Эльфийский пёс

Мороз и солнце, день чудесный… Так думал я, кабы сидел С горячим кофе на кровати, А не на лавке босиком. Вообще я люблю зиму, пушистый снег, морозные ясные деньки, новогодние праздники и ледяные горки. Зимой вокруг много чудес, нужно только видеть. Когда этот мир надоедает настолько, что хочется просто закрыть глаза, нужно повернуться к нему спиной и смотреть туда, где творится волшебство. В жизни вообще много хорошего, например, мороженое с шоколадной крошкой и целые носки, желательно пара, желательно одинаковые. Эти мысли и ещё много-много других молочной рекой с кисельными берегами протекали в моём сознании, чтобы хоть как-то отвлечься и не задубеть нахрен совсем тут на этой проклятой лавке! Что я делаю в четверг после уроков на улице в футболке, джинсах и шлёпанцах? Так загораю же! Говорят, зимой солнце активнее, вот принимаю ультрафиолетовые ванны, а то бледный, как поганка. И нет, эти упыри за дверью вовсе не выманивали меня из комнаты всеми правдами и неправдами и не выталкивали потом на улицу. А чего они там стоят и смотрят? Так, наверное, завидуют, не каждый в состоянии вот так вот наслаждаться солнышком в минус двадцать по Цельсию. Сука. Холодно капец, а дёргаться смысла нет, ещё чего похуже придумают. Хорошо хоть ума не хватило водой меня облить, а то устроили бы крещение в декабре. В таком виде идти куда-то в город тоже не вариант, менты ещё загребут как наркомана, доказывай потом, что ты из частной школы. Интересно, сколько эти коллекционерши недоделанные собираются держать меня на морозе? Они ждут, что я превращусь в снеговичка или что покроюсь инеем и стану похож на алмаз? Незаметно кошу глаза на стеклянную дверь – стоят, лыбятся, им-то тепло. Вот же заняться людям нечем. Мне ещё в художку, а у этих снова шило в одном месте. Надо попробовать поговорить с родителями, может, всё же заберут своего единственного сына, пока он ещё жив, подтяну я этот английский. Дворник Семёныч уже в третий раз подметает дорожку около меня. Хороший мужик, добродушный и скромный. Люблю таких людей, от них веет уютом и теплом души, они открытые и искренние. Кажется, прикоснёшься к такому человеку и сам станешь чуточку добрее. – Парень, ты чего сидишь тут в одних шлёпках? – щурится, а взгляд такой проникновенный, что даже сердце сжимается. – Да я так, воздухом подышать вышел, – бубню себе под нос всякую ерунду, а у самого уже зуб на зуб не попадает. – М. А эти очереди на нагретое место на лавочке ждут? – дед незаметно тыкает большим пальцем в сторону Ювелира, а я молчу. Что тут скажешь, этот дворник на своём веку уже, наверное, таких дыщащих немало повидал. – Жалко мне тебя. Только ты пойми, я ежели тебе помогу чем, они ж с меня три шкуры спустят, с работы уволить могут, а мне работа во как нужна. Семёныч проводит ребром ладони по шее, показывая степень важности своего рабочего места. Я долго смотрю на него или сквозь него и думаю о том, что где-то сейчас тёплое море лижет чьи-то шершавые пятки, а багровый закат раскрашивает небо невероятной палитрой красок. Дед вздыхает очень громко, потом в сердцах машет рукой и принимается дальше скрести метёлкой заснеженную дорожку. Дышу на закоченевшие пальцы, уже даже из лёгких холодный воздух выходит – здравствуй, пневмония, давно не виделись. Одна радость – если сдохну, всё это наконец-то закончится. В свете есть иное диво: море вздуется бурливо, закипит, подымет вой, хлынет на берег пустой, разольётся в шумном беге, и очутятся на бреге, в чешуе, как жар горя, три мои богатыря. Зик, Эльф и Белоснежка возвращаются в общагу, весёлые, довольные (делаю вывод по голубоглазому и лысому, блондин вечно на жизнь обижен), а самое главное они в тёплых куртках и шапках. Как я им завидую, кто бы знал! Сижу тихонечко, вдруг они не заметят маленькую ледышечку в стороне. Зик пылко приветствует Семёныча, тот тоже рад встрече. Как только этот парень умудряется знать всех, всё и про всех? Вероятно, он тут с пятого класса, даже завидую чуточку, конечно же, белой завистью, просто он такой простой, но в то же время такой… крутой что ли. А когда с ним рядом Бастет, так вообще туши свет – великая императорская династия. До меня доносятся отголоски разговора, так как процессия медленно, но верно приближается: – Ребят, вы бы забрали мальчонку, жалко же, замёрзнет. А на этих бесстыжих управы нет, в моё время их бы за косы по деревне оттаскали, а сейчас… – дед снова в сердцах машет рукой. – Не волнуйся, Семёныч, всё сделаем, – заверяет дворника Зик и сжимает его обветренные морщинистые пальцы. Следующий вопрос адресован уже мне: – Загораешь? – Ага. Отойди, солнце загораживаешь, – у меня жопа к лавке пристыла уже, а они шутки шутят, шли бы уже, куда шли. – То есть наша помощь тебе не нужна? – Зик немного озадачен тем фактом, что я в такой ситуации ещё показываю зубы, а меня прямо накрывает моментально, ненавижу, когда кто-то пытается мне помогать или что-то в этом роде. – Сам как-нибудь справлюсь, – смотрю на свои босые ноги и матерю себя на чём свет стоит. Лучше б у меня язык к нёбу пристыл. Эльф расценивает мой ответ, как любой нормальный человек и поворачивается, чтобы идти. – Да брось, мы же не оставим его тут почти голого, – Белоснежка хватает блондина за руку. Тот бегло осматривает меня и пожимает плечами: – Он не хочет, чтобы мы вмешивались. Не вижу причин оставаться. – Как ты меня бесишь, ты бы только знал, – в тоне Белоснежки явный упрёк, причём относится он не к конкретной ситуации, а вообще к такому поведению и мышлению. – Пошли, с нами они не станут дёргаться, – Белоснежка устремляется за Эльфом и манит меня за собой. Бросаю беглый взгляд на дверь, там оживлённо, кто-то засуетился. Сижу, не сдвинувшись с места. Совершенно неожиданно мне прилетает такой подзатыльник, что я вообще забыл, о чём думал, с бешеными глазами смотрю на Зика. – Ты ещё и оглох тут походу? Давай, крылья расправил и вперёд в гнездо, чай пить и сопли на кулак наматывать, – сопровождая слова действиями, Зиккурат рывком поднимает меня с облюбованной лавочки и толкает по направлению к Белоснежке, который уже распростёр объятия, чтобы принять пас. – Совсем уже крыша съехала. Куда мир катится? Саша меня поймал и поставил рядом с собой, будто защищая от чёрной ауры Эльфа и закипающего Зика. Идём вчетвером к входу, даже не знаю, что сейчас будет. Столько они уже говорили, что против Ювелира идти никто не хочет, а сейчас разве они не против идут? Первым входит Эльф, потом Белоснежка, я и Зик. Юва, Лира и два их чёрных охламона стоят с недовольными лицами. Третьего почему-то нет, видимо, отлёживается всё ещё. – С каких это пор охотники занимаются благотворительностью? – злобно шипит Юва и нервно поправляет огненную прядь, выбившуюся из причёски. – У вас в солярии мозги вообще расплавились что ли? На улице минус двадцать, идите сами погуляйте чуток, я посмотрю, – Зик, в один момент рассвирепел и направился прямиком к рыжей и её белой подружке. – Одно дело в игры играть, а другое людей гробить. Девушки попятились назад и взглядом начали искать поддержки у своих домашних. Те дёрнулись было к хозяйке, но Эльф медленно встал между ними и просто посмотрел на парней так же, как смотрят на проезжающий мимо автобус. В его действиях не было ничего опасного или пугающего, но те почему-то не рискнули преодолевать возникшее препятствие, как-то виновато опустили головы и замерли. – Если ты хоть что-то нам сделаешь, ты вылетишь из школы завтра же! – завизжала Лира, чувствуя, что подмога не придёт. – Писаюсь, как страшно, – Зик берёт и просто выталкивает обеих девиц за дверь, подтягивает ногой стоящий рядом стул и проталкивает ножку в дверные ручки так, что теперь дверь можно открыть только изнутри. Поворачивается спиной и до жути довольный собой смотрит на всех, кто остался по эту сторону. – Открой сейчас же! Впусти нас! Ты пожалеешь об этом! Мы же не одеты совсем! Холодно! – сыплются снаружи приглушённые крики, наманикюренные ладошки отчаянно тарабанят в стекло. – Ой, что-то не слышно ничего! – Зик ковыряет пальцем в ухе, будто пытаясь его прочистить. – Вы кричите громче! Может, хоть пустоты в черепных коробках воздухом заполните, а то с жиру уже беситесь, курицы. Последнюю фразу он сказал уже тихо, так, что слышали только мы. – А вы что вылупились, – Зик кивнул в сторону притихших домашних. – Папа пришёл, свет включил, тараканы разбежались! Пошли отсюда оба. Повторять не пришлось, парни исчезли быстрее, чем я даже мог себе представить. Злющие охотницы, потерявшие последнюю надежду на то, что им откроют, ринулись в обход. – Пошли быстрее, а то визгу сейчас будет, – Белоснежка уже шагал по коридору. – Это точно, – согласился Зик и поспешил за ним. Эльф вообще чудесным образом уже шёл впереди. Тупо смотрю на их быстро удаляющиеся спины и понимаю, что я снова не смог сказать «спасибо», уже в который раз. *** Кажется, утром меня пытался растолкать Стас. Потом все шумели, чем-то брякали и хлопали, а я не мог понять, чего они так рано проснулись. И вообще как-то холодно в комнате: окно открыли, а закрыть ума ни у кого не хватает. Я понял, что это вовсе не открытое окно, когда проснулся в десять один в комнате от того, что меня разобрал жуткий кашель. Поднялся с кровати, еле доплёлся до туалета. Такое чувство, что отсидел в парилке часа два без передышки: голова кружится, сердце бешено стучит, всё тело ломит, горло раздирает, нос не дышит – вчерашние солнечные ванны на пользу мне не пошли. Падаю на кровать не в силах даже поискать каких-нибудь таблеток. Полежу немного, потом пойду в медчасть, там что-нибудь придумают. Будит меня оглушающий стук в дверь. Не могу голову от подушки оторвать, будто свинцом залили, но этот грохот по двери сводит с ума. Чуть ли не ползком добираюсь до входа. На пороге стоит Белоснежка, у меня нет сил даже удивиться его приходу, стараюсь преодолеть эту дистанцию до кровати в кротчайший срок. Просто мешком падаю на одеяло и кутаюсь в него кое-как. Снова этот кашель, горло адски болит, что даже кашлять приходится через силу. Чувствую, как Саша садится на край кровати, не могу смотреть, как только открываю глаза, всё начинает вертеться бешеной каруселью. Просто слушаю, как он дышит где-то совсем рядом. – Твои сказали, что ты, кажется, заболел. Я решил проверить, – голос Белоснежки не такой радостный, как обычно. Неужели он переживает за меня? Это так мило. – Выглядишь паршиво. – Чувствую себя не лучше, – хриплю я в ответ и снова захлёбываюсь кашлем. Оказывается, говорить ещё сложнее, чем думать. Саша быстро садит меня и даёт стакан воды с тумбочки. Видимо, ребята поставили, я даже не заметил. Его пальцы такие холодные, будто он с улицы, он трогает меня за руки, потом за шею, за щёки и в конце прислоняется губами ко лбу. Господи, да я готов ещё час на той лавочке просидеть, если он сделает это ещё раз! Не отпускай меня, не отпускай, не убирай своих прохладных пальцев с моих пылающих щёк. – Да ты горишь весь! – охает Саша, и я вдруг осознаю, что он такой холодный лишь потому, что я на несколько градусов горячее его. Моё полуобморочное состояние позволяет думать только о том, какой он хороший, а не о том, как мне плохо. Смотрю из-под ресниц, как он мечется по комнате и улыбаюсь. Минут через десять Белоснежке всё же удаётся как-то натянуть на моё обмякшее тело кофту (штаны он решил оставить пижамные – жаль-жаль) и выведать у меня где ключи. Речи о том, чтобы я шёл сам, даже не шло. Саша замотал меня в одеяло и таким коконом принёс к медичке. Я чуть не расплакался от умиления (или это температура ещё подскочила?), он тащил меня на руках по коридорам. Счастье есть, жаль, что такое призрачное. Молоденькая врачиха что-то кудахтала надо мной, мерила температуру, пульс, заглядывала в рот, в глаза, трогала, щупала – в общем, производила с больным все необходимые процедуры. А Саша ей активно помогал, поднимая и опуская полумёртвого пациента, поворачивая и разворачивая его. Потом они принесли меня в какую-то палату со стенами нежно-зелёного цвета, вкололи кучу лекарств и оставили умирать. Наверное, я сразу вырубился, потому что ничего дальше не помню. Очухался, когда за окнами уже стемнело. На лбу какая-то мокрая тряпка, из одежды опять одни только штаны. Не пойму, то ли мне холодно, то ли жарко. С кряхтением и пошатыванием поднимаюсь на кровати. Кто-то принёс мой халат и тапочки, есть ещё на свете добрые люди. Соплей полный нос, они давят на воспалённый мозг, и, кажется, голова сейчас треснет. Плетусь к двери, где-то поблизости по-любому должен быть туалет. Бесконечно удивлён тому факту, что на диване около моей палаты сидит Белоснежка и пишет тесты по физике. При виде меня он тут же поднимается. – Чего-то хочешь? Принести тебе что-нибудь? – Да нет, я просто… в туалет, – я ошарашен этой заботливостью, после недели гонений хорошее отношение для меня как заморский деликатес. – Тебя проводить? – Спасибо, не надо. Я сам, – почти шепчу, потому что горло ужасно тянет. Когда возвращаюсь, он всё ещё сидит с тестами. – Ты чего тут? – Ты спал, я не хотел тебе мешать. Мария попросила приглядеть за тобой и менять компресс, она уехала в город за лекарствами, а медсестра отпросилась на сегодня. Я киваю в знак того, что понял, потом на дверь, приглашая его зайти, я же всё равно уже проснулся. Белоснежка входит и тут же снова покидает комнату, пока я словно старый дед заползаю под одеяло и устраиваюсь поудобнее, он уже возвращается с двумя кружками горячего чая и пакетом с какими-то вкусностями. Жаль только вот есть я совершенно не хочу и не могу, а чай очень кстати, с удовольствием принимаю кружку из его рук. – У тебя была температура тридцать девять и четыре, мы вкололи антибиотики, поэтому тебе сейчас легче, – Саша опускается на табуретку рядом с кроватью и очень смешно хлюпает, когда отпивает из кружки чай. – Вот куча всяких таблеток, тут они в коробочке распределены какие когда. Всё подписано. Вот эти сейчас выпей. Он выковыривает три какие-то ампулы и даёт мне. Хотели бы убить, сделали бы это уже давно, поэтому пью, даже не задумываясь, что это и для чего это. Саша рассказывает, как прошёл день, что задали и как он волновался, что я не был на занятиях, скоро ведь куча контрольных по всем предметам. – Если бы мы вчера пришли раньше, ты бы сейчас здесь не валялся. Всё-таки он замечательный, вот как можно винить себя в том, что ты позже пришёл, если ты даже подумать не мог, что кто-то замерзает на лавочке в гордом одиночестве? – Брось, Саш, вы и так мне помогли, – мой надсаженный голос вызывает в его небесных глазах беспокойные блики, но он улыбается и кладёт подбородок на спинку кровати. – Ты ко всем обращаешься по имени, это так непривычно. Смотрю в свою кружку, а ведь и правда, здесь редко кто обращается друг к другу по имени. Если бы я был чьим-нибудь домашним, то и меня бы окрестили какой-нибудь нелепой кличкой. Вдруг вспоминаю, по чьей вине я сейчас пролёживаю бока с ядерной войной в черепной коробке: – Саша, а если они и сюда придут? – Кто? Юва, Лира и их дружная команда? Не получится, их сюда на пушечный выстрел не подпустят. Врачиха наша – дочь Семёныча, он ей уже все уши прожужжал, кто виноват в твоём недуге. Так что тут ты как у Христа за пазухой. Слова Белоснежки меня немного утешили, хотя бы болеть я могу спокойно. Отдаю ему кружку и пытаюсь устроиться удобнее, создавая из одеяла целое гнездо. Ужасно клонит в сон, но очень хочу ещё послушать Сашу. Он отлично понимает, что мне тяжело говорить и поэтому воркует сам. Говорит долго о каких-то пустяках, рассказывает смешные анекдоты и интересные истории. Через минуту уже не могу вспомнить ни одну из них, но его голос как песня флейты убаюкивает. Лекарство прекратило своё действие, опять начало то морозить, то бросать в жар со страшной силой. Помню лишь, как Саша аккуратно высвободил меня из кокона и уложил в кровать, затем до пояса обтирал влажным полотенцем. Он делал это так медленно и так приятно, что я парил где-то над землёй. Возможно, окрылял сам факт того, что это делает именно Белоснежка. Когда ещё можно будет насладиться заботой мужских рук без зазрения совести, как не в полуобморочном состоянии? Не знаю, было это разыгравшееся воображение или я уже провалился в сон, но помню это чувство, вызывающее волну дрожи по всему телу и отзывающееся лёгким ознобом на лопатках. Он осторожно провел пальцами по моей щеке, скользнул по шее, переходя горячей ладонью на ключицы, и медленно огладил плоский живот. В эти мгновения мир казался таким ничтожным и безликим, вся жизнь и краски были сосредоточены здесь, под этими сильными пальцами. Он вернулся к выпирающим рёбрам, мучительно медленно проводя по ним и отсчитывая каждое. Я ощутил в уголке губ чужое прикосновение, почти невесомое, но чувственное и тёплое, как парное молоко. Очень давно, в детстве, мама делала так, укладывая меня спать. Я уже почти и забыл, как это бывает. Потом мне пожелали приятных снов, и Морфей жадно принял моё пылающее сознание в свои объятия.