Эльфийский пёс

Мы прошли по этажу совсем недалеко. Ключ повернулся в замке, послышался звук открывающейся двери. Дрессировщик завёл меня в одну из комнат, но в какую, и что мы будем делать? Неуверенно останавливаюсь у порога, сам себе удивляюсь – мне ни капельки не страшно. — Не беспокойся, в этой комнате мы одни. Тоже мне успокоил. Постоянная темнота здорово щекотала нервы. — Я могу снять повязку? — Нет. Сейчас мы обсудим это. Делаю пару шагов вперёд на звук голоса, тут же спотыкаюсь о ковёр и теряю равновесие. Нос утыкается в чужую грудь, его руки спасают меня от встречи с полом — хорошая реакция. — Прости, я должен был это предвидеть. Я уберу ковёр. — Не нужно, теперь я уже знаю, что он тут есть и буду осторожнее, — резко отстраняюсь, как-то не по себе становится, когда он меня вот так касается. Вообще не люблю чужое вторжение в моё личное пространство. Дрессировщик проводил меня через комнату и усадил по ощущениям на краю широкой кровати. Это стало даже немного забавно, такая игра — угадай что вокруг. Я осторожно провёл подушечками пальцев по мягкому пледу, упёрся в спинку кровати и замер в ожидании. Он сел совсем рядом, но не на кровать, где-то сбоку стоит кресло или что-то вроде того. — Начнём. Сегодня мы установим некие границы нашего с тобой общения, после чего ты решишь, хочется ли тебе продолжать. Всё не так страшно, как я думал, просто киваю в ответ, уверенный в том, что он видит. — Несмотря на то, что все и каждый говорят обо мне, никто не знает, кто я. Моё существование обрастает легендами и слухами, что-то из них правда, но по большей части — это одни лишь выдумки. Независимо от того, проведешь ты в этой комнате день, неделю или месяц, ты никогда не увидишь меня и не узнаешь больше, чем знают другие, чем я тебе позволю узнать. — А что мешает мне снять повязку прямо сейчас? — его спокойный тон начинает нервировать всё больше, в каждом слове столько уверенности, что хочется сделать с точностью да наоборот. — То, что я доверяю тебе. Ты этого не сделаешь, в противном случае, мы больше никогда не встретимся. Неужели тебе не интересно? Почему эти слова больно режут в груди? Он мне никто, я совершенно ничего не знаю о нём, кроме дурацкого прозвища. Он доверяет мне. Почему? Мне всё больше хочется, чтобы он рассказал мне всё, что знает, и научил всему, чему должен научить. — На чём основан твой кредит доверия? — любопытствую я без особого энтузиазма. — На том, что тебе всё это нужно гораздо больше, чем мне. Ты получишь пропуск в нормальную жизнь, а я... по большому счёту, я всего лишь выполняю просьбу Зиккурата. — Ты так говоришь, будто я собачка, которую тебя попросили тренировать. — Ты можешь быть кем угодно, кем захочешь. Здесь тебе можно практически всё, кроме переступания оговоренных границ. Меня радует такая перспектива, но вида не показываю, он расценивает моё молчание по-своему и продолжает: — Поговорим о границах. Ты можешь спрашивать у меня всё, что тебя интересует, я в свою очередь отвечу честно, прямо и без запудривания мозгов, но ты не должен задавать вопросов касательно меня лично. Никакой информации о моей личности, внешности, привычках, жизни — вообще ничего. — Но почему? — не выдерживаю я, хотелось начать именно с этого, чтобы иметь малейшее представление о том, кто собирается проводить с тобой кучу времени. — Потому что ты не должен привязываться ко мне. Я останусь для тебя бесплотным образом, простым источником информации, как книга или страничка на сайте. Так будет легче. Не спрашивай почему, ты не первый, я знаю, каково бывает отказаться от человека, которому ты научился верить. Это, прежде всего, безопасность для тебя. — Почему ты думаешь, что я стану доверять какому-то хрену с бугра? — Потому что по-другому не получится. Ты уже мне доверяешь. Разве нет? По его голосу чувствую, он улыбается. Он смеётся надо мной? Нет, тут что-то другое. Его голос пробирается внутрь, задевая за живое. В какой-то момент, я начал радоваться, что он не видит моих глаз, потому что я бы точно не смог скрыть своих прорывающихся чувств. — Если ты согласишься, мы будем общаться два-три раза в неделю около месяца. Если ты будешь готов раньше, я сообщу об этом. Договариваться о встрече будем посредством смс. Ты будешь приходить за десять минут до назначенного времени, надевать повязку и ждать. На этом этаже никто тебе не удивится, они вообще редко выходят из комнат. Встречи будут занимать от часа до двух, больше вряд ли потребуется, проходить они будут в этой комнате. У тебя есть какие-то пожелания или предложения? — Не пойти бы тебе нахрен? — умный какой, всё по полочкам разложил, нате, кушайте, не обляпайтесь. Как-то не верю я в чудеса и сказки, кончилось детство. Я слишком много раз уже обжегся здесь, пытаясь верить хоть кому-нибудь. В ответ молчание, оно напрягает сильнее, чем его речь. Из-за стука собственного сердца в ушах не могу даже сосредоточиться на звуке дыхания. Становится жутко, словно я вдруг остался совсем один в кромешной тьме — страхи из детства. — Извини, — неохотно бубню, чтобы избавиться от этой глушащей тишины. — Просто это всё как-то… непривычно, что ли. — Понимаю. У меня от сердца отлегло, когда прозвучал его голос. Он всё такой же, ни тени недовольства. – Не стану тебя больше задерживать, подумай обо всём, у тебя в запасе три дня. Если заинтересовало моё предложение и ты согласен на условия, напиши мне. Пойдём, провожу тебя обратно. Принимаю его руку, и мы покидаем странную комнату с кроватью и ковром. Меня возвращают к креслам и просят не снимать повязку три минуты — этого хватит, чтобы уйти. — У меня нет твоего номера, — говорю я, когда он уже собирается исчезнуть. — Есть, — отвечает голос, растворяясь в звуке удаляющихся шагов. Терпеливо выжидаю три минуты, дивясь тому, как легко я ведусь на эти его просьбы и непрерывно ёрзая в кресле. Ведь снова мне это выйдет боком, тут по-другому не бывает. Он околдовал меня своей игрой! Срываю повязку и тут же достаю телефон, открываю телефонную книгу: Дамба, Даня, Даша, Ден, Дима, Дима2, Доктор, Дом, Дрессировщик… вот! У меня не было таких знакомых, наверное, это Зик постарался, пока я спал. Устало потираю глаза, радуясь, что снова могу видеть. Да в гробу я видал эти дрессировки во тьме ночной, будто делать больше нечего, как тратить по несколько часов в неделю на самовлюблённого идиота. Возвращаюсь в Комнату к ребятам, которые веселятся по полной, а мне снова хочется забиться в угол и не думать ни о чём. Нахожу на барной стойке свой нетронутый коньяк и забираюсь на подоконник, отгораживая себя шторой от этого шумного сборища довольных людей. За окном падает снег. *** Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, а вот вляпаться в то же дерьмо — пожалуйста, сколько угодно. Я — идиот. Полный придурок, недалёкий человек, умалишённый — не знаю, как ещё себя назвать. Зарёкся же, что ноги моей не будет на пятом этаже, что не напишу ему ни за что на свете. И что в итоге? Сижу, жду его, как шавка. Презираю себя. На два дня я совершенно забыл об этом человеке, но на третий что-то предательски ёкнуло внутри. Всё, что происходило вокруг, потеряло свои краски, и только эта темнота была ярче дневного света, она разрывала изнутри и заставляла сердце биться быстрее. Мне хотелось увидеть её снова, услышать его. Ничто не трогало мою душу, а он смог, и я уже ненавижу его за это. Прислушиваюсь к голосу внутри — мне страшно, и от этого смешно. Чего я боюсь? Кого? Его, Дрессировщика? Нет. Я боюсь себя, того, что происходит со мной. — Алексей, — пальцы невесомо касаются моей руки, я вздрагиваю, как тогда. Да чёрт его возьми, как он подкрадывается так тихо?! Хорошо, что он не ржёт в полный голос каждый раз. Сегодня он уже не растрачивается на слова, поднимает меня и, придерживая за локоть, провожает к двери. Руки сами тянутся к повязке на глазах, но я сдерживаю этот порыв. Меня снова провожают к кровати, в этот раз я уже не спотыкаюсь об ковёр и радуюсь своей маленькой победе. Если он ничего не будет переставлять, я смогу добираться до места без его направлений. — Почему я на кровати? — спрашиваю больше для того, чтобы начать разговор, а не потому, что мне неудобно. — Здесь не так много мебели. Можем поменяться, у меня кресло. — Не нужно, меня всё устраивает, — нашариваю подушку и подкладываю себе под спину, так действительно удобнее. Прямо как на приёме у специалиста. — Итак, ты принимаешь мои условия, если я правильно тебя понял? — Дрессировщик говорит всё время в одной интонации, это здорово успокаивает шалящие нервы. — Чтобы у тебя было меньше соблазна, мы будем использовать эту штуку. Чувствую, как просела кровать под его весом. Он коснулся моей руки тыльной стороной ладони, перед тем, как взять меня за руку, будто давая понять, что он рядом и сейчас будет физический контакт. Это довольно-таки удобно. Но всё равно его присутствие в моём личном пространстве смущает. На голову поверх повязки водрузили что-то более тяжёлое и жёсткое, послышался щелчок. — Попробуй снять. Осторожно тяну эту штуку вверх, она не поддаётся. — И чего это такое? — недоумевающее опускаю я руки. — Я же сказал, чтобы не было соблазна, — он тут же встаёт с кровати. — Будешь надевать её уже здесь и снимать тоже. — А наручники там, плётки или что-то подобное в комплекте не предусмотрено? — меня переполняет негодование. Это он называет доверием? — Вообще-то нет, но если ты захочешь… — в голосе чувствуются насмешливые нотки. — У тебя есть какие-то особые пожелания? Чтобы я не затрагивал какие-то личные темы или, например, не трогал тебя без надобности? — Да. Вот второе. Было бы гораздо лучше, если бы ты не прикасался ко мне. — Хорошо, я постараюсь исключить любой физический контакт, насколько это будет возможно. Одновременно испытываю облегчение и разочарование. Почему этот мелодичный голос вызывает такие двоякие чувства? Я впился в него словно клещ, вытягивая за отведённый мне час всю информацию, какую только мог. Но, не смотря на все мои каверзные вопросы, не обращая внимания на все подначивания и комментарии, он отвечал спокойно и информативно. Складывалось чёткое ощущение, будто бы я сказал «Окей, Гугл, расскажи мне про местных ебланов», и понеслось… Большинство ответов лишь подтверждало мои догадки, какие-то расширяли знание, но ни один не опроверг того, что я успел себе напридумывать. — Роли определяются уже в пятом классе, потом практически невозможно что-то изменить. Те, которые могут и хотят, становятся охотниками, набирая в свою группу домашних. Число не ограничено, главное, чтобы был хотя бы один. В младших классах домашние обычно сами выбирают себе охотника, чаще это просто группы друзей с одним лидером. Те, кто не хочет или не может участвовать во всём этом, становятся голубями. Изначально это не страшно, они просто живут, как обычные дети. Разница начинает проявляться примерно в седьмом-восьмом классе, когда охотники рьяно защищают своих домашних, а голубей защитить некому, но они уже ничего не могут изменить. У них своя серая учебная жизнь, поэтому они придумывают какие-то нелепые правила, такие как одеваться в один цвет или ходить кучками. Охотники и домашние им не враги, но они свято верят в обратное, потому что это позволяет им принимать хоть какое-то участие. Конечно, существуют хантеры, которые считают голубей низшим классом, они принижают их, считая недостойными, но системой такое поведение не определяется. Это уже личное дело каждого. В конце сентября обычно происходит перераспределение, это связано с тем, что уходят охотники одиннадцатиклассники, их домашних берут другие охотники, некоторые избавляются от своих поднадоевших соседей. Все любят новичков, потому что с ними весело, они же ничего не знают, как птенцы, выпавшие из гнезда. Вся шумиха прекращается к концу первого учебного месяца, потом жизнь течёт размеренно и скучно. В течение года охотники так же могут брать других домашних или отбирать их. Как-нибудь потом я расскажу тебе об этом. Главное, что ты должен усвоить, голубь не может стать домашним, это не принято. А вот домашний всегда может стать голубем по своему желанию, либо по решению охотников, если хозяин от него отказался, и никто другой заступаться не стал. Хотя и здесь есть лазейка, ты, наверное, ещё не слышал о ручных? Ручными называют тех домашних, которые живут без охотника, но при этом сохраняют свой статус. Такого домашнего может взять любой из охотников на собрании в зале правосудия. Насколько мне известно, ты уже видел эту процедуру, Агат был ручным. Ещё есть коллекционеры — это охотники, которые выбирают домашних исключительно сами и только по каким-то установленным ими критериям. Такие организации сильны в защите и нападении из-за своей численности. Как-нибудь выделим вечер поговорить о них подробнее. — И всё же я так и не могу понять, для чего они это делают, может быть, я, конечно, тупой, но до меня так и не дошло. — Им скучно, — отвечает Дрессировщик без тени эмоции в голосе. — Чего? — у меня даже рот приоткрылся. Я, значит, вены режу, а им просто заняться нечем? — Скучно. Основная масса учащихся заранее знает обо всём, что тут происходит, они осознанно делают выбор, переступая порог данного заведения. — Почему мне кажется, что ты их презираешь? — Тебе не кажется, но я презираю не их самих, а мышление, их отношение к этому. Я ведь тоже живу среди них, не забывай об этом. Всё начиналось очень давно, задолго до того, как я попал сюда, и совсем не так, как увидел ты. Сейчас отношения охотник-домашний больше походит на отношения раб-хозяин, а это неправильно. Те, кто придумал данную градацию, задумывали иную игру. Как можно быть хозяином другому человеку? Он замолк, а я пожал плечами, мало ли что бывает в этом мире. — А какими же, по-твоему, должны быть эти отношения? Домашний в любом случае подчиняется, как ещё это назвать, если не раб? — Друг. Все мои гневные речи испарились в один миг, я самодовольно хмыкнул и откинулся на подушку. «Друг», тоже мне философ, хоть бы думал прежде, чем нести такую ахинею. Но Дрессировщика это не смутило. — Ты знаешь, почему новый домашний Ювелира не стал охотником? От одной мысли об Агате меня передёрнуло. Когда я увидел его впервые, то подумал, что он точно охотник, но я ошибся. — Почему? — Потому что он думает только о себе. Быть охотником — значит заботиться о ком-то, давать ему свою опору и защиту. Быть ему и другом, и врагом, если понадобится. Кое-кто здесь забывает об этом. Почти все. — А домашние? — А домашние в свою очередь должны отвечать тем же, оставаться верными и преданными до конца, потому что если ты не веришь тому, кто жертвует ради тебя всем, то кому тогда верить? — Всё, что ты говоришь, звучит так красиво, что я сейчас заплачу, — хмыкаю я. — Только вот на деле я не видел ни одного такого союза. Ну, разве что только у Зика и Бастет, и, как там его второй, Амон. — Бастет проходила дрессировку два года назад. Я удивлённо поворачиваюсь в его сторону. Чёртова повязка, если бы я видел его глаза, то понимал бы серьёзность сказанного! — Ты должен усвоить то, что в вашем союзе, независимо от того кто станет твоим охотником, ты всё сможешь изменить. Если вы будете знать друг друга, чувствовать, слышать, то уже никто не сможет разорвать эту связь. Мне кажется, он помешан на дружеских отношениях охотников и домашних. Да как вообще с этими сволочами можно общаться? Они же все самовлюблённые, эгоистичные, бездушные самодуры. Решаюсь перевести разговор в другое русло. — А ты сам? Ты же учился и учишься в этой школе, значит, ты тоже живёшь по их законам и правилам. — Я не такой, как они, и поэтому они боятся. Я сломал их грёбанную систему распределения, доказал, что даже голубь может стать охотником, если захочет. Но пройдя этот путь, я понял нечто большее… И ты не такой, — он так резко переключается с темы себя на что-то не менее интересное, что я не успеваю задавать возникающие вопросы. — Такие как ты — птицы редкие. Ты внёс в их устоявшийся уклад смуту. Это как появление оленя с золотыми рогами в обычном стаде. Ты испугал их, очаровал своей чистотой и невинностью, но испугал сильнее, чем я мог себе представить. — Но чем я мог напугать их? Я ничего не делал. Даже если бы и хотел, то не успел. — Ты сильный, и они почуяли это. Они увидели, что ты можешь стать охотником, если тебе дать время, но чтобы новенький, не знающий вкуса крови, стал равным им. Нет. Такого они допустить не могли, им было легче приручить тебя, а если ты не подчинишься, то сломать. Смею заметить, у них почти получилось. Он опустился рядом со мной на кровать и дотронулся до бинтов, чтобы я понял смысл его слов. Он знает, что я хотел покинуть этот мир, и знает, что стало причиной, и он винит их в этом! Вцепляюсь в его пальцы, они дёргаются от неожиданности, но руки он не отнимает. Я просто молчу и не отпускаю, чувствую тепло его кожи, именно сейчас мне необходимо понимать, что рядом кто-то есть. Я устал всё время полагаться на себя, устал от недосказанности, устал быть один. Как сейчас помню это опустошающее чувство, когда кровь багряными росчерками рисовала замысловатый сюжет. Я надеялся, что наконец-то буду свободен. Но здесь и сейчас, пусть даже я придумываю себе этот мир, где есть кто-то, кому можно верить, но это будет мой мир — мир, в котором есть я… и он. Я верю ему. Я хочу верить. Я чувствую эту свободу. Из глаз бегут слёзы, хорошо, что они мгновенно впитываются в ткань, и кто-то на другой стороне никогда не узнает, что стал для меня чем-то большим, чем просто голос за кадром. *** К себе я вернулся опустошённый и уставший. Ученики начали возвращаться, занятия уже послезавтра, поэтому моя импровизированная охрана сочла должным отпустить меня «домой». Рано или поздно это нужно было сделать. О произошедшем на новогоднем балу все сожители вежливо умалчивали и старались делать вид, что всё как и раньше. Вот только я изменился, теперь жизнь с голубями была похожа для меня на удавку, которая затягивалась каждый день всё сильнее. Севу бесило, что я постоянно сижу на подоконнике со своим альбомом и карандашами, а я взял и нарисовал его портрет. Увидев это, сосед недовольно что-то забубнил, но работу мою не выбросил, а бережно положил в выдвижной ящик своего стола. Странный он человек. Мне иногда кажется, что он вовсе не злой, просто его что-то сильно беспокоит. Все оживлённо обсуждали прошедшие каникулы и рассказывали о подарках на Новый год, а я смотрел в окно и молчал, мне нечего рассказать. Вряд ли кому-то будет интересно, как я вскрываю вены, сплю с мужиками, обкуриваюсь шмалью и встречаюсь с неизвестным типом у него в комнате. Ближе к одиннадцати от разговоров о курортах и аттракционах начинает тошнить. Не сказав никому ни слова, отправляюсь туда, где никому до меня нет дела — иду в Зимний сад. Еле ноги переставляю, рассматривая шнурки кроссовок. — А-ха-ха, Лёха! Как я рад тебя видеть! — кто-то большой и сильный сгребает меня в охапку и начинает кружить так, что в глазах темнеет. — Как ты? Я соскучился! Кое-как прихожу в себя, когда эти два метра глупости всё же возвращают меня на землю. Белоснежка, кто же ещё может с таким щенячьим восторгом радоваться тому, что я ещё жив. Этот симпотяжка явно грел живот на югах, ровный бронзовый загар лег на кожу, подчёркивая чистый голубой цвет его глаз и белоснежную улыбку. Светлая майка и узкие джинсы с низкой талией, с ума схожу от одного только взгляда в его сторону. Такой нереально красивый и счастливый, что мне даже немного стыдно за свой несуразный вид. Цепляюсь за его плечо, будто мне всё ещё нехорошо от центрифуги, но на самом деле просто хочу дотронуться до этого красавца. — Эй, всё нормально? — Да, голова немного закружилась, — держите меня семеро, он такой милый, когда беспокоится. — Вот и отлично, — Саша сияет как начищенный пятак. — Я иду в Комнату, уже много кто вернулся, надо поздороваться со всеми. Рад был увидеться, — он машет рукой в прощальном жесте. — Саш, а можно мне пойти с тобой? — божечки, откуда во мне столько смелости? Чего я там забыл? Там сейчас полно охотников и их домашних. Да и чёрт с ними, с волками жить — по-волчьи выть, надо как-то приспосабливаться. Белоснежка останавливается и изумлённо смотрит на меня. — Ты сам хочешь пойти к ним? Мне рассказали, что случилось тогда на балу, не думал, что после этого вообще ещё увижу тебя. — Кое-что изменилось, — я озлобленно отвожу в сторону глаза, вспоминая все издевательства, которые терпел и закатываю правый рукав. Глаза Саши расширяются, он в один прыжок оказывается около меня и уже рассматривает браслет. — Откуда? Почему-то мне кажется, что он хочет меня ударить. — Подарили, — стараюсь отвечать спокойно, насколько это вообще возможно, борюсь с желанием сделать пару шагов назад. На секунду мне показалось, что лицо Белоснежки исказила гримаса гнева, он отвернулся, а повернулся уже с прежней тёплой улыбкой, от которой я таю, превращаясь в маленькую лужицу. — Ну, раз такие дела, то пошли. Чего тянуть? — Белоснежка небрежно закинул руку мне на шею, и мы отправились в святую-святых местных старшеклассников. При моём появлении гомон в Комнате затих, все взгляды устремились в мою сторону. Саша, как ни в чём не бывало, прошёл ко второй двери, а я, словно гвоздями прибитый, замер у входа. Вижу эти издевательские взгляды, эти ухмылки на лицах охотников и жалость домашних. Они думают, что сломали меня, как бы не так, я готов перегрызть глотку любому, кто посмеет смеяться надо мной и жалость их мне не нужна. — Да ладно? Ты у нас решил стать местной знаменитостью? — Агат поднялся с дивана, сбрасывая фишки на игровое поле, и лисьей походкой подобрался ближе. Я лишь расправил плечи. Смотреть прямо ему в глаза мне не позволял рост, но прогибаться я не собирался. Биатлонист схватил меня за шею, подтащил к игровому столу, усаживая на своё место, и навис сзади. Раздалось грозное рычание над головой: — Может, расскажешь, как провёл новогодние каникулы? А то мы скучали без такой занимательной игрушки. Кошу глаза на Белоснежку, который всё ещё стоит у двери, он стучит пальцем по запястью. Ему интересно который час? Тут кое-кого убивать собрались, а он временем интересуется?! И тут до меня доходит, Зик говорил, что половина школы будет меня ненавидеть, а вторая… пора бы проверить, что за магическое воздействие у этой волшебной штуки. Беззаботно закатываю рукава и закидываю руки за голову, расслабленно располагаясь на мягком диване. — Да ничего особенного, отдыхал, — придаю голосу самый безразличный тон, будто бы я ездил на Бали и это в порядке вещей. Выждав несколько секунд, чуть-чуть наклоняю голову, чтобы убедиться в том, что он увидел. Эффект превзошёл мои ожидания — Агат стоял с багровым от злости лицом и неотрывно изучал коричневые ленты на моей руке, не замечая даже бинтов по соседству. — Откуда? Откуда он у тебя? — сквозь зубы процедил биатлонист. Слышу, как все начали шушукаться. Хлопнула дверь, я быстро сел ровно, спустил рукава и попытался разглядеть вновь прибывших, потому, как их появление ввергло Комнату в ещё больший шок, чем моё. Не смотря ни на кого из присутствующих, с царственным выражением лица, гордой прямой походкой в направлении к дальней двери двигался Эльф. Рядом с ним, сияя, как звезда на небосводе, одаривая всех лучезарной улыбкой и здороваясь почти с каждым, шла Куница. Эльф уже поравнялся с Белоснежкой и приветственно пожал ему руку, когда Настя увидела меня. Воздух взорвался от её воплей. — Ха! Лёша, и ты тут! Я так соскучилась! — пара секунд, и она уже висела на моей шее. Я опасливо покосился в сторону Эльфа, тот, не меняя выражения лица, наблюдал за происходящим. Куница быстро слезает с моих колен, схватила за руку и потянула за собой: — Пойдём, мне так много надо рассказать тебе, — её пальцы остановились на запястье, она замерла, приподняла мой рукав и без того огромные глаза стали ещё больше. — Лёша, почему ты мне ничего не сказал? Давно? Давно он взял тебя? — не дожидаясь ответа, Куница дёрнула мою руку вверх, выставляя браслет всем на обозрение. — Смотрите, Дрессировщик снова в деле! Вот это да! Такого внимания к моей скромной персоне не было уже давно. Нас обступили со всех сторон, казалось, в помещении не осталось никого (кроме Эльфа, конечно), кто бы не потрогал меня за руку, проверяя правдивость этих слов. Даже Юва с Лирой присоединились, кривя недовольные физиономии. — Посмотрим, что из этого получится, — фыркнула Юва, чиркая зажигалкой. Агат стоял за её спиной и отрешённо смотрел в пол, не знаю, чем была вызвана такая реакция. Тут же начались шуточки по поводу, кому же я такой молодец достанусь, и Куница поспешила увести меня в комнату к картёжникам. Около двери меня остановил Эльф, он медленно провёл ногтем по металлической пластинке на браслете, смотря при этом мне в глаза. От этого взгляда внутри всё заледенело и смёрзлось. — Неплохо придумано, правда? Я ничего не успел ответить, Эльф быстро вошёл в комнату и скрылся за занавеской на подоконнике, ни с кем не поздоровавшись. За столом разыгрывалась очередная партия в покер. Саша по-хозяйски плюхнулся на диван, пожимая всем руки и раздаривая улыбки девушкам. Я нерешительно подошёл ближе, Зик снова был дилером. Бастет подняла на меня свои чёрные глаза, улыбнулась и что-то шепнула своему охотнику. Лысый череп согласно кивнул и повернулся. — Что, уже наделал шуму? Ничего, они скоро оклемаются, не расслабляйся, — он снова вернулся к подсчитыванию фишек. — Чё встал, как бродяжка, сядь уже куда-нибудь. Выбираю из доступных вариантов свободных мест то, что ближе всего к Белоснежке, а точнее, рядом с ним. Нравятся мне эти два метра глупости, ничего не могу с собой поделать, магнитом тянет, а он и не против. — Я так понимаю, вы все тут уже в курсе? — Белоснежка окидывает взглядом присутствующих. — Правильно понимаешь, — отвечает Зик, сосредоточенно рассматривая свои карты и повышая ставку. Остальные добродушно улыбаются мне, кто-то подмигивает, кто-то просто кивает в знак того, что в этой комнате все признают моё право на нахождение в их обществе. Что ж, меня всё устраивает. — Эльф, заканчивай уже дымить и тащи свой зад к столу. В спину дует. Слышу, как закрывается окно. Эльф наконец-то сползает с подоконника и здоровается со всеми. У него такой ритуал: заигнорить всех, покурить, а затем снизойти с небес на землю и одарить смертных своим приветствием? Ещё один повод думать, что он идиот. Покер никогда не надоест, тем более, когда в него играют знающие люди. Ребята здесь играют на деньги, ставки небольшие, но всё же интерес от этого не уменьшается. Белоснежка два раза спускает свой банк и решает, что на сегодня хватит. К моему щенячьему восторгу Зик предлагает занять его место, охотно соглашаюсь. Сам как-то стеснялся присоединиться, а тут вроде бы как пригласили. Так как Саша вне игры, повода отсаживаться нет, мы так и расположились на одном диванчике вместе. Игра начала набирать обороты. Позже к нам присоединились двое домашних Шамана, они потеснили нас с Белоснежкой и принялись что-то тихонечко обсуждать между собой. Теперь я так или иначе при любом движении касался Сашиной ноги. Думаю, если бы ему было неприятно, он бы молчать не стал, а Белоснежка молчал, потягивая из банки пиво и что-то печатая в телефоне. А я только радовался такому «тесному» соседству. Было весело и спокойно, я чувствовал себя как рыба в воде, периодически кто-то приходил и уходил, парни бегали курить и приносили ещё холодного пива (я вежливо отказывался). В самой комнате картёжников не курил никто, либо у окна, либо в той, где играли в монополию — это было негласным правилом. Мне такое нравилось, а ещё больше мне нравилось, что независимо от того, сколько раз Саша вставал с места, он всё время возвращался обратно. В игре мне как-то равномерно везло и не везло, поэтому я продолжал. Уже вынесли вердикт, что я блефую почти так же хорошо, как Эльф, который считался в этом деле мастером со своей непробиваемой физиономией. Догадаться, правда или ложь в его словах, вообще было не реально. В итоге основная часть банка сосредоточилась у меня и у него. Ставки становились больше, азарт делал своё дело, подогревая кровь. Зик вскрыл очередную карту — король. Да мне везёт! В этот момент тело сковывает цепями так, что я не могу вздохнуть. Чувствую, как чужие пальцы осторожно скользят по голой полоске спины над джинсами. Говорил же маме, что слишком низкая талия! Очень медленно, чтобы не привлекать внимания, поворачиваю голову. Саша всё в той же расслабленной позе что-то читает в своём телефоне и улыбается, а вторая его рука исчезает из поля зрения как раз где-то в районе моей спины. Его голубые глаза отрываются от экрана, встречаются с моими, и он снова улыбается. Я так же медленно поворачиваюсь обратно: «Дыши, дыши… Дыши!». — Лёш, повышаешь? — Зик вопросительно качает головой в сторону короля. Я судорожно сглатываю, киваю и добавляю необходимое количество фишек. Боже мой, да как тут думать об игре, когда сзади творится такое? Чувствую, как пальцы скользнули под рубашку, оккупируя ещё больше территории. Чего он добивается? Для меня второго такого шанса показать ему своё расположение и согласие уже не будет, но что если кто-то заметит? То ли в комнате стало душно, то ли это меня в жар кинуло, но голова начала ехать кругом. Зик вскрывает последнюю карту, понимаю, что у меня фул хаус, но чувствую, что блефовать на уровне Эльфа уже не получится, слишком сильно Сашины руки выбивают меня из колеи. Тут Эльф пасует и уходит курить, остальные тоже пасуют, отдавая банк мне. Выкладываю карты на стол, ребята довольны тем, что не стали тягаться. Белоснежка приподнимается, кладет подбородок мне на плечо и протягивает бутылку. — Неплохой выигрыш. Может глоточек пива за счёт заведения? Согласно киваю, принимая бутылку из его рук, в горле действительно всё пересохло. Касаюсь губами горлышка и чуть не захлёбываюсь, когда пальцы Белоснежки под рубашкой переходят со спины на живот. Обливаю рукав и джинсы, соскакивая с дивана. — Ой, свинья, — хохочет Белоснежка. — Пошли, а то и до туалета тоже без приключений не доберёшься. Он толкает меня по направлению к выходу. Молча повинуюсь. Что он устроил вообще? Ладно бы мы вдвоём сидели, тут же толпа народа, а если кто-то заметил? В туалете Белоснежка наконец-то забирает эту злополучную бутылку из моих рук, отпивает из неё и ставит на раковину. — Снимай рубашку. — Зачем? — я немного в шоке от прямоты высказываний. — Застираем. Вот я придурок, напридумывал уже себе… Быстро расстегиваю пуговицы и стягиваю рубашку. Саша забирает её, бросает в раковину и поворачивается ко мне. Его взгляд какой-то странный: дикий и похотливый, что ли. Он шагает вперёд, я инстинктивно делаю шаг назад, упираясь спиной в туалетную кабинку. Он подходит совсем близко, медленно проводит носом по моему виску, закрывая глаза. — Вода, — говорю я, чувствуя дрожь в коленях. — Вода? — Белоснежка отстраняется и смотрит с непониманием. — Ты забыл включить воду, — Господи, да что за хрень я несу? — чтобы застирать… — Ну да, — улыбается Саша и наклоняется ко мне. Уже чувствую жар его губ, ещё чуть-чуть… По вселенскому закону подлости какая-то мразь входит в туалет, Саша тут же шагает от меня в сторону. Надеюсь, по моим раскрасневшимся щекам не понятно, что тут происходит. Ничуть не удивляюсь, что мразью оказывается Эльф. — Застирали? — спрашивает он, скептически осматривая раковину. — Почти, — Белоснежка смотрит только на него, будто меня тут нет и не было никогда. — Давай, я помогу. Ох, недобрый этот взгляд. Эльф берёт пивную бутылку, и мне кажется, что сейчас он даст ею кому-то из нас по голове, но он просто выливает содержимое на мою рубашку, потом бросает опустевшую тару в урну и выходит. Саша как загипнотизированный идёт следом, даже не попрощавшись. Стою один посреди туалета, смотрю на свою залитую пивом рубашку и думаю: «Какого чёрта?».