По контракту

Можно под Leona Lewis - My Hands POV Хёкдже Когда весь мир сосредотачивается в одном человеке, он становится невероятно хрупким. Слепое, полное доверие может обернуться раной на сердце, зияющей дырой в груди. Разбить человека не составляет труда, стоит только подтолкнуть. Когда весь мир сосредотачивается в одном человеке, он становится Невероятным. Потрясающе живым, невозможно ярким, что хочется рассказать об этом всему свету. И еще глупым, беспечным, мечущимся из крайности в крайность. А все грани истончаются так, что бескрайняя радость соседствует с печалью, но и счастье оказывается настолько близко. Стоит только протянуть руку. Пока Донхэ знакомится со скелетами в моем шкафу, поток хаотичных, едва связных мыслей в моей голове остановить невозможно: одна зацепляется за другую и волочет новую, еще более витиеватую цепочку размышлений. Мне надоело считать себя одиночкой. Я больше не хочу чувствовать, как замерзает мое сердце. Одиночество – это трусость. Легкий способ избавиться от худшей боли. Но если выбирать между пороховой бочкой отношений и тем пробирающим холодом, то я выберу Донхэ. Потому что тогда порох окажется фейерверками. Вспышками света, цвета и тепла. Я не страдаю идеализмом и не тешу наивных иллюзий. Не бывает все хорошо и гладко, потому что тогда что-то точно не так. Но медаль всегда имеет две стороны. Страшно не от возможных трудностей. Не от неизбежной боли, которую причиняют самые близкие из-за того, что они так дороги. Даже не от косых взглядов или шепота за спиной – мне нет дела до чужого мнения. Я боюсь снова оставаться один. Мой балласт – моя история. В каком-то роде прошлое может быть не очень важно́, но оно составляет нас, наши поступки и мысли, восприятие и даже чувства. Человек в настоящем - это всегда следствие произошедшего. А у меня было слишком много всего, что оставило отпечатки. Дневник – склад не лучших воспоминаний и худшего из случавшегося. Он появился потому, что держать в себе все было слишком сложно, и я не мог проронить ни слова с тех страниц. В якоре посреди океана отчаяния отпала надобность, но он все еще тянет обратно в те пучины, мешает сдвинуться с места. Это мой способ «не решать все самому». Тот вечер я не забыл, а не хотел вспоминать. Но и сейчас чувствую, как горели губы от бесчисленных поцелуев, как подрагивали ресницы Донхэ, как легкие прикосновения гуляли по грани, опасно будоража чувства. Всё. Так отчетливо и ярко, что ничего очевиднее быть не может. Каждый раз я убегал от него, но потом неотвратимо возвращался и становился только ближе. Из-за своей глупости и упрямства я наломал столько дров, что и не представляю, как Хэ меня еще терпит. Он сказал, что уже ничего не изменится. И я верю, но страх – одно из самых низменных и сильных чувств, - пересилить не могу. Донхэ всегда понимал обо мне больше, чем было нужно, и лучше, чем раньше хотелось бы. Сейчас это - необходимо. Я столько раз ошибался, и снова страшусь наступить на грабли. До дрожи в коленках боюсь разочароваться. Только птицей в груди бьется невнятная надежда. Безосновательная вера. Когда Хэ начинает копошиться, чтобы развернуться, сердце ухает в пятки. Усевшись напротив меня, смотрит внимательно, будто заглядывает в глубину моей потрепанной души, желая удостовериться в чем-то. Напряженная складка на его лбу и красноватые глаза. Как отступают ночные монстры, когда включается свет, так разбегаются по углам мои закоснелые предрассудки, когда Донхэ заключает меня в такие теплые объятия. - Как же тебе было плохо одному, - выдыхает на грани слышимости. Сжимает меня сильнее и прячет лицо, уткнувшись в изгиб моей шеи. Секунда. Осознание. Вспышка. И кислород снова свободно поступает к легким, которые уже забыли, как воздух может заполнять грудь целиком. Не вздох облегчения, а возможность наконец-то дышать по-настоящему. - Прости, что не смог рассказать, - вина оседает горечью во рту. Отравляет робко затаившееся ликование, которое, казалось, никогда не может наступить. Он только отрицательно мотает головой. Помедлив секунду, выпускает меня из кольца рук и смотрит прямо в лицо. Серьезно и с укором. - Хуже теребить старые раны, расковыривать шрамы – неблагодарное занятие, - он ласково берет мои руки в свои ладони. Странное спокойствие. Несмелая радость. - Ты все сделал правильно, - помимо шпильки моему упрямству в глазах Хэ еще что-то нестерпимо теплое, огромное, с неизменными искорками янтарной нежности. - Прости… Нечто-то бездумное и бессвязное с моего языка не срывается. Донхэ целует мягко, но настойчиво, как всегда нагло и без спроса. И собственное сердце подпрыгивает и щекотно бьется в груди. Отвечаю жарко, запутываясь пальцами в коротких каштановых волосах. Свободно и легко. Теперь не давят никакие «но» и «если». Каждое движение неверяще от того, что можно. Можно что угодно и больше. Слишком давно я запрещал себе мечтать об этом, а чем запретнее, тем более желанно. Одни мысли о вседозволенности кружат голову, а сам Донхэ опьяняет. Он поддразнивающе кусает меня за нижнюю губу, оттягивает, предлагая разделить глубокий, жадный поцелуй. Мнет край моей толстовки, легко порхает пальцами по обнажающейся полоске кожи. Каждое прикосновение – жаркая искорка. Весь мир резко сужается до нас двоих. Ни больше, ни меньше. Желанный, такой невозможный, что просто слишком. Донхэ хочется наслаждаться. Шелком его кожи под моими ладонями, ритмом безумно колотящегося сердца, сладостью отзывчивых губ. Им хочется любоваться. Легкое недоумение в его потемневших глазах, когда я отстраняюсь, давно уже неровное дыхание, прилипающие ко лбу прядки челки. - Ты слишком много думаешь, - тихо, мягко смеется Хэ, после чего одним легким толчком заваливает меня в кучу подушек. Тяжесть придавившего тела приятна, и теперь точно не до рассуждений. Ловкие пальчики уже высвобождают меня от мешающей ткани толстовки, а я помогаю ему избавиться от собственного свитера, глажу оголившуюся разгоряченную кожу. Руки скользят ниже по широкой спине, надавливая, провожу по бедрам, сминаю его ягодицы. Первый тихий сладкий стон. Плавным движением перекатываемся, я сверху, нависаю, оперевшись на руки. Бесконечно тепло улыбнувшись моей маленькой заминке, Донхэ обвивает меня руками, притягивая ближе. Еще один томный поцелуй, но теперь я точно знаю, что всего лишь один из многих следующих. Хэ откидывает голову, подставляя беззащитную шею под мои губы. Прикусываю, тут же зализывая нежную кожу, упиваясь дурманящим запахом его тела. Донхэ дрожит от моих ласк, подается бедрами вверх, дразняще потирается, и в штанах становится до невозможного тесно. Тянется пальчиками к кромке моих джинсов, по пути вырисовывая ему одному известные узоры на моем животе, легко царапая тупыми ногтями. Возбуждение давит, заставляя неумолимо опускаться еще ниже, а воздух потрескивает электрическими искрами. В густой почти тишине щелкает пряжка ремня Хэ, вжикает молния и слышится судорожный, шумный вздох. Глаза в глаза. Чистое доверие, бархатное желание и все то же обжигающе огромное что-то, чему я еще боюсь дать название. Легкий поцелуй запечатляется на бедренной косточке, губы скользят по внутренней стороне бедра, опаляя чувствительную кожу горячим дыханием, укус-поцелуй возле колена. Слышатся тихие подначивание Донхэ сквозь зубы, застывшая на кончике языка просьба: позволять мне тянуть, мучать его или же подтолкнуть дальше. Второй вариант пересиливает нас обоих. Когда мы избавляемся от последней одежды, и я проталкиваю в Хэ скользкие от слюны пальцы, для меня не остается ничего, кроме него. Даже собственные желания блекнут, а каждая его эмоция и черточка становятся такими насыщенными, важными, первоочередными. Тяжелое дыхание Донхэ, подрагивающие плечи, закушенные губы - все, до последней капельки пота на виске. Медленно и аккуратно, насколько возможно нежно подготавливаю его к близости, перебирая внутри пальцами, постепенно их добавляя, хоть самого ощутимо потряхивает от едва контролируемого возбуждения. Парой плавных толчков вхожу в податливое тело, с губ Хэ срывается полустон-полувсхлип. Трепетно сцеловываю выступившие в уголках его глаз слезы, шепча ласковую чепуху, пытаясь как-то отвлечь от пока неприятных ощущений. Но Донхэ впивается в меня грубым поцелуем, сам подается навстречу, что срывает последние тормоза. Толчки, глубокие и сильные, размашистые, чувственные, и уже из груди Хэ вырываются сладкие стоны. Он хватается за меня руками, подмахивает бедрами, но кусает губы, пытаясь быть хоть немного тише. Безумно горячо и близко, так, что, кажется, от чувств можно сгореть. Ладонью обхватываю член Донхэ, в рваном ритме двигая рукой, помогая ему догнать наслаждение. Обжигающего воздуха в легких на поцелуй не хватает, губы мажут по скулам Хэ, пальцы с силой впиваются в кожу, оставляя краснеющие следы. Наш мир разбивается на ослепительно яркие осколки. Неторопливо, лениво и томно собирается обратно. Чтобы как-то восстановить дыхание уходит не минута и не две, а мы лежим клубком мокрых тел, переплетя конечности, что не понятно где заканчиваюсь я и начинается Донхэ. Полностью удовлетворенные, жутко довольные и просто счастливые. С нижней полки ближайшего из книжных стеллажей мне с виртуозностью фокусника, почти не отрываясь от Донхэ, удается выудить притаившийся там плед, чтобы нам накрыться и потом незаметно провалиться в сон, слушая биение сердец друг друга. *** На мансарде всегда было не лучшей идеей спать, потому что утром через окно в косом потолке солнце бьет в глаза, отменно прогоняя сон. Однако в этот раз разбудили совсем не навязчивые лучи. Что-то приятное и теплое. Мягкое прикосновение к губам. Потом влажное и горячее - по кромке. Донхэ. Легкий, ласковый поцелуй, как и первое новое зимнее утро. Едва разлепив веки, вижу перед собой самую чудесную картину: положив голову на согнутую в локте руку, лежит напротив, совсем рядом, такой уютный Донхэ, мило взъерошенный после сна. - Знаешь, как давно я мечтал так тебя разбудить? – теплая улыбка Хэ, и меня до краев переполняет нежность. Улыбка в ответ и невесомый поцелуй в нос. И еще россыпь таких же по лицу, куда только могу дотянуться, прежде чем добраться до сладких губ. Замечательное утро сплошь из ленивых бесконечных поцелуев и незначительной болтовни. За поздним завтраком получается небольшой инцидент, который выдает нас с головой. Точнее, если еще был шанс, что после шумной ночи каким-то образом моя надоедливая сестра не станет приставать с расспросами, то он тут же сошел на нет. Донхэ, не рассчитав, приземляется на стул с удивленным «ох», прячет неловкую, смущенную улыбку и запоздало понимает, что невозмутимый вид принимать стоило раньше. Как ни странно, допрос с пристрастиями не следует. Только, как мне позже говорит Хэ, Сора просила его за мной приглядывать и заботиться, опекать, оберегать и далее по списку. Неугомонная сестра. Уже прощаясь перед отъездом, маленькая молодая семья дружно провожает нас, когда все же Шивон озвучивает вопрос, наверняка мучавший и его, и Сору уже очень давно: - Хекдже, что ты собираешься сделать? – аккуратно, с выразительной интонацией. Что я задумал. Что я буду делать с уже почти несуществующей компанией. - Ничего, что вы боитесь, - с такой же интонацией. Только что-то убежденным в моих словах никто из них не выглядит. – Нет, я совершенно серьезно. Всего лишь буду поднимать все заново на ноги. Скоро начинаю. Уже почти все готово, чтобы заявить об этом. - Не делай глупостей, - неодобрения в голосе Соры хватило бы на троих. А так все на меня одного. - Абсолютно никаких, - обещаю я, - только самых изощренных. - Хекдже! - Нет, правда. Просто подождите еще немного. *** - И все же, у тебя ведь есть какой-то план? – спрашивает Донхэ, едва мы выезжаем на полупустое шоссе. - Конечно, но ничего особенного. Все сроки давности для судебного разбирательства уже истекли, даже если бы у меня и было хоть что-то на них. Поэтому просто пройдусь по отцовским связям и бывшим друзьям, даже знаю, что некоторые не смогут отказать мне в помощи. - Звучит не так уж плохо, но ведь это далеко не все? – кидает на меня заинтересованный взгляд. - Ум, еще припасена парочка сюрпризов, - я не могу не рассмеяться, все еще удивляюсь такой проницательности. – Это будет громко и непременно со спецэффектами! - И, конечно, пока ничего не расскажешь? - Вся прелесть сюрпризов в неожиданности, так что нет, - показываю ему кончик языка, когда Хэ снова переводит на несколько секунд на меня веселые глаза. Тепло, легко и наконец-то правильно. Хочется, чтобы так было всегда. - Хэ-а… - Да? - Тот парень из дневника… - Хочешь сказать, кто это? Думаю, я знаю. Да и разве это уже что-то решает? – Донхэ включает аварийку и съезжает на обочину, чтобы повернуться ко мне и посмотреть в глаза. – Это что-то изменит между нами? – на мой уверенный отрицательный кивок, он нежно касается моей щеки. - Это… нечестно по отношению к тебе, - звучит неуверенно. - Послушай меня, - в голосе слышится улыбка, хотя сам Донхэ абсолютно серьезен. – Я люблю тебя сейчас. Таким, какой ты сейчас есть: упрямым, вбивающим глупости в голову и упорно в них верящим, удивительно любопытным, но скрытным, слишком самостоятельным и бездумно разъезжающим зимой на байке. - Почему ты перечисляешь только мои отрицательные стороны? – вяло возмущаюсь я, а в голове бьется сказанное «люблю». Кажется, что пока ответить еще не имею права. – И вообще без последнего ничего бы вовсе не произошло! - Да, - просто соглашается он. – И действительно нечестно то, что ты все еще без рождественского подарка, - Донхэ щелкает меня по носу, разгоняя уже начавшие собираться очередные нелучшие мысли. - Я очень хочу, чтобы ты его скорее увидел, - этого оказывается удивительно достаточно, чтобы я, отвлекшись от всего, до конца пути непрестанно мучал его расспросами, на которые он ни капли не поддался. Моим подарком оказывается целая комната. Точнее, просто потрясающий домашний танцевальный зал. Просторный и светлый, и я уже предвкушаю, как по паркету будут скрипеть кроссовки, а в ушах отдаваться биты музыки. Донхэ какое-то время возится с музыкальной системой, и помещение заполняют такие знакомые ноты. Протягивает мне руку, предлагая опробовать зал. Первый танец наш. Наше танго. Страстное, бесстыдное. Теперь с правильным окончанием и жарким продолжением.