Эльфийский пёс

Продрых я до обеда. Сказались все переживания и недосып, но больше времени отдать миру Морфея не получилось. Эльф всё ещё невменяемым трупом валялся на полу, кое-как завернувшись в одеяло и зажав подушку между ног. По пробуждению его ждут страшное похмелье и состояние нестояния, как я это называю. Сжавшееся в комок тело, которым не так давно я восхищался, теперь же вызывало в душе только ничем не прикрытую неприязнь. Не хочу видеть его, разговаривать, жить с ним. Мысли одна за другой плодились в угнетённом сознании. Механическими движениями отправились в дорожную сумку мои немногочисленные пожитки: тетради, пенал, набор карандашей, кое-какая одежда, зубная щётка. Уже выходя из тамбура, я столкнулся с Куницей. На ней лица не было, видимо, так и не уснула. Несправедливо, что такой замечательный солнечный человечек любит такое гавно, как Эльф. Жизнь вообще чаще несправедлива. — Ты куда? — спросила Настя мою спину, но спина не ответила. Не потому, что не хотела говорить, а потому, что не знала.

***

Обычный тёплый майский день, снующие туда-сюда люди и важно прогуливающиеся по подсохшему асфальту голуби, которые никуда не торопятся. Крикливые воробьи и уже очнувшиеся ото сна ленивые мухи. Я сидел на скамейке в парке и старался не думать о том, что ещё дышу, растворяясь в окружающей жизни, стирая из памяти лица, слова, поступки, заменяя их чужой суетой. Ведь всё могло быть по-другому. Кто направляет нас на те линии жизни, по которым мы идём? Сами ли мы выбираем свой путь, или кто-то делает это за нас? Сколько их? Где они? И когда им надоест, оборвётся ли тогда чей-то извилистый путь? Я не знаю. Никто не знает. Бесконечные тротуары города не поддавались измерению шагами, глаза искали в небе смысл и закрывались, не находя. Пустота внутри не увеличивалась, но и не уменьшалась, она просто была. В стекле проплывающего мимо автомобиля попыталось улыбнуться отражение, но исказившаяся гримаса напоминала больше уродливую маску. Даже манекены из витрин незряче уставлялись мне в след, сочувствуя такой незавидной участи. Глеб встретил с привычной улыбкой, которая стёрлась под гнётом моей ауры саморазрушения. Он не задал ни единого вопроса, проводив в свою комнату и бесшумно прикрыв за собой дверь. Я был бесконечно благодарен. Не знаю, что сказать ему, как объяснить. Мы никогда не были близки настолько. Он вернулся минут через пятнадцать с двумя кружками горячего чая, и застав меня всё в том же положении с шарфом в руке и сумкой у ног, всё же не удержался: — Хочешь поговорить? Я отрицательно покачал головой: — Нет. Ничего не хочу. Совсем. Слова давались с превеликим трудом. Глеб всегда, даже в самых дрянных ситуациях, старался вытащить всё самое хорошее, а если вытаскивать было нечего, то создавал сам. Так и сейчас, он обошёл меня, заглядывая в глаза, сунул кружку в руки и, хлопнув по плечу, звонко рассмеялся. — Знаешь, я думал, ты призрак. Вот честно. Зашёл весь такой хмурый, лица нет. Но призраки, они же это… не потеют, — последние слова Глеб уже заговорщически шептал мне в ухо. Я только теперь понял, что до сих пор парюсь в куртке. Майские вечера всё же были далеко не самыми тёплыми в году. И наконец-то я слабо улыбнулся в ответ, не натянуто, а искренне. Глеб кивнул и одобрительно хмыкнул, запинывая мои пожитки под стул: — Мой дом — твой дом. Маман свалила на две недели за бугор, так что, считай, тебе повезло, — он отхлебнул чаю, зашипев, что тот горячий, и рухнул на диван, чуть не расплескав всё содержимое. — Знаешь, Ситников, тебе всё же придётся хотя бы придумать какую-нибудь невероятную историю, иначе меня разорвёт от любопытства. С фантазией у тебя всё в порядке, это я точно знаю, — он выдержал паузу и стал совершенно серьёзным. — Лёш, скажи. Это сейчас так больно, будет легче. Я рассказал не всё, но достаточно. И знаете, легче не стало. Это не боль, это грусть.

Это не боль, это грусть. И я освобождаю наши плечи. Может жесток, но не трус, Это сейчас так больно, будет легче. (*1)

Я не появлялся в школе и не отвечал на звонки уже три дня, два из которых Глеб просто ходил вокруг безжизненного тела, тупо уставившегося в шепчущий телевизор. Я не различал голосов, идущих телепередач и смысла, не реагировал на вопросы и шутки. Меня больше нет. Кого винить? Эльф звонил с интервалом в час, потом Настя, Бастет, Зик, родители, директор школы, Полина, даже Яна и ещё куча незнакомых номеров. Но чаще всего мой охотник. Поймал-таки свою добычу. Я смотрел в мигающий экран безучастным взглядом, пока он не погас совсем. Заряжать не видел смысла, всё равно говорить некому. Меня нет. На третий день Глеб не вытерпел и привёл Женю. Из меня и друг, и собеседник был никудышный. Они устроили консилиум и решили, что на уроки всё же ходить обязательно, как-никак конец года, контрольные. Пришлось подчиниться. Сейчас мой безвольный разум был рад любому решению, над которым самому не нужно было думать. Жене про мою ситуацию рассказывать не стали, он не настаивал, полностью полагаясь на Глеба и доверяя во всём. Весь класс затих, когда я шагнул через порог. Эльф, казалось, не дышал. Я прошёл по коридору из парт, не вынимая наушников, чтобы не слушать, занял своё место и принял всё как должное. Осталось немного — просто дотерпеть до конца учебного года. Дожить. До последнего урока никто не решился заговорить со мной, даже мой охотник отмалчивался позади. Вызов к директору не стал неожиданностью. В кабинете стояли Гоша и Редледи, сидел злющий дед, всё так же напоминающий мне гриб, все отчитывали и причитали. Я не воспринимал ни децибела звука из их ртов. Неинтересно. Взяли с меня обещание позвонить родителям и успокоить, дали направление к школьному психологу и отправили «подумать о своём безобразном поведении». Выйдя из кабинета, я заметил, как от дальней стены коридора оторвался Эльф, но попыток приблизиться он не делал. Я ринулся в противоположную сторону. Прочь из школы, из этой жизни, туда, где его нет. На следующий день охотник поймал меня на подходе к классу, больно схватив за руку. — Какого хрена ты творишь? Вернись домой. — Пусти, — равнодушно бросил я. — Мне больно. Хотя, тебе же всё равно. Эльф ослабил хватку, но не отпустил. Что-то в его взгляде изменилось: — Лёш, давай поговорим. — Отпусти меня, — сжав зубы, процедил я. — Ты мне противен! Из-за угла вывернул учитель, прервав беседу. Эльфу ничего не оставалось, как удовлетворить просьбу. Больше попыток завести разговор он не делал, искоса поглядывая на меня, но сохраняя дистанцию. Пару раз охотник пытался проследить за мной, но я знал все обходные пути к дому Глеба, умело скидывая преследователя с хвоста. — Мы сегодня поедем пьянствовать! — Глеб вертелся на коленях Жени, они уже совсем меня не стеснялись. — Ты с нами? Я лишь отрицательно покачал головой, любуясь идиллией этих двоих. С первого взгляда рослый, широкий в плечах Женя, больше напоминающий шкаф, совершенно не подходил маленькому хиленькому Глебу, но уже через пару минут при виде их вместе от этих мыслей не оставалось и следа. — На такси поедете? — я кивнул на банку пива у Жени в руке, тот отрицательно покачал головой. — Друг заедет. Звонок в дверь оповестил, что «друг» уже прибыл. — Чё не позвонил, мы бы спустились, — лениво потягиваясь, прогнусил Женя. — В туалет приспичило, — ответил знакомый голос, просачиваясь в квартиру. Я лишь успел повернуть голову в сторону просматриваемой полосы коридора, прежде чем сообразил оторвать жопу от дивана и скрыться в другой комнате. Эти несоизмеримо долгие три секунды из коридора прямо на меня смотрел Зиккурат. Сердце перестало тарабанить лишь через десять минут после того, как входная дверь закрылась. Может, он и не понял, что это я? А чего я, собственно, испугался? Сон никак не шёл, я вертелся веретеном, не находя удобного положения. Беспокойное чувство гуляло по коридорам подсознания, зажигая лампочки света и прогоняя надвигающуюся тьму. Часы показывали полчетвёртого. Постепенно сон всё же сморил, накатываясь клубящейся пеленой. Из забвения вырвали возня в коридоре, упавшие ключи, недовольные возгласы Глеба и тяжёлые шаги. Сонно потирая глаза, я выполз в коридор, узнать что случилось. Увиденное пробудило мгновенно. На пороге прорывался через баррикаду рук и ног Зиккурата, Жени и Глеба Эльф. Я застыл, глядя в чёрные леденящие кровь зрачки. Весь мир замер в этом мгновении нашей встречи. Мне было совершенно плевать, что я в трусах и растянутой футболке, что на голове бардак и вообще сейчас ночь или раннее утро. Я не понимал одного: что ему тут надо? Это запускало по венам бешенство. — Какого хрена ты тут забыл? — прозвучал мой голос в натужном пыхтении парней. Эльф отпрянул назад, пронзая меня взглядом по ту сторону живой стены. — Вали нахрен из этой квартиры и из моей жизни! — я прорвался через оцепление, трахнув входной дверью так, что Глеб испуганно хрюкнул. Щёлкнули два дверных замка. Тяжёлыми шагами я направился в отведённую мне опочивальню, чувствуя себя усмирителем драконов всех времён и народов, правда, с подпалённым задом. — Ты плохо его знаешь, Лабрадор, он не успокоится, — подал голос Зиккурат. — Да мне похуй вообще! — я развернулся к охотнику, готовый придушить его за то, что сейчас произошло. — Какого чёрта ты меня сдал? Он и знать не знал, где я! Зик отвернулся, очевидно, считая, что поступил правильно. — Помощники хреновы, — я не понимал, зачем Зиккурат гадит на моей дороге жизни. Вроде бы нормальный же парень был, нет, надо нос свой везде засунуть. Дверь за спиной хлопнула. Я закрыл замок, чтобы не выслушивать проповедей охотника, расспросов Глеба и пыхтения Жени. Все бесили до помутнения в глазах, а особенно Эльф под окнами, который и не собирался уходить. В окно бы ещё залез, конь педальный, всего-то четвёртый этаж. Спать теперь не хотелось вовсе. Я зажёг настольную лампу и схватил карандаш. На листе быстро вырисовывался образ безобразного монстра. Этот монстр жрал огромный кусок мяса, давясь им, но не унимаясь. Точно как Эльф жрал меня и не мог остановиться. Что-то где-то брякнуло, скрипнуло, звякнуло, но я сосредоточенно снова и снова наносил размашистые штрихи на белый лист. Глеб что есть сил ругался с Женей, иногда переходя на Зика и срываясь на них обоих. Те лишь глухо курлыкали и рычали в ответ. Не выдержав, я смял рисунок и с бешеным криком, рвущимся изнутри, развернулся, запуская его в стекло, словно желая выкинуть весь накопившийся гнев. Листок ударился об острую скулу и тихим шуршанием упал на пол. Я замер, чувствуя, как мелко задрожали руки, и вовсе не от сквозняка из открытого окна. С грязными, пыльными коленками, содранными руками и оцарапанным лбом передо мной стоял он. Серые глаза беспомощно блуждали по моей хилой фигуре, не находя, за что зацепиться. — Господи, скажи, что я сплю. Ты не мог сюда залезть, — я сполз со стула, боязливо пробираясь к запертой двери. — Мать вашу, Глеб! Он здесь! — заорал я что есть мочи. Эльф приоткрыл рот, но ничего не стал говорить. Он медленно пошёл ко мне. Так обычно ходят зомби в фильмах ужасов — бессмысленно, безжизненно, бесцельно. Я вжался в стену, шаря рукой по краю стола, где-то там были ножницы. Пальцы нащупали спасительный металл, вцепившись в него, и готовы были всадить своё оружие прямо в сердце врага, если потребуется. Эльф сходу упал передо мной на колени, склоняя голову и обнимая за ноги. Я замер с занесённой над ним рукой. Вся извергающаяся из меня магма ненависти вдруг почернела и застыла. Что он делает? — Прости меня, Лёш, — я разобрал его шёпот, сквозь шум за дверью и барабанную дробь своего уставшего сердца. Парни безуспешно ломились в комнату, но все ещё не решались портить интерьер, ища другие способы. — Я много чего могу сказать, но всё это не будет иметь значения, если ты не станешь слушать. Он поднял голову, заглядывая в мои глаза, я ощутил, что уже не могу ненавидеть его, не могу ни бояться, ни плакать. Рука безвольно опустилась, чёлка упала на лицо, скрывая потухший взгляд. Вернулась пустота, уничтожая меня изнутри, как чёрная дыра в открытом космосе поглощает целые миры. Мой мир тоже исчез. — Я не хочу, Макс. Я устал, — прошептал я, сам не разбирая своих слов. Он поднялся, беря моё лицо в ладони и вытирая льющиеся слёзы. — Не надо, Лёш, — он прижался пылающим лбом. — Не сдавайся. Ты же сильный. Гораздо сильнее меня, — его голос понизился до шёпота. — Не оставляй меня, Лабрадор. Я не живу без тебя. Не убивай… — прошептал он в губы, связывая сказанное лёгким поцелуем. Я толкнул его в грудь, но он продолжал. Я бил по рёбрам, брыкался и дёргался. Он болезненно дрогнул, когда я попал по незажившему ещё боку, но даже тогда не отпустил, а лишь сильнее обнял, словно хотел задушить или боялся потерять. Я смотрел в тёмный потолок, упираясь подбородком в его плечо, и чувствовал, как намокает моя футболка. Он… плачет? — Это не я тебя убиваю. Ты. Нас обоих. Ты… — прохрипел я, сжимая пальцами холодную кожу куртки, царапая её короткими ногтями. Почему он сейчас здесь передо мной? Зачем? В чём причина? Разрушая меня до основания, он создаёт что-то новое, совсем иное — это пугает. Ненавижу его и не могу отпустить, прижимаясь ближе, как к спасательной шлюпке посреди бушующего океана наших скрытых эмоций. Не хочу. Среди всего серого равнодушного мира он сияет ярким светом. Мотыльком лечу на огонь. Сгораю. Он чуть отдалился, заглядывая в мои глаза. Понимаю, что война проиграна. Молчание глубоко, как Вечность, разговоры мелки, как время. — Всё, что хочешь, Лёш. Его дар, если я подчинюсь. — Хочу, чтобы ты был моим, как это умеешь только ТЫ, — я смотрел на него испытующе, зная, что он прекрасно понимает, о чём прошу. Сильные руки подхватили меня под бёдра, усаживая на стол. Эльф подарил самый нежный и чувственный из всех моих поцелуев, обнажая душу и не трогая её. Я скрестил руки на его шее, прижимаясь ближе, чувствуя эту разливающуюся волну единения. Нам нужно будет преодолеть много обид и недомолвок, но я чувствовал — вместе мы справимся. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились раскрасневшийся Глеб, запыхавшийся Жека и Зик. Их глаза удивлённо вперились в картину маслом, как я восседаю на письменном столе в объятиях Эльфа, жадно сливаясь с ним совсем не в дружеском поцелуе. — И как это пониматьтвою? — выругался Зиккурат. Я ткнулся носом в ключицу охотника, прячась от любопытных взглядов. Эльф обнял мои плечи, целуя в макушку, и тоже отвернулся от ворвавшихся в комнату парней. Кто-то здесь явно был лишним. — Я же говорил, это любовь. С тебя косарь, — Глеб хлопнул Женю по животу, походкой важного гуся покидая комнату. — Я даже спрашивать не буду, как он сюда попал, — Женя вышел следом за своей пассией с озадаченным видом. — А теперь мы можем поехать домой? — Зик деловито скрестил руки на груди. Очевидно, охотник планировал это изначально, но Макс, узнав, что я тут, решил заскочить на огонёк. Эльф снова заглянул в мои глаза, как бы спрашивая: согласен ли я? В ответ я чмокнул его в губы. Всё равно Зиккурат уже в курсе всего.

***

— Макс. — М? — Вставай. — Угу. — Вставай, говорю. У нас контрольная по алгебре, — я лениво нашарил рукой торчащую тазовую кость и потряс лежащего за спиной охотника. — Ещё две минуточки, — сонно бубнил Эльф, прижимаясь горячей грудью к моим лопаткам. Выползать из тёплой постели не хотелось совершенно. Казалось, всё на своих местах, всё именно так, как должно быть. Он ткнулся носом в мои волосы, лениво укусил за шею и, глухо рыкнув, снова уронил голову на подушку. Пока мы заправили постель, решали, кто первый пойдёт в душ, одевались (вернее, я одевался, а Эльф всячески мне мешал), прошло столько времени, что в кабинет мы ввалились со звонком, поймав хмурый взгляд учителя. Эльф втолкнул меня в класс и как ни в чём не бывало прошёл на своё место. Для окружающих мы продолжали быть прежними Эльфом и Лабрадором, вечно поддевающими друг друга и цапающиеся, просто одноклассники, не более. Белоснежка злился, не понимая, что происходит, а я сомневался, правильный ли сделал выбор. Лишь когда руки охотника касались моего тела, я отбрасывал все сомнения, утопая в сладкой неге. Но дальше прикосновений и поцелуев дело не шло. Я не мог. Не мог простить, открыться, согласиться. Я был счастлив просто прижиматься к Эльфу ночью, слушать его сопение, целовать по утрам, но на этом всё. Ему было мало, но он молчал, принимая всё как есть. — Да не дёргайся ты! Лежи смирно, — улыбаясь, журил я охотника. Работа над картиной шла полным ходом, продвигаясь семимильными шагами. Единственное, что беспокоило, так это белая проплешина у ног моего персонажа. Так и не решил же ничего. Пропищал будильник. Эльф тут же подскочил, подставляясь моему липкому взгляду своими нагими красотами. Я наигранно вскинул руки и надул губы. Макс возобновил спортивные тренировки, аргументируя тем, что сильно не напрягается. Его глупого рвения к саморазрушению я не разделял. — Скоро вернусь, — чмокнул меня в макушку мимоходом, как маленького. — Я ещё к химику заскочу, — уже в дверях махнул мне чёрной папкой. Его «скоро» теперь точно затянется часа на четыре. Минут сорок я предпринимал жалкие попытки что-то набросать, потом всё же сдался. Последняя учебная неделя в этом году. Как-то быстро он пролетел. Столько всего произошло, столько изменилось. Кто бы мог подумать, что я выберу Макса? Или он меня. Как-то странно всё. Не знаю, как мы относимся друг к другу, и что ждёт дальше. Мне хорошо с ним. Если быть честным, я боюсь спросить себя, что испытываю к этому странному парню, всё же прошлое — неотъемлемая часть нашей жизни, а наше прошлое не столь радужно, как хотелось бы. Плавая в своих мыслях, я открыл ноутбук, чтобы отвлечься. Глеб скинул в сообщении ту самую фотку, где я с Эльфом в клубе. Вот же гад! А клялся, что удалил! Я улыбнулся, коснувшись монитора рукой. Решение удивить соседа по комнате этой памятной картинкой на его рабочем столе появилось спонтанно. Плюхнувшись на мягкий ворс покрывала, укрывающего постель, я водрузил на колени ноут Эльфа и нажал кнопку включения. Замерцало окно загрузки системы Windows. Сколько живём вместе, а я в этой железяке даже не пошарился ни разу. Что там на рабочем столе? Автомобиль, лес, цветы, космос, фотография Куницы? Я закусил губу, думать о Насте было неловко, я вроде как парня у неё увёл. Блуждающий взгляд вернулся к экрану, когда слуха коснулось ласковое «Привет» от системы. Несколько секунд я всматривался в фотографию на рабочем столе и пытался собрать рассыпавшиеся в одночасье мысли хоть во что-то немного осмысленное. Сердце больно стукнуло по рёбрам и застонало. Под многочисленными ярлычками и папками красовалась роскошная кавказская овчарка. Её чёрные глаза, полные любви, преданности и незыблемой верности, смотрели прямо в душу. По-доброму так смотрели, по-собачьи. Понимание, что не дышу, пришло, когда в ушах загудело. Я судорожно принялся вскрывать пыльные архивы памяти о Дрэске и сопоставлять всё с Эльфом. Не сходилось ничего. Ничего, кроме овчарки. Совпадение? Ведь может же ему просто нравиться та же порода? Может же? До возвращения Макса я места себе не находил, то и дело возвращаясь к адской машине и всматриваясь в экран. Ползать по системе рука не поднялась. — Что-то случилось? — Эльф сразу почуял неладное. Он попытался обнять меня, как делал это последние дни. Я стушевался, не желая близости. Он лгал? Предал? Он постоянно это делает, откуда мне знать. С таким лицом и убить, и в любви признаться — никто даже не заподозрит ничего. Эльф настороженно всматривался в ускользающие от прямого контакта глаза. Его внимание привлёк включённый ноутбук за моей спиной, но непонимание во взгляде не исчезло. — Лёш, что произошло? — Чья это собака? — я сжал губы в тонкую линию, сердито всматриваясь в стальные глаза. Эльф вдруг звонко захохотал, ломая остатки моего неуверенного сопротивления и притягивая к себе. — Ты чего там накрутил себе, бестолочь? — его голос вдруг стал серьёзным и тихим, а нотки веселья растворились: — Но ты не ошибся, Лабрадор, это ЕГО собака. Это она. — Рита? — я оттолкнулся от широкой груди, чтобы увидеть глаза. Глаза — они не врут, они не умеют. — Рита, — согласно кивнул охотник. — Не спрашивай. Это она — больше тебе знать не нужно, — его губы закрыли мой рот, сглатывая миллион вопросов. Глупость какая. Какой же я глупец! Это как небо и земля, как солнце и луна. Эльф и Дрэск, они же совершенно разные. Абсолютно. А голос? У Дрессировщика был такой чудесный низкий голос. У Макса не такой, тоже приятный, но не такой. Одиннадцатиклассники выпускаются совсем скоро. Они уйдут: Зиккурат, Амон, Бастет, Дрессировщик… Да, где-то там среди них есть ОН, а здесь, со мной, есть Эльф. Всё, чего я хочу — быть кому-то нужным. Я чувствую это в своём охотнике. Может быть, я его… нет, глупость. Я ткнулся носом в ключицу, вдыхая лёгкий аромат кофе с нотками дыма, он стал уже таким родным, привычным, своим. А Дрэск пах совсем иначе. Он как хороший сон, который я не могу забыть. Прошло уже столько времени. Опять я пошёл на поводу своих желаний и фантазий. Эльф бывает разным, бросается из крайности в крайность, но он не Дрессировщик. — Можно я нарисую Риту на нашей картине? Эльф озадаченно посмотрел на монитор, на меня, улыбнулся, пожимая плечами: — А почему бы и да? Меня переполнял благоговейный трепет, когда эти верные чёрные глаза смотрели на меня уже не с фотографии, а с холста.