Эльфийский пёс

Я в дерьме, и не по шею, а полностью, и над макушкой сверху ещё пара метров этой коричневой жижи. Мне некуда бежать, а это значит, что придётся как-то выживать здесь. Всё моё естество противится этой мысли, но выбора нет. Мечта помахать платочком этому дурдому и прокричать: «Hello, Amerika!» – рассыпалась в пыль. Как глупы и наивны иногда бывают люди. Вариантов немного, а вернее один – мне нужен охотник. Любой. Кто угодно, лишь бы он согласился взять меня на попечение или что они там делают. Пусть хоть носки стирать меня заставляют, только бы эти гонения прекратились. Ночные размышления привели меня к одному очень интересному, на мой взгляд, варианту. Сегодня три урока, классный час и вечером новогодняя вечеринка. Целый день хожу как пыльным мешком ударенный, и не могу начать с ним разговор. Как сказать «Саша, возьми меня, буду любить до гроба»? Я вообще не уверен, что это дело выгорит, но очень надеюсь на положительный результат. Зря, что ли, даже Агат заметил, как он на меня смотрит? Значит, что-то всё-таки есть. Я уже три раза подходил, но так и не смог спросить. Саша вообще сегодня не в духе, дёрганый и нервный. На классном часе поздравляли наших пятерых отличников, Белоснежка и Эльф были в списке, следовательно, причина волнений не оценки. Но что тогда? После официальной части все направились в столовую. Я догнал намеченную жертву в коридоре, но подойти не решился, плетусь сзади. Саша что-то со злостью в голосе пытается объяснить своему сероглазому товарищу, а тот будто и не слышит его. Белоснежка в порыве схватил Эльфа за руку, заставляя остановиться и посмотреть на него. Расстояние до этой очумелой парочки ещё приличное, замедляю ход и неторопливо продвигаюсь вперёд, но вся моя конспирация никому не нужна, Саша видит только Эльфа и никого больше. Голубые глаза выжидающе смотрели на равнодушное лицо, грудь его вздымалась от волнения, а щёки покраснели от злости. Немой вопрос витал в воздухе и требовал ответа, но его не было и не будет, и он это знает. Злость всё сильнее, чаша терпения переполняется, и Белоснежка, рассыпаясь в проклятиях, устремляется по коридору к выходу из корпуса. Эльф равнодушно развернулся и побрёл к дверям столовой, где его покорно ждала Куница. Мне безумно хочется знать, что происходит между этими двумя, но моя приоритетная задача заключена в другом. Я устремился в том же направлении, в котором исчез мой будущий хант, но даже длительные поиски не принесли успеха. Как сквозь землю провалился. Плетусь в зимний сад. Фортуна мне улыбнулась, Саша сидел на лавочке в обществе двух своих домашних девочек. Они не разговаривали, домашние в полном молчании созерцали лик своего хозяина, погружённого в тяжкие размышления. Белоснежка кусал ноготь и хмурился, к гадалке не ходи, думает о той ситуации с Эльфом. Я всё же решился попытать удачу. – Саша, мы можем поговорить? Обе домашние вскинули на меня свои большие глаза и теснее прижались к охотнику, словно показывая, что место занято. Он недовольно поморщился и отодвинул обеих подальше. – Не сейчас, Лёш. Давай вечером, – его руки нервно прошлись по волосам. Он даже не посмотрел на меня, словно не хочет видеть. Всё же мне предоставлен шанс, подойду вечером, возможно, к тому времени они уладят свои проблемы. Ёлка в актовом зале огромна, звезда почти задевает потолок, пузатые шары лениво поблёскивают в свете софитов. Повсюду мишура, праздничные плакаты и мандарины. Повесить мешочки с мандаринами в свободном доступе для всех желающих, было идеей девятого класса. Очень оригинально, можно в любой момент угоститься сладким подарком. У всех приподнятое праздничное настроение. На фуршетном столе напитки, канапе, горячие закуски и ещё куча всяких вкусностей, но мне кусок в горло не лезет. Бессовестно мучают две вещи: боюсь, что Агат испортит номер, и ещё больше боюсь, что Саша мне откажет. На секунду отвлекаясь от переживаний, ловлю себя на мысли, что со вчерашнего дня меня будто не замечают: никаких подколов, упрёков, нечаянных столкновений и прочей ерунды. Это, по меньшей мере, подозрительно. Возвращаюсь к своим переживаниям, заметив возле ёлки Куницу, делающую селфи с одноклассницами. Они такие шумные, что невозможно не обратить внимание. Настя очень красивая в своём небесно-голубом блестящем платье и с очаровательным беспорядком на голове. Иногда поражаюсь, сколько интересных причёсок можно сделать из коротких волос. Куница машет рукой, замечаю в дальнем тёмном углу Эльфа. Стоит, стараясь не привлекать к себе внимания, не красуется, как остальные охотники, не поддевает голубей, не показушничает домашними. Обычный подросток, который лучше бы просидел весь вечер за компьютером или за чтением книги в его случае, а не стоял бы сейчас в этом сверкающем зале и не подпирал стену. К нему подходят Зик и Бастет, перекидываются парой фраз и быстро удаляются. Всё же они великолепно дополняют друг друга. Осматриваю зал в поисках охотников, которых я мог бы рассмотреть, как вариант, но вскоре понимаю, что выбирать не из чего. Ни в одном из них я не чувствую хотя бы защитника, каждый быстрее кинет меня в яму с крокодилами, чем пойдёт против Ювелира. Начинается концертная программа, а Белоснежка так и не появился. Его домашних я точно видел, но где сам охотник непонятно. Ведущая замечательная, сценарий интересный, и как бы между делом вызываются те или иные классы на сцену, чтобы показать номер, всё взаимосвязано и проходит гладко. Нервно заламываю пальцы, мне никто не говорил, когда буду я, и с Агатом мы так и не решили, какая песня, хотя его это совершенно не беспокоит. Он сидит в первых рядах, с боков у него Юва и Лира смеются и хлопают громче всех. Их антиквариат звёздной россыпью расположен вокруг. Большая коллекция, больше только стая Волка, причём самого лидера как обычно нет. Кто третий коллекционер я до сих пор не знаю, может быть из младших классов. Не замечал особо выделяющихся многочисленных группировок, и в разговорах никто не фигурирует под двойными прозвищами. Да и про Волка я совсем недавно узнал, что Волк – это охотник, а коллекционер – Альфа. Впрочем, фантазия не особо разгулялась, провести параллель было не сложно. Девочки из девятого класса приготовили номера с арабскими танцами, очень интересно было бы посмотреть, но я увидел Белоснежку, выходящего из зала. Это мой шанс. – Ты же сам говорил, что всё! – Саша старался говорить тихо, но ему стоило больших усилий не сорваться на крик. В интонации прослеживается чрезмерное напряжение. Я очень не вовремя вывалился в полумрак коридора. – Это не моё решение, – в спокойном ответе безошибочно узнаю голос Эльфа. – Договорись на потом. Ты же обещал! – Не усугубляй, – механический голос раздражает даже меня, чувствую, что Саша вот-вот взорвётся. – Оставим всё, как есть, ты всё равно уже ничего не изменишь. – Сука! – Белоснежка с силой ударил кулаком в стену, вымещая нахлынувшую ярость. Эльф заметил случайного свидетеля и поспешил покинуть место встречи. Проходя мимо, он с силой толкнул меня плечом, давая понять, что недоволен чрезмерным любопытством. Да-да, мой Король, мне очень стыдно, когда-нибудь я сгорю в аду за все свои грехи. – Куда ты пошёл? – рыкнул Белоснежка, но тут тоже заметил меня и замолк, поджимая губы и отворачиваясь. – Саш, я хотел поговорить… – Белоснежка не дал мне этой возможности. Он бросил один лишь яростный взгляд в мою сторону, которого хватило, чтобы я замолчал. – Что ты пристал ко мне как банный лист? Я не хочу разговаривать с тобой ни сейчас, ни завтра, никогда! Свали нахрен из этой школы и из моей жизни! Так всем будет лучше! С этими словами Саша схватил меня за ворот рубашки и встряхнул с такой силой, что шейный позвонок жалобно хрустнул. В его обезумевших глазах замечаю проблеск здравой мысли, очень похоже на то, что парень не в себе: он то ли накурился какой-то дряни, то ли принял что-то. Белоснежка отпустил меня, поправил рубашку и растерянным взглядом пробежал по моему лицу. – Прости, Лёш, я не хотел. Я не это имел в виду. Я… просто… извини… – Да всё нормально. Я пойду, а то мне выступать скоро. – Да, конечно… иди. Спешу вернуться в зал и просто не могу думать ни о чём вообще. Его обезумевшие глаза, его слова – я не могу просить покровительства Белоснежки, когда он в таком состоянии. Не представляю, что делать. На сцене разворачивается малопонятное действие – какая-то сказка, не улавливаю сути. Бегло осматриваю зал, Эльф ушёл вместе с Куницей. Жаль, я думал, она послушает, как я играю. Меня треплют за плечо, это Агат, он указывает на лестницу, ведущую за кулисы. На ватных ногах плетусь туда, гитара одиноко стоит на табуретке, ожидая своего звёздного часа. Надеюсь на мышечную память, рукам не особо нужен мозг, чтобы играть аккорды. Зал сотрясает смехом публики, на сцене творится какая-то вакханалия и полнейший экспромт, но всем нравится. Учителя испарились из зала уже через пол часа после начала, оставив нас на попечение воспитателей, которым тоже было не особо интересно наблюдать за своими подопечными, от которых они устали за столько времени. Воспитатели заперлись в каморке и устроили свой фуршет с повышенным градусом. Очень сомневаюсь, что в пунш на нашем столе уже ничего не добавлено. В диком гуле музыки и криков на сцене не понимаю, что хочет от меня Агат, вижу только, как он суёт мне зелёную блестящую кофту и показывает, что на нём такая же. Хочет, чтобы мы были как братья-близнецы на сцене? Сам же говорит, что всем плевать. Одёргиваю себя, нормальный парень, даже костюмы подготовил, надо бы поуменьшить свою параноидальность, а то никогда с людьми общаться не научусь. Пожимаю плечами, скидываю рубашку на свободный табурет, тянусь за кофтой и чуть не разбиваю нос об декорацию, потому что получаю удар под колено. Ноги автоматически согнулись, стою на четвереньках, а сверху, заламывая мне шею навис Агат. Одна музыка на сцене сменяет другую и в этот перерыв, длящийся пару секунд, я слышу: – Эта музыка мне нравится, но вот ритм придётся немножечко изменить. Кто-то внутри меня заливается безумным смехом. Всегда нужно слушать своё седьмое чувство и не давать разуму глушить его. Нормальный парень? Зря наговариваю? Предчувствую, что этот школьный новогодний бал я запишу на ту же плёнку памяти, что и ночь, когда я узнал, каким бывает ремень зимними холодными вечерами. Разница в наших физических данных разительна, попытки вывернуться из-под биатлониста похожи на трепыхание лежащей на спине божьей коровки. Нисколько не удивляюсь, когда замечаю двух подоспевших домашних – мои старые знакомые, пришли мстить за своего друга-неудачника. Как там его звали? Не помню. Меня быстро примотали к какой-то металлической решётке, распластанной на полу, всё в той же позе на четвереньках. За сопротивление наградили короткими болезненными ударами по рёбрам. Что-то мне это напоминает. Между зубов протолкнули тряпку и завязали на затылке: что-то вроде кляпа – могу мычать и дышать, но слов не разобрать. Стискиваю ткань зубами, чтобы хоть как-то ослабить давление на уголки рта. Дёргаюсь как обезумевший, на лбу уже выступил пот, а эти три обормота посмеиваются и чего-то ждут. Даже представить боюсь чего. Декорация леса, за которой меня распяли, падает, и наша свежеиспечённая группа предстаёт на обозрение зала. Принцесса вещает из своей бумажной башни: – И принц на статном скакуне любовь свою спешит спасти. Зашибись, я – конь, статный породистый скакун. Я в восторге. Моя спина трещит, когда сверху запрыгивает «принц», он резко тянет за кляп, который имитирует сбрую, предоставляя на обозрение залу мою озлобленную и раскрасневшуюся физиономию. Обещаю себе, что убью эту сволочь за всё, что он делает. Принцесса что-то гнусит по тексту, а принц делает вид, что мы скачем на спасение во имя великой любви, от каждого его подпрыгивания я подвываю и думаю, что вот-вот рухну, но каким-то чудом держусь. Снова моя неуместная гордость, от которой осталась только пыль. Кому я что-то доказываю? Только себе. Весь зал содрогается смехом, они смеются надо мной, большинство прекрасно понимает, что происходит. Я даже плакать не хочу, мне себя не жалко, мне не стыдно. Мне всё равно, и это пугает. Сознание словно вышло из тела и безразлично смотрело со стороны, как эти клоуны кривляются на сцене, с упоением наслаждаясь каждой плоской шуткой. Смотрю на дощатый пол и край упавшей декорации леса. Когда же это кончится? Когда всё это кончится? Мою голову снова задирают вверх и просят, чтобы я побил копытом и заржал. Очень смешно. Я бы лягнул тебя, тварь, если бы только мог, если бы только… Изодранными в кровь пальцами сильнее впился в железную решётку, верёвки на запястьях кое-где окрасились в красный, кожа стёрлась в кровь. Наконец-то эта туша поднялась с меня, с силой поставив на мои голые позвонки ногу в армейском грязном берце. – Ради тебя, любовь моя, готов пожертвовать конём я! – Агат несколько раз для убедительности топает по мне ногой, но я выдерживаю и это, хотя руки трясутся от напряжения, капельки пота падают со лба на пол. – Пусть встретит он достойно смерть в огромной пасти дракона! Двое сподручных из-за кулис изображают разверзнувшуюся пасть. Агат в последний раз обрушивает на меня свою ногу, и я под бурные аплодисменты всё же падаю на живот. Раздавленный, потный, грязный, без сил, без гордости, без смысла. Коня пожирает дракон, а принц спасает свою принцессу из башни. Занавес. Артистов просят на сцену, они скрываются за плотной тканью. Объявляют дискотеку, зал взрывается от бури эмоций. Чувствую грудью металлические квадраты, пытаюсь пошевелить пальцами, но эта попытка болью режет руку до плеча. Улыбаюсь темноте и понимаю, какой же я придурок. В глаза резко ударяет яркий луч света, хватает сил только прикрыть веки. Слышу неровное дыхание, чувствую, как ослабли верёвки. – Это не смешно, – слышу шёпот над головой, голос похож на женский. – Это уголовно наказуемое действие. – И что? – раздаётся недовольный ответ. – Он ничего не докажет, и ты это знаешь. – Неужели ты ничего не можешь сделать? – негодование женского голоса возрастает. – Он сам всё сделает, когда придёт время. Наконец-то узнаю этот голос – Зиккурат, значит с фонариком Бастет. Начинаю нервно смеяться. Меня переворачивают на спину, развязывают кляп и светят в лицо. – Слушай, ему плохо, давай вызовем скорую. Это нервный срыв. После этих слов меня сотрясает смехом ещё сильнее. – Какой смысл? – спрашиваю я, не переставая улыбаться. Я не могу видеть ребят, но чувствую, как они смотрят, помню, как смотрели все в этом зале. Все. Смотрели. Смеялись. Этот звук до сих пор звенит в ушах. Поднимаюсь на ноги. – Идти можешь? – спрашивает Зик, но в его голосе нет беспокойства, просто вопрос. Забираю из рук Бастет фонарик, накидываю рубашку и, подсвечивая свою рожу снизу, как делают в страшных фильмах, безумно улыбаюсь: – Конечно, я могу ходить… месяцев с десяти. С наступающим, ребята. Выключаю световой луч и отдаю фонарик Бастет. Закулисье погружается в непроглядную тьму, на ощупь покидаю его. Длинная сеть коридоров – паучья сеть. Сдавливающая своим однообразием, серостью и безликостью. Кто держит крышу, когда рушатся стены? Как наше небо, одинаковое и безликое, может быть таким разным и совершенным для каждого? Почему мы кричим, когда больно, и плачем, когда грустно? Зачем эти вопросы, когда в них нет смысла? Пальцы скользят по гладкой поверхности стен, запоминая невидимый узор и неровности. Ненужная информация среди сотен других ощущений, но именно она позволяет понять, что я ещё здесь. В голубятне тихо, нет никого, кто мог бы потревожить умирающее время. Пальцы касаются пластика дверных ручек, кожаных спинок диванов, листьев вечнозелёных размашистых фикусов. Хочется запомнить всё и забыть. Сон. Мы всегда помним наши самые страшные кошмары детства, и даже через десятки лет они преследуют нас, постоянно напоминая о себе. Ключ неохотно поворачивается в замочной скважине. Ещё раз. Замок щёлкает громче, чем обычно. В комнате душно и пахнет ананасами. Миша разлил сок на покрывало и не успел убрать его, так и валяется скомканным у кровати. Альбом для рисования. Леголас. Чистый лист. Карандаш. Лист остаётся девственно чистым, только на самом краешке небольшой отпечаток кровавого пальца – замарал, когда переворачивал страничку. Не страшно. Рубашка ложится на стул ровным свёртком, следом брюки. Красивые брюки, мама купила их в подарок за победу в конкурсе «Живая кисть». Маленькая туалетная комната и такая одинокая потерянная душевая с белёсыми разводами на стекле. Такие остаются от жёсткой воды. Вода… Вода должна журчать, но её не слышно, в голове по прежнему звук смеющихся марионеток и скрип деревянных досок. Слёзы или вода? Вода или слёзы? Никто никогда не узнает, никто не увидит. Плевать. Рот открывается в беззвучном крике. Содранные запястья алеют багряными полосами. Больно? Нет. Уже нет. Большое тёмное ничто, ухмыляясь, закрывает всё, что имело когда-то смысл. Имело ли? Мокрые следы из коридора в комнату до тумбочки, до стола, где лежат канцелярские принадлежности. Нож для бумаги такой острый, но такой хрупкий. Петлёй по центру и вон, вон к кафельным плиткам и бесцветной жидкости. Почему у воды нет вкуса, цвета, запаха? Почему она может убежать, остановиться, раствориться? Почему мы не можем? Но мы можем забыться, где-то там, в темноте, на глубине, в слепой пустоте. Мне некому верить, мне трудно дышать и никуда не убежать… А ведь это просто, одно движение рукой и всё теряется в алых росчерках текущих по коже рек. Так легко… – Твою же ж мать!!! Глухой удар моей головы об стенку душевой кабинки. – Телефон! Дай телефон! Не успеваю закончить свою самую прекрасную картину, я бы назвал её «Реки жизни». Всегда кто-то отбирает у меня самое важное. – Да! В голубятню иди, в сто четвертую! Мне плевать, что ты делаешь и с кем! Он вены вскрыл! Темнота.

— Ко­нец первой час­ти —