сколько никогда не имел. Этого человека Паулюс, на минуту опьянев, немного полюбил. А потом потерял его навсегда и вовсе не горел желанием снова его увидеть. Но он стоял тут. В кожаной шинели и фуражке. Всё такой же большой и сильный, сплошная мощь и собранность. Готовность танка к прыжку через ров, осанка кавалериста, светло-голубые внимательные глаза. Выражение скромного недоверия на лице... - Здравствуй. Паулюс прикрыл глаза от его тихого голоса, оказавшегося чересчур знакомым. Как льющаяся по замшелому жёлобу вода — шепелявящий и нечёткий. Как тогда. Но сейчас ни капли не пьяный, а чистый. И по интонации будто бы извиняющийся. - Здрав-ствуй-те, - по слогам, специально растягивая гласные, Паулюс произнёс слово, которое ему давалось непросто. Слишком уж заковыристое. Он посмотрел на Рокоссовского, который отошёл от двери и сделал несколько шагов по камере. Паулюс сейчас его совсем не боялся. Потому что Рокоссовский не ставил перед собой задачи напугать. Он словно наоборот, пытался подружиться. И Паулюса это не удивляло. Он принимал это как должное. В глубине души, а может не так уж и глубоко, он этого ждал. Не столько ждал, сколько надеялся. Что именно этого человека ещё увидит. Что именно этот человек войдёт в его камеру. Ведь именно этот человек был тем единственным русским, которого Паулюс хотел бы увидеть снова. Потому что это был тот русский, к которому Паулюс пусть на минуту, но проникся нежностью. Пальцы больной руки помнили мягкость его кожи, там где шея накрывалась покровом светлых коротких волос. Словно ни к чему другому с тех пор не прикасался... Но это ещё ничего не значит. - Как тебе здесь живётся? Я смотрю, неплохо? - Рокоссовский посмотрел в окно. Паулюс сидел замерев, не поворачивая головы и едва дыша. Где-то на поверхности витала мысль, что именно так, с одухотворённо скорбным выражением окаменевшего лица, опустив веки и в профиль он выглядит самым выгодным образом. А от Рокоссовского пахло медью. - Эта камера недавно. Раньше другая. Хуже, - Паулюс снял руки со спинки стула и натянул длинные рукава растянутого японского свитера на ладони. Не то что бы замерз, но Рокоссовский в своей кожаной шинели будто принёс заморозки раннего марта. Да и этот беззащитный и робкий жест сделать захотелось. Паулюс знал, что Рокоссовский его увидит. Паулюс чувствовал на себе его взгляд. - Конечно. А будешь сотрудничать, станет ещё лучше. К тебе хорошо относятся? - он подошёл ближе. Словно глаза были закрыты шорами, Паулюс отказывался его видеть. Но чувствовал, что он стоит рядом, расстёгивая на себе шинель. - Нормально. - Никто не обижает? - голос его уж совсем сорвался к шипению. Даже Паулюс злорадно отметил, что говор у него совсем не русский, не как у всех солдат. И не в шепелявости дело, а в намеренном, вернее, в невольном искажении слов и раскатывании согласных... Его рука коснулась плеча. Паулюсу дорогого стоило не дёрнуться, хоть он и не боялся. Он уже почти ничего не боялся, но прикосновения русских рук по-прежнему были тяжелейшим бременем и наказанием, заставляющим страдать и нервничать. У диких животных так же: даже ласковые касания для них в муку. Не поднимая глаз, Паулюс повернул голову. Оказывается Рокоссовский подавал ему зажигалку. Его зажигалку. Паулюс хмыкнул и взял. Хотел не касаться его пальцев, но не вышло. Его пальцы были тёплыми. - Darf ich mal Ihren Namen wissen? - Паулюс повертел блестящую, но затёртую зажигалку, на которой появилось несколько новых царапин, а затем зажёг её. Паулюс не курил. Зажигалка ему была не нужна. При следующем осмотре камеры ещё отнимут небось. Поэтому он, всё так же не поднимая лица, отдал зажигалку обратно. Рокоссовский будто специально проехался по его ладони всеми грубоватыми пальцами. Паулюс передёрнулся, но вида не подал. - Костя. А мне тебя как? - Рокоссовский неторопливо отошёл, вернулся обратно к двери и стукнул в неё. Паулюс пару секунд соображал, что это значит. - Кости?.. - Константин, - Рокоссовский лукаво улыбнулся и достал из кармана сигареты. - А ты мне ответишь? - Господин фельдмаршал, - Паулюс запоздало понял, что произнося это, следовало улыбнуться, а то с серьёзным видом это как шутка не звучит. Но было поздно. Рокоссовский, до этого смотрящий вниз на пачку сигарет в своих руках, перестал улыбаться и замер. Он немного поднял лицо и кинулся, словно захватывающей паучьей сетью, проницательным взглядом, таким характерным и сильным, что от такого не скрыться, а только невольно пасть под ним, как под усыпляющим газом. В уличных желтоватых отблесках его глаза казались насквозь прозрачными. Паулюс немного занервничал. Он такого пробирающего до костей взгляда от этого человека не ожидал. - Ну замечательно, - к счастью, в голосе его не нашлось угрозы. - Пойдём, господин фельдмаршал, - сразу после этого дверь загрохотала и открылась. Паулюсу покидать желтовато-розовое убежище камеры совсем не хотелось. Да, этот человек был необыкновенным и единственным, наверное самым лучшим и самым дорогим из всех русских, но идти за ним желания не было. Паулюс не доверял ему. И сейчас почувствовал, что, как и раньше, до трепета его боится. Но тем не менее он, как заворожённый, поднялся, отпихнул стул ногой подальше, сохватил с гвоздя в стене куртку, но потом, немножко потоптавшись, всё-таки оставил её и вышел из камеры. Он постарался рассмотреть ответ на лице охранника, но в его сторожевой физиономии ничего не получил. Рокоссовский неторопливо удалялся по коридору и Паулюс пошёл за ним. Уж не расстреливать за поленницей? Паулюс тихонько и нервно усмехнулся. Нет, не расстреливать. Рокоссовский не оборачивался и вообще будто не заботился тем, идут ли за ним. Только выйдя на улицу, он поднял ворот шинели и оглядел Паулюса. Тот поёжился. Было холодно и вовсю бушевал и носил у ног пыль предгрозовой ветер, от которого свитер совсем не спасал. Сделав несколько шагов, Рокоссовский неспешно закурил и продолжил идти куда-то. Паулюс поплёлся следом. Встречные охранники отдавали генералу честь, а некоторые, которые не узнавали, подозрительно косились, но ничего не предпринимали. Они обогнули угол здания, и Паулюс остановился. Среди остальных стояла его машина. Его генеральский Штейр, только убитый и грязный, как старая, но ещё боевая лошадь. Впрочем, такая машина не одна на целый свет, мало ли. Но увидеть её всё равно было... Нет, не то что бы приятно, но можно было предположить, что этой машиной Рокоссовский хотел его порадовать. Рокоссовский подошёл к машине и открыл переднюю дверь, но не сел, а обернулся, подождал, пока Паулюс, таращась на машину, подойдёт. Очевидно, от ветра он уж слишком ёжился и сутулил плечи, поэтому Рокоссовский, перекинул сигарету через крышу, ловко снял с себя шинель, жестом велел обернуться, что Паулюс отчего-то безропотно выполнил, и накинул ему на плечи. А потом ещё и открыл для него заднюю дверь автомобиля. Паулюс сел назад, заворачиваясь в шинель плотнее. Рокоссовский сел вперёд и завёл мотор. Тот знакомым рыканьем взвыл и затарахтел. Метнулся вперёд, подскочил на ухабе и поехал. Асфальтовая дорога вскоре сменилась грунтовой, мимо полосой замелькали берёзы и рябины. Усевшись поудобнее, Паулюс смотрел в окно. Он любил смотреть на то, что несётся мимо. А мимо неслись чудесные вещи. Чёрно-белые стволы, тонкие морёного оттенка ветви и рябая земля, расцвеченная свежей зеленью, сгорающая под последними всполохами солнца. Всё это металось под становящимся всё сильнее ветром. В машине было уютно. Пахло пьяными грязными русскими, кожаная обивка была истрёпана в клочья, но сама гротовая форма салона располагала к уединению и спокойствию. Паулюс хотел, чтобы это длилось вечно. Эта скорая дорога, в которой он не знает, куда и зачем. И этот человек, такой сильный, молчащий, рядом. Он защитит от любой невзгоды. Укроет шинелью от любого горя. Паулюс любил его. Хотя бы как шофёра. Теперь уже точно. Любил безумно. И потому вдруг оторвался глазами от леса, как раз в тот момент, когда среди сосновых стволов мелькнула стальная и тревожная водная гладь. Машина остановилась. В небе разнёсся скорбный тяжёлый гром, такой великий, мощный и накрывающий всё на свете, прямо как Константин Рокоссовский. И его всё ещё холодная, совсем не греющая шинель. В которой почему-то было тепло. Он заглушил мотор. Он резко обернулся, когда откатил первый раскат грома первой грозы. Паулюс с готовностью перехватил его взгляд. В сгустившихся ливневых сумерках его глаза потемнели до сизых. - Ты же понимаешь, зачем я приехал? - его голос был больше похож на бешеный шелест гоняемой ветром листвы, чем на новый раскат грома, в котором совсем потонул. Гроза рушилась с небес не в отдалении, а прямо сверху. Яростно мигнула молния и сразу вслед за ней громыхнуло железом снова, да так, что Паулюс невольно сглотнул. - Не понимаю... - произнёс он почти шёпотом, отчего-то начав задыхаться. Говорят, во время грозы в воздухе становится больше озона и от того дышать становится труднее. В подтверждение этого сломанная порывом ветра ветка хлопнулась о капот. - Чего ты не понимаешь? - от его глаз было снова не скрыться. Он смотрел так сильно, словно рвал на части. И под его глазами действительно было страшно, хоть не было в них сейчас злости, только требовательность и решимость. - Не понимаю, и всё, - немного съехав спиной вниз по сиденью, Паулюс вымученно перевёл взгляд за окно. Там прибрежные камыши стелились к самой воде, которая перехлёстывала через них и топила. Рокоссовский вдруг резким движением, от которого Паулюс мигом запаниковал, открыл дверь машины и выбрался на улицу. Салон на мгновение захватил ветер с холодом и новым долгим ударом грома. А Рокоссовский сделал лишь пару шагов, и в следующую секунду оказался на заднем сиденье. Снова взрыв влажного ветра. Тут выдержка уже не сработала, и Паулюс рефлекторно метнулся в противоположную сторону, впрочем ручки двери не коснулся. Деваться было некуда. Не под бурю же. По крыше разом выстучали парафиновой дробью капли ливня. - Да не дёргайся ты, мышь, - Рокоссовский придвинулся и оказался ужасно близко. Он пропустил руку между спиной Паулюса и сиденьем, захватил и привлёк к себе. Не очень сильно, но не терпя возражений. Паулюс безмолвно завырывался, но вскоре прекратил, уставившись обезумевшими глазами в окно и дыша через рот. Страх сводил его изнутри, от страха словно лёгкие сжимались и клокотали крупной дрожью, как перед рыданиями. - Пусти, - ещё раз как измученный кот изогнувшись, Паулюс замер, прижавшись щекой к его плечу. Гром, похоже, отгрохотал. Теперь по крыше, как в барабаны джунглей, лупил дождь. Уличная влажность заползала в салон через щели. Но было тепло. Особенно с ним рядом. Даже жарко и душно. Он обнимал. Его тяжёлая рука лежала как горная гряда вокруг и мягко сдавливала. - Послушай, я же о том и хочу сказать, что тебе нечего бояться. Я тебя не ударю. Больно не сделаю. И принуждать ни к чему не стану. Да, не стану, - его шипящий и то и дело становящийся выше голос звучал совсем близко. Паулюс чувствовал его прокуренное дыхание на своём виске. И даже размашистый стук его сердца, заранее похороненного у кремлёвской стены. - ...Ты только скажи, и я сегодня же уеду... Насовсем уеду. И машину заберу. - Уезжай! - Паулюс высвободил руку и, изначально имея желание ударить, лишь уцепился ею за пуговицы на его гимнастёрке. На груди блестели кажущиеся ему уродливыми советские ордена. Паулюс глубоко перевёл дыхание. Нет, он не хотел, чтобы Рокоссовский уехал. Хотел чтобы он, как воплощение силы, сдавшееся слабости, всегда был рядом... Но у него война. У Паулюса её больше нет, но у него есть, - Я есть не нужна эта машина. Не нужна... Мне. Некуда ездить... - дождь теперь уже не барабанил, а мёл по крыше. Паулюс прижимался к нему всё ближе, словно всползал, как котёнок. Та простая мысль, что сейчас что-то будет, конечно напугала до чёртиков, но, с ужасом изгнанная, тут же вернулась. Не как реальность, а как слишком большая возможность воплощения. Паулюс с мужчинами никогда не спал. Но дрожащей рукой уже достаточно всполз вверх, чтобы, преодолев ворот, коснуться кончиками пальцев его мягкой шеи, которую видел перед глазами. Её и подбородок, и если поднять глаза... Но нет. Паулюс свои закрыл и решил, что будь что будет. Он высвободил вторую руку и попытался обнять в ответ. - Ich will nicht dass du gehst. - Ладно! - Рокоссовский вдруг резко, слишком резко, отшатнулся и отстранился. Паулюс чуть не упал вбок, лишившись этой опоры, шинель съехала с плеча, стало холодно. А Рокоссовский вынырнул из машины под дождь, шарахнул дверью так, что та чуть не отвалилась, и сел обратно на переднее сиденье, завёл мотор. - Машину всё равно не оставил бы. Она мне требуется. Теперь это моя машина. Паулюс на несколько секунд закрыл лицо рукой, а потом придвинулся к окну. Всю обратную дорогу он не сводил глаз с иссечённого ливнем леса. Дождь поспешно выплеснул всё и застыл каплями в воздухе. Вернувшись в лагерь, Рокоссовский довёл Паулюса до входа в тюрьму, сдал на руки охраннику и исчез. Вскоре оказавшись в своей камере, Паулюс чуть ума не лишился, когда увидел, что за окном снова светит солнце. Уже закатное и рыже-золотое, оно разогнало тучи, и влажные лучи снова пылали, освещая по-прежнему тёмно-сизый небосвод. Паулюс положил его шинель на свою кровать и решил, что к ней не прикоснётся. Но уже через минуту обыскал все карманы и осмотрел все швы. В кармане нашлась пара пустых гильз, платок и другие мелкие вещи. Он должен был вернуться за ними. Хотя бы за ними. От ужина Паулюс наотрез отказался. Он был отчего-то уверен, что если покинет камеру, то никогда больше Рокоссовского не увидит. А солнце за окном долго боролось, но потом всё-таки уступило расплывчатому краю леса и новой дивизии тёмных туч. Паулюс исходил шагами камеру. Совсем измучился и исстрадался. Но когда в коридоре снова раздались шаги, которые он мигом узнал, то быстрее отзвучавшей молнии метнулся к кровати, на которую забрался и прижался спиной к стене, усевшись на расстеленной шинели с томиком Чехова. Дверь открылась и Рокоссовский, вошёл как-то боком. Лицо он опускал и в глаза не смотрел. Паулюс прикусил губу, поняв, что пришёл он только за шинелью. Да вот ещё. Отбросив книгу, Паулюс поднялся с кровати. Сделал слишком торопливый, неуверенный и неверный шаг, ловя каждое его движение. А он будто метался, поворачивал лицо и переминался с ноги на ногу, словно ему неприятно было здесь находиться. Когда он всё-таки кинул короткий выжидательный взгляд, Паулюс быстро выдохнул. Сделал ещё один шаг, отчего-то едва не потерял равновесие, опёрся рукой на спинку койки. И потом метнулся ещё на два шага вперёд. Уже в панике замер. В смятении отступил назад. Рокоссовский крутанул головой, как если бы у него болела шея, и тоже шагнул навстречу. И Паулюс наконец пошёл на последний прорыв. Отчаянно обнял его за шею и прижался к нему. И когда почувствовал, что сильные руки немного неловко обнимают его в ответ, то думал, что погибнет в ту же минуту.