Пустое

      Дэйв молчал. Он знал то, что сосед был пьяным в стельку — только этим фактом можно было объяснить внимательный взгляд Люка в его сторону.       Можно привыкнуть ко всему на свете, если очень этого захотеть. Поначалу Дэйв старался скрывать от других своё уродство, но это было крайне проблемно делать — люди ведь первым делом всегда смотрят человеку лицо. Но и по сей день Ларсон чувствовал обжигающий стыд за него.       — Чего ты такой серьёзный, Дэйв?       Ларсон на этих словах вдруг дернулся, как от удара током, закрыл рот рукой и засмеялся с надрывом.       Истерически.       Люк поежился, в очередной раз убеждаясь в том, что сосед его немного тронутый. И дело было даже не в его лице, а...       — Хочешь знать, откуда эти шрамы?       Голос из-за закрытого ладонью рта у парня стал глухим и чужим. Даже глаза Ларсона в тот момент казались непроницаемо-черными и пустыми.       — Мой отец был алкаш и изверг. Вряд ли я отчетливо понимал это в свои семь лет, но все равно его побаивался, — голос Дэйва был мертвым и холодным, а произносимые слова, пусть и с трудом тянули на исповедь, впервые так легко и просто сходили с губ. — В тот вечер он взбесился больше обычного. Мать схватила кухонный нож, чтобы нас защитить, но... У меня на глазах он её зарезал. Хохотал как сумасшедший.       Глаза Люка от удивления округлились. На Ларсона он смотрел теперь с каким-то ужасом, напряженно покусывая губы. Легкая дымка опьянения развеялась перед взором парня: чужая смерть сбивала весь настрой, вызывала внутри совершенно неконтролируемую жалость. Хотя вряд ли Дэйв действительно в ней нуждался, ведь прошло столько лет.       — Чего ты такой серьёзный, сынок? — с какой-то издевкой произнес Ларсон, опуская наконец-то руки вниз, но продолжил смотреть куда-то в пол. — Он вставил мне лезвие в рот...       Люк не смог объяснить даже себе этот порыв. Ларсон оказался более костлявым, чем он себе представлял, и утыкался лицом в плечо так, словно хотел стереть шрамы, остававшиеся с ним после той ужасной ночи.       — Давай-ка мы тебе нарисуем улыбку... Именно так сказал он мне, делая первый надрез в уголке рта. Крови было не так много, но неведомое оцепенение сковало мое тело. Рука отца сомкнулась на моей шее, вокруг тела матери расползалась лужа крови, а улыбка, которую мне вероломно сделали, осталась со мной навечно.       Люк помнил, как и сам любил посмеиваться над странным Дэйвом Ларсоном — за глаза этого странного паренька называли Джокером из-за жутких рубцов до самых скул.       Вечная улыбка.       И даже спустя двенадцать лет Дэйв не улыбался. Каждый раз ему словно судорогой сводило губы, а мысль о том, что шрамы могут раскрыться, до сих пор заставляла его с дрожью просыпаться после очередных кошмаров.