Эльфийский пёс

Глухая серая дверь четыреста пятой комнаты нашего общежития не выглядит дружелюбно. Хотя, разве двери умеют передавать эмоции, скорее нет, чем да. Но эта дверь какая-то особенная, она заставляет пересыхать в горле, а колени мелко дрожать. Постучать или просто войти? Аккуратный чистый тамбур ярко освещает лампочка под потолком. Рядом с чёрными лакированными ботинками и кроссовками стоят маленькие аккуратные женские туфли — Куница уже пришла — это хорошо. Из комнаты Зика доносится монотонное вещание телевизора. Уже был здесь, но всё равно как-то не по себе, лучше бы договорились встретиться где-нибудь в учебном корпусе, хорошо, что Настя будет с нами, вдвоём с этим странным парнем я бы не рискнул оставаться. Один Бог ведает, что у него на уме. Перевожу дыхание, нервно перебирая в руках толстую тетрадь. Стучусь еле слышно и тяну дверную ручку на себя. В комнате царит полумрак, исключая яркий остров света, который выхватывает сушу кровати из океана темноты. На тёмно-лиловых простынях сидит Куница, что-то старательно высчитывая на листе бумаги, рядом с ней лежит Эльф, внимательно наблюдая за правильностью написания. Куница задумчиво заправляет за ухо выбившуюся прядь, кусает колпачок ручки и смотрит на своего охотника, он кивает ей и улыбается. Я так и обмираю в дверях. Эльф улыбается?! Глазам не верю. Парочка замечает меня, улыбка с лица блондина исчезает сиюминутно, зато с той же скоростью появляется на лице Куницы. Она с детской непосредственностью кидается ко мне, обнимает и рассыпается в приветствиях, Эльф ограничивается сухим «привет». Я большего и не ждал. Меня отсылают за стол, выдав какой-то нереальный тест, очень похожий на тот, который я завалил. Методы обучения не меняются, сажусь решать предложенные задания, стараясь найти в своей голове хоть одну светлую мысль, не хочу казаться совсем уж тупым, я же могу, когда захочу. Приказываю себе хотеть. Пока корплю над своим заданием, ребята совершенно забывают о моём присутствии. Настя постоянно хихикает и по несколько раз переспрашивает одно и то же, а Эльф терпеливо объясняет ей непонятные моменты. Когда она наконец-то понимает, он обнимает её, целует в висок и говорит кучу приятностей, а я сижу в своём углу и завистливо закусываю губу. Почему он такой холодный и грубый на людях, а в домашней обстановке чуткий и внимательный? Или он такой только с Настей? Все вокруг говорят, что он не такой или не вот такой, а какой тогда? Где он настоящий? Комната обставлена очень просто, нет ничего лишнего, никакого хлама. Даже на столе я увидел лишь учебник по химии, две ручки и лампу. Эльф явно не любит захламлять рабочее пространство, все книги стоят ровными рядами на полках, тетради в ящиках, у каждой вещи есть своё место. Гитара гордо занимает дальний угол. Нигде не валяется мятых рубашек или грязных носков, нет телефонных зарядок на тумбочках, бумажек на комоде или рюкзака на полу. Будто кто-то с утра до вечера только и занимается тем, что следит за порядком. Больше всего меня удивляет то, что я не вижу в комнате ничего бьющегося, не знаю, почему заметил, просто подумал об этом: нет цветочных горшков, ваз, посуды, картин в рамках, какой-либо техники, кроме ноутбука, и даже зеркала нет. Почему-то это показалось мне странным, у такого как Эльф просто обязано быть зеркало, причём огромное во всю стену, но его просто нет. — Всё, я побежала, мне ещё к Дашке зайти надо, — Куница чмокает охотника в щёку, машет мне на прощание рукой и испаряется как утренний туман. Вот и позанимались все вместе, теперь он из меня душу вытрясет. — Ты закончил? — Эльф склоняется надо мной, заглядывая через плечо. Боязливо пододвигаю свои почеркушки, чтобы ему было виднее. — Ты вот в этом задании мыслишь правильно, но, похоже, саму формулу прочитал неверно, — он проводит пальцем по химическим закорючкам. — И правда, перепутал количество связей, — всматриваюсь в текст, мысль, как пересчитать правильно уже заискрилась. Тянусь за ластиком и вместо намеченной цели накрываю ладонь Эльфа. Он дёргается, будто его током ударили. — Прости, — выпаливаю я, хватая резинку и стирая свои ошибки с безумной скоростью. Охотник отходит к окну, отворачивается. Нервничает? Подумаешь, дотронулись до Его Величества, вчера сам об этом чуть не умолял. Дописываю всё, сдвигая ногтем листы на край. Эльф проверяет их там же у окна. — Ты учил? — такой тон, будто это он будет у меня завтра тестирование проводить. — Я читал. — Плохо читал, — Эльф кидает мои ответы на стол. — Усвоил чуть больше половины. Охотник принимается бегло объяснять мне те моменты, в которых допущены ошибки. Всё, что он говорит, запомнить не сложно, объясняет он хорошо, но как-то слишком нервно. Лицо, голос, глаза спокойны, но он беспрестанно заламывает себе пальцы и отворачивается к окну. Иногда начинает ходить по комнате, делая небольшую петлю и возвращаясь неизменно к подоконнику. — Ты всё понял? — спрашивает он через час мучений. — Думаю да, — отвечаю его затылку, так как последние минут десять он вообще ко мне лицом не поворачивается. Ему смотреть на меня противно? Как-то обидно даже. — Возьми слева от тебя в ящике ещё один тест, он лёгкий. Реши. Задание занимает не больше десяти минут. Заканчиваю и с довольной моськой иду к Эльфу, протягивая листок. Наверное, я подошел слишком тихо и неожиданно, охотник как ошпаренный шарахнулся от меня в сторону, сшибая настольную лампу, но успевая её поймать. — Макс, ты чего? — меня начинает беспокоить странное поведение одноклассника. — Уходи, — произносит он ровным безликим голосом, мертвенно всматриваясь в серебристый абажур. — Что случилось-то? Я что-то не так сделал? — Я сказал, уходи, — Эльф закрывает глаза и сжимает кулак, царапая ногтями столешницу. — С тобой всё нормально? — делаю самую страшную ошибку за этот вечер, шагаю к нему, дотрагиваясь до напряжённой руки. — Ты глухой что ли? Я тебе сказал, пошёл вон! Никогда в жизни не думал, что человек может так громко орать. Глаза Эльфа впились в меня, безумные, чёрные, нечеловеческие. Я в считанные секунды оказался у двери и успел её захлопнуть до того, как с другой стороны об неё шарахнулась и вдребезги разлетелась та самая лампа, которая чуть не упала со стола минуту назад. — Псих! — в сердцах выпалил я, не зная, что и думать вообще. Из соседней двери выскочил Зик, со словами: «Ну, конечно, кто ещё мог его довести», — оттолкнул меня в сторону и ворвался в клетку к разъярённому тигру. Желания узнать, выживет ли Зиккурат, у меня не возникло, всё же они соседи, сами разберутся. На следующий день Эльф явился только к третьему уроку, какой-то помятый, невыспавшийся и с красными глазами. Всю перемену Белоснежка допытывал его, что случилось, а тот, уткнувшись носом в сгиб локтя, лежал на парте и молчал. Теперь я даже сидеть перед ним побаиваюсь, если честно. Весь день кошусь на этого придурка, а он старательно отводит глаза и молчит. Ты хоть извинись, скотина! Последним уроком практика по химии, как бы он мне кислоты в глотку не залил. Как обычно, проводим эксперименты в полной тишине. Напряжённо отмеряю катализатор из пипетки в колбу, которую грею над спиртовкой, периодически помешивая. Где этот сраный жёлтый осадок? Эльф внимательно отсчитывает, сколько капель уже растворилось в бурой жиже, записывая все необходимые реакции. Чёрт меня дёрнул переступить с ноги на ногу. Попадаю на чью-то заботливо оставленную на полу банку колы, с дикими глазами кренюсь в сторону, думая о том, что пораньше уйти не удастся, а мне ещё тест переписывать. Эльф ловким движением подхватывает меня и самое главное мою руку с колбой, удерживая её в строго вертикальном положении. Ура, наш эксперимент спасён! — Твою дивизию, — ругаюсь я, отрывая щёку от белого халата Эльфа. — Я думал, навернётся, — замечаю выпавший желтый осадок. Наконец-то! И года не прошло. С довольной моськой поворачиваюсь к однокласснику, но, вспоминая события вчерашнего вечера, мгновенно мрачнею. Эльф всё ещё держит меня за руку, не давая опустить колбу, прошедшая успешно реакция в которой его совершенно не волнует. Он смотрит сверху вниз долго и задумчиво, будто вычисляя в уме, сколько ему заплатят за мою почку. Высвобождаюсь из его цепких паучьих лапок и семеню к учителю. — Мы закончили, Виктор Андреевич, можно я тест перепишу? Эльф до сих пор стоит на том же месте в той же позе, что я его оставил. Ну, ничего, если до завтра не очухается, дам ему нашатырь. Тест пришлось писать, постоянно извиняясь за жужжащий мобильник, Виктор Андреевич лишь понимающе кивал и просил не отвлекаться. Дрэск завалил меня сообщениями, что хочет встретиться сейчас, и мои аргументы, что я ещё на уроке, его не устраивали. Получив заветную четвёрку в журнал, несусь как оголтелый в жилой корпус. Что там у него случилось, чем вызвана такая срочность? Дверь, комната, ковёр, кровать, маска, темнота… Сижу, прислушиваясь к неровному ритму внутри. Последний раз он ушел так холодно, что я даже не знаю, каким будет наше общение теперь. Он хотел услышать мою душу. Услышал ли? Мне нравятся эти случайные касания и его присутствие рядом, чуть ближе, чем можно было бы позволить просто другу, но не так близко, чтобы стесняться. Он появляется совсем скоро. — Алексей, — звук идет сразу от порога, голос отличается от обычного, какой-то возбуждённый и взволнованный, но уже такой родной. — Что-то случилось? — я беспокойно переминаюсь на краю кровати. Дрэск быстрыми шагами пересекает комнату и садится у моих ног, переплетая пальцы наших рук: — Нет. Вечером я буду занят, а мне хотелось встретиться, — всё напряжение в голосе мгновенно пропало, как только он прикоснулся ко мне. Чувствую, как стало гораздо легче. Кто из нас ещё тут ведёт себя, как ребёнок — это вопрос. Устроил трагедию из-за того, что просто захотел меня увидеть! Стоп, а с каких пор Дрессировщик сам ищет встречи? — Кажется, кто-то говорил не привязываться… — невзначай озвучиваю я ход своих мыслей. — Не получилось, — обречённо вздохнул он в ответ. Улавливаю до боли знакомый аромат сваренного кофе, он принёс его с собой. Теперь мне не нужно спрашивать, любит ли он этот прекрасный напиток. — Кофе? — перевожу тему разговора дальше от интимных подробностей наших неудавшихся экспериментов над непривыканием. — Хочешь? — вопросом на вопрос. Киваю, керамическая большая кружка ложится в ладони — горячо, но терпимо. Отпиваю совсем немного — горький, без сахара, но много молока. Я люблю, когда много молока. — Не сладкий, — морщусь и тут же делаю ещё глоток не потому, что вкусно, а потому, что это ЕГО кружка, мне хочется пить именно из неё, наверное, я фетишист. Дрессировщик с лёгкостью запрыгивает на кровать, забирая керамику из моих рук и убирая на тумбочку. — У тебя есть какие-нибудь вопросы? — интересуется он, придвигаясь вплотную и прислоняясь грудью к моему плечу. — Ты чего это делаешь? — мысли в моей голове в одночасье превращаются в тягучую чёрную жижу. — Не хочу шарахаться по комнате, ты же в итоге всё равно захочешь, чтобы я сидел рядом. — А вот и нет! — двигаюсь от него на край. — А вот и да, — передразнивает Дрэск и снова садится ближе, тыкая меня пальцем в бок. — Да блин! Это не справедливо, почему ты можешь меня трогать, а я тебя нет? — Ты можешь держать меня за руку, — Дрессировщик вкладывает свою ладонь в мою, широким жестом отбрасываю её в сторону. — Чего мелочиться, давай сразу ногу! — Давай, — не думая ни секунды соглашается Дрэск. — Носки сними, — фыркаю я и, мягко говоря, офигеваю, когда получаю в руки голую ступню и слышу ехидное посмеивание. — Сам просил, — он сдерживается из последних сил, чтобы не расхохотаться в голос. Будто так и надо, делаю невозмутимую морду лица и, принимаясь поглаживать пальцы на ногах, спрашиваю. — О чем будет наша сегодняшняя беседа? Дрэск принимает мою игру и отвечает столь же невозмутимо: — Если Вы не против, Алексей, я хотел бы уточнить, кто из охотников Вам по душе, чтобы мы могли уже целенаправленно работать. У нас осталось не так много времени. — Ты же не хотел обучать меня, — растерянно перебираю пальцами по его пятке. — Что-то я всё равно должен сделать, не просто так же отпускать тебя в лес на съедение волкам. Дрэск откидывается на кровать, наслаждаясь работой моих рук. Чего это все вокруг принялись меня эксплуатировать? Сначала Эльф, теперь он вот. — Ты хочешь охотника мальчика или девочку? — вопрос застаёт меня врасплох. — А есть разница? Я не думал об этом. — Конечно, есть. С парнем тебе, скорее всего, придётся жить в его комнате, либо в комнате с другими его домашними. С девочкой ты жить не будешь. Кстати, может быть, тебе нравится кто-то из охотниц младших классов? Там есть симпатичные представительницы. Я лишь отрицательно качаю головой. — Что, совсем? Может быть, кто-то из домашних? Мы вполне могли бы подобрать охотника и через приглянувшуюся домашнюю. Я опять мотаю головой в разные стороны. Дрэск обречённо вздыхает, а я с ещё большим усердием работаю руками, этот разговор клонится куда-то не туда. — Алексей, прости за вопрос такого характера, но мне нужно знать, чтобы понимать каких охотниц я могу рассматривать, как потенциальных. Ты имеешь опыт сексуальных отношений? Я вспыхиваю, выпуская его ногу из рук, и опять отрицательно качаю головой. Господи Боже, мне шестнадцать и я девственник. Давай всем расскажем! — Ты до сих пор ни с кем? Хорошо, а отношения у тебя были? Он решил всю мою девственно чистую подноготную выведать? Я уже как механический робот без конца отрицательно качаю своей пустой головой. — Ну, ты целовался хотя бы? Сломали систему: я наконец-то кивнул, обозначая положительный ответ. Дрэск немного в растерянности, видимо, он думал, что мой опыт в этой сфере гораздо больше. — Понимаешь, мне не нравятся девочки, — краснея помидором, выдавливаю я из себя. Первый раз в жизни говорю об этом вслух, даже не думал, что будет так стыдно, как у меня язык вообще повернулся? — Понимаю. А кто тебе нравится? Мальчики? Не чувствую в интонации отвращения или удивления, обычный вопрос. Пожимаю плечами, потому что не могу дать точного ответа. — Значит, целовался ты с девочками, раз уверен, что они тебя не привлекают. — Да, — голос предательски дрожит. Хочется поскорее закончить этот разговор, он мне не нравится. Чувствую себя идиотом. — Тогда давай определимся окончательно. Дрэск осторожно берёт в ладони моё лицо и приподнимает опущенный подбородок. Я ожидал сейчас чего угодно, только не того, что произошло. Его мягкие тёплые губы коснулись моих, влажный язык робко толкнулся вперёд, спрашивая разрешения, и я, ослабив защиту, даю его. Тело цепенеет от происходящего, но не могу сказать, что мне неприятно, наоборот, хочется ответить взаимностью. Он отрывается от меня и снова припадает, на этот раз уже увереннее проводя языком внутри. Напряжение подскакивает до максимума, когда поднимаюсь, чтобы ответить, сплетаю языки, ловлю обжигающее дыхание. Он запускает пальцы в волосы немного грубо и настойчиво, углубляя поцелуй. Шаркаю рукой вверх по бедру, переходя на горячую спину. Очень хочу прижать его ближе. Дрессировщик отстраняется столь же стремительно, как и вторгся в моё личное пространство. Я, опешив, пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. — Ну, так как, есть разница? — голос по-прежнему ровный и спокойный. Я молчу в ответ, прислушиваясь к себе, к своему внутреннему Я, ищу зачатки протеста, но их нет. Это пугает меня даже больше, чем внезапный порыв Дрэска. — Но ведь это неправильно! — разум пытается найти пути отступления и выстроить защиту. — А кто устанавливал эти границы правильного? — хмыкает Дрэск. — Люди любят придумывать барьеры, чтобы преодолевать их, ломать то, что строили, и на руинах возводить что-то новое, неизведанное. Я просто хотел сейчас показать тебе, что не надо бояться. Слушай себя. Только ты сам можешь решить для себя, что правильно, — он поднимается и уходит, снова сбегает, оставляя меня с этими давящими мыслями, с образующейся после его уходов пустотой внутри. — Разница есть, — разрушаю я воцарившуюся тишину. — И в чём же? — спрашивает он, почти исчезнув. — В привкусе кофе. Ночь меня ждёт за мокрым стеклом. Она всё поймёт — молчание слов. По струнам мой долг доводит до слёз. Ты плачешь, ну что ж, всё снова всерьёз. Кофе — мой друг, музыка — мой драг. И всё что вокруг — я могу сыграть. Дорога — мой дом, небо — моя тетрадь. Пока мы вдвоём, мы точно не будем спать. (*1) Мне хватает всего несколько минут, чтобы метеором спуститься на первый этаж, схватить свой ноутбук и с той же скоростью вернуться в комнату. Стою, припав спиной к двери и прижимая к себе технику, словно вор, осматриваясь по сторонам. Я должен, я просто обязан проверить, расставить все точки над «i». Система загружается мучительно медленно, стараюсь дышать полной грудью, успокаивая своё взбунтовавшееся сознание. Я обманывал себя, просто обманывал, потому что боялся кому-то доверять. Ведь гораздо легче придумать себе, что ты гей и сторониться девчонок, а парни и сами тебя сторонятся. Подключаюсь к интернету, основательно убеждая себя в этом. Пальцы непослушно соскальзывают, попадая не на те клавиши и набирая глупые коверканные фразы. Что же ты наделал, Дрэск? Ты пошатнул моё мировоззрение. Я всегда говорил, что это неправильно, что я неправильный, что так нельзя, а ты вот так вот просто взял и подарил мне первый в жизни поцелуй, от которого закружилась голова, сбилось дыхание. Спрашиваешь, чем они отличаются от тех, что были до? Всем. Это не передать словами, можно только почувствовать. Это так же различается, как быть пассажиром и ехать за рулём, как плыть в лодке или рассекать воду своими руками, как смотреть на парашютиста и прыгать с самолёта в манящую синь. Может быть, я просто взрослею. Просматриваю фотографии обнажённых женщин, красивых, очень красивых и даже сексуальных, но понимаю, что чувствую лишь эстетическое возбуждение. Я мог бы рисовать их гибкие тела, мог бы петь о них песни и даже возможно получил бы удовольствие, дотронувшись, но это всё не то. Набираю поиск по мужским телам, просматриваю их бегло, стараясь не акцентировать внимание, но чувствую, как потеют ладони. Ловлю себя на мысли, что эстетическое удовольствие не слабее, чем от предыдущего запроса, но здесь есть оттенок чего-то большего. Отметаю эту мысль в сторону. Видео расставит всё по своим местам, тут уже всё инстинктивно, просто нужно отключить мозг и довериться своему подсознанию. Вот мужчина овладевает женщиной, процесс снимается со всех ракурсов, ахи, вздохи, стоны. Ловлю себя на мысли, что залипаю на активе. Включаю другое видео, эффект тот же. Нервничая, как перед контрольной за год, захожу в группу «Гей порно», делаю несколько глубоких вдохов, убеждая себя, что уже всё это видел не раз, и то, что смотрел до этого тоже, сейчас просто проверю свою реакцию и вырублю всю эту пошлятину. Включаю первое попавшееся, с серьёзным настроем упираюсь кулаком в подбородок и хмурю брови. Меня начинает вести уже с их поцелуев, чувствую, как губы горят огнём, вспоминая Дрэска. Мотаю головой, в очередной раз гоня мысли в сторону, надо сосредоточиться на себе, понять, что я чувствую. Мускулистый подтянутый брюнет делает глубокий горловой, а его партнёр блаженно стонет, закрываю глаза рукой, чувствую нарастающее возбуждение. Хочу остановить, но не могу. Актив принимается растягивать партнёра, покрывает его тело поцелуями. Представляю себя на месте нижнего, Белоснежку вторым, и тормоза слетают напрочь. Почему Саша, почему именно он? Кончаю через несколько минут, на заднем фоне брюнета всё ещё имеют, как хотят, но я не обращаю на него внимание. Уже знаю, чего хочу. Слышу себя, ломаю границы, закрываю глаза, понимая, что решил. *** Когда в жизни ничего не происходит, она становится серым болотом, в котором монотонно лопаются пузырьки воздуха и изредка квакает старая жаба. Мои терзания по поводу сексуальных предпочтений каждый раз глохнут в тупике. Пытаюсь понять, как я отношусь к Дрэску, но путаюсь в этой паутине эмоций. Голуби слишком откровенно начали избегать моего общества, чувствуют паразиты пернатые, что месяц дрессировок приближается к завершению. Кому из охотников я отдаю предпочтение? Идеальным вариантом для меня мог бы стать Белоснежка, но смогу ли я, готов ли? Страшно. Боюсь не оправдать его ожиданий и обмануться сам. Агат снова усилил внимание к моей скромной персоне, начинаю тихо ненавидеть совместные уроки физкультуры, слишком часто после них я попадаю в травмпункт. Яна уже не удивляется. Шпинель и Циркон не отстают, всячески поддерживая мелкие издёвки. Более того раздражает излишнее любопытство старших голубей и некоторых бесконтрольных домашних Волка, которые тоже не прочь поглумиться. Снова постепенно привыкаю к тому, что меня считают отбросом. Дни идут, Эльф так и не извинился и вообще не видит меня и не слышит, будто бы мы на разных планетах живём. У домашних Белоснежки какие-то проблемы с учителями и он носится как кошка с пузырём, забыв обо всём, охотник как-никак, надо поддерживать репутацию. Умираю от тоски по родителям, никогда не думал, что эти самовлюблённые взрослые будут беспокоить меня так сильно. Слишком долго тянется разбирательство, слишком мало я знаю о происходящем. Как-то очень много всего в этом мире на одного маленького меня. Хочу встретиться с Дрэском, но телефон упрямо молчит. Первым написать мне не хватает духу. Даже в любимом кабинете рисования моё настроение не поднимается выше уровня отметки ноль, на душе осень и слякоть, очень сильно хочется плакать. Пока все схематично рисуют модель головы манекена, соблюдая пропорции и светотени, я, уйдя в себя полностью, рисую молодого парня, глаза которого скрывает излишне отросшая чёлка. Лицо красивое, но слишком неопределённое, невозможно уловить каких-либо характерных черт. Его улыбка загадочная и печальная, но не запоминающаяся. «Грусть, какого цвета у тебя глаза? Мы так давно знакомы, но я тебя не знаю». Ближе к вечеру пятницы в нашей комнате Стас перебинтовывает мне локоть — новая награда после очередной физры. Сева как обычно недоволен моим присутствием. — Когда ты съедешь уже, смотреть противно, — он отворачивается к окну, дуя на и так уже покрывшийся инеем чай. — Противно — не смотри. Будто мне тут в радость твою рожу созерцать, — рычу я в ответ, накидывая кофту на плечи. — Да успокойтесь вы оба, неужели нельзя оставшееся время мирно прожить? — Стас с мольбой в глазах призывает нас к порядку, наивное создание. Отсчитываю ступеньки до пятого этажа. Между пролётами третьего и четвертого натыкаюсь на Белоснежку, который с воодушевлением что-то рассказывает охотнику из одиннадцатого (не помню, как зовут). Завидев меня, они замолчали, ожидая, когда я покину их общество. Не очень-то и хотелось. Запустив руки в карманы, продолжаю считать ступеньки. Коридор пятого по-обычному сер и тих, в нём ничего не меняется, разве что перегорела ещё одна лампочка. Останавливаюсь у знакомой двери, поглаживаю металлическую ручку, нажимаю, опираясь всем своим весом — заперто. Зачем я пришел, его всё равно тут нет. На сообщения не отвечает, трубку не берёт. Исчез. Прислоняюсь лбом к металлу, будто бы так он сможет почувствовать, что нужен мне. Кроме Дрэска я ни с кем не могу поговорить по душам, никто не поймёт и не услышит, а он сможет. Я знаю. Я верю. Нашариваю в кармане ключи, но ухожу, так и не достав их. Что ждёт меня в пустой комнате? Одиночество? Если там нет его, то и смысла быть там тоже нет. Ноги приводят меня к знакомой двери с наклейками-сердечками по периметру. Стучусь неуверенно, не зная, хотят ли меня здесь видеть. Дверь открывает Куница, её мокрые волосы свисают сосульками к плечам, а махровый халат придаёт домашний уют. Наверное, Настя единственный человек, который счастлив меня видеть, не смотря ни на что. Бастет у Зика, меня это даже радует. Мы пьём чай, болтаем ни о чём и выбираем серёжки на сегодняшний вечер. — А ты не пойдёшь? — досадливо спрашивает Куница. Отрицательно качаю головой. — Жаль, я думала, снова оторвёмся. Её телефон жужжит на столе. Пришедшее сообщение ускоряет процесс прихорашивания, хотя до сбора в Комнате времени ещё предостаточно. Пока Куница укладывает волосы, беру со стола красивую каменную шкатулку, наверняка в ней лежит либо что-то очень ценное, либо полнейшая безделица. Открываю и чуть не роняю крышку из рук. Достаю содержимое, не веря своим глазам. — Куница, ты знаешь Дрессировщика? В моих руках браслет точно такой же, как сейчас на моей руке, но аккуратно разрезанный по всем трем кольцам. Конечно, шкатулка может принадлежать Бастет, но эта мысль посещает меня позже. — Знаю, — Настя улыбается с чётким оттенком грусти в глазах. — Он замечательный, правда? Не могу не согласиться. — Ты видела его? — Нет. Его никто не видел. Этот браслет — всё, что осталось от него на память. — Ты сама выбрала Эльфа? — осторожно убираю браслет на место. — Мы не выбирали, мы знали, что по-другому нельзя. Эльф долго пытался оградить меня от этого мира, хотел, чтобы я жила с голубями, но мне хотелось быть только с ним, — Куница снова сияет улыбкой, растворяясь в воспоминаниях. — Спроси Дрессировщика, почему меня назвали Куницей, думаю, эта история покажется тебе интересной, — карий глаз заговорщически подмигивает мне. Каким-то нелепым образом она уговаривает меня пойти с собой под предлогом, что у голубей делать всё равно нечего, а спать ещё рано. Стопорюсь только при виде двери в комнату Эльфа. — Это плохая идея, Куница, лучше я пойду к себе, — пячусь назад, как от дверей в Ад, Настя ловит меня за руку и смотрит пронзительно долго. — Лёша, я знаю, что тогда случилось, Зик рассказал. Поверь, Эльф переживает, хоть и не показывает этого. В моём присутствии ничего такого не произойдёт, я обещаю. Конечно, не произойдёт, лампа была последним, что там можно было разбить. Её слова ничуть меня не убеждают, открываю дверь в коридор, чтобы уйти. Настя сжимает мои пальцы и шепчет еле слышно: — Хочешь, я попрошу его сыграть? Ты же не слышал, как он поёт? Он не любит делать этого на публику, но мне не откажет. Послушать, как Эльф играет на гитаре, да ещё и поёт, это дорогого стоит. Колеблюсь, но разбитая лампа не даёт мне покоя. И без него хватает проблем в жизни, зачем лезть в пасть ко льву? Сдаюсь, когда слышу слабые отзвуки гитары за стеной. Настя тоже слышит и улыбается шире, понимая, что мне и хочется, и колется. — Вы не сможете вечно дуться друг на друга. Пойдём. — Друг на друга? Я-то что ему сделал? — шиплю я. Эльф сидит на кровати, наигрывая какую-то очень грустную мелодию. Он улыбается Насте искренне и немного устало, но когда замечает меня, отворачивается. Вопросительно смотрю на Куницу, пока ещё не поздно уйти, но она уверенно прикрывает дверь и за руку проводит меня к кровати, забираясь на середину и предлагая мне место с краю. — Ты не одеваешься? — Настя по-хозяйски разваливается на животе и листает журнал о машинах, рассматривая только картинки. — Я не хочу идти, — Эльф отставляет гитару в сторону, свешивая руки на коленях. Опять он такой домашний, уютный, уставший, совсем не тот, что сидит за мной в классе, совсем не тот, что смотрел на меня чёрными страшными глазами. — Давай не пойдём, — Настя дует губки, зная, что он не видит. — Нет, пойдём, ты же хотела потанцевать, — он поворачивается, целует её в макушку, невольно смотрит на меня и, откашливаясь, отворачивается. Сижу с надменной рожей, неловко ему, видите ли, в моём присутствии, кровь высшей расы не даёт сил извиниться перед плебеем. Да и хрен с тобой, я не жду. Я вообще вон с Настей пришёл за компанию. Эльфу хватает десяти минут, чтобы выглядеть как модель с обложки, только на голове непривычный конский хвост, который он обычно делает только на физкультуре. Куница с довольным лицом усаживает охотника на пол и принимается наводить красоту, заплетая мои любимые косички над ушами. Я даже подползаю ближе, чтобы рассмотреть сам процесс. Вот кто делает этого буку похожим на Леголаса. — А это сложно? — любуюсь идеальностью плетения и ловкостью рук. — Нет. Хочешь, научу? — Настя! — Эльф на миг вырывается из нирваны, недовольно дёргая плечом и пытаясь встать. — Да успокойся, никто тебя не трогает, — осаживает она охотника, тот снова замирает. Настя закатывает глаза и качает головой, делая всякие смешные рожи. Они вдвоём так хорошо дополняют друг друга, не знаю, мог бы я представить на её месте кого-то другого. Мы ещё некоторое время занимаемся всякой ерундой, Куница болтает о разных глупостях, заполняя собой возникающую неловкость, а я тоскливо смотрю на гитару в углу. — А, точно! — спрыгивает Настя с кровати, берёт инструмент и награждает им Эльфа. — Сыграй нам что-нибудь. Он задумчиво поглаживает стройную красавицу и выбирает, наверное, самую грустную мелодию, которую я когда-либо слышал. Просто музыка без слов, но как ножом по сердцу. Потом ещё несколько мелодий, менее грустных, но всё равно тоскливых. Я очарован его пальцами, ловко порхающими по струнам, что ни говори, а играет он превосходно. Мне ещё учиться и учиться. — Ты точно не пойдёшь? — спрашивает меня Куница, когда Эльф останавливается. — Точно. Устал, хочу побыть один, подумать о многом, просто посидеть в тишине. Эльф снова начинает тихонько играть, я вслушиваюсь в тоскливые аккорды и затаиваю дыхание, когда он песней выворачивает мою душу наизнанку. Я хочу посидеть в тишине, Наблюдая, как падает солнце, Ухватившись лучом за оконце, Улыбаясь идущей луне. Я хочу посидеть в темноте, Не включать запылённую люстру, Чтоб не видеть, как стало здесь пусто. Я хочу посидеть в темноте. Я хочу посидеть не дыша, Не нарушить момента покоя, Чтоб сумела вернуться душа, Свет зажжётся, а в комнате двое Нас. Двое нас. Я хочу посидеть в тишине. Я хочу посидеть в темноте. Я хочу посидеть не дыша, Чтоб вернулась душа. (*2) Открываю глаза, смотрю на него и понимаю, что мне не нужны его слова извинений, он всё уже сказал, нужно просто слушать. Нужно слышать. Пускай он самый дерьмовый человек на свете, в нём есть что-то хорошее, просто я ещё не разглядел. *** Даже проведённые в тишине одиночества вечера не дарят облегчения, всё становится только хуже. Вечером следующего дня решаюсь поехать в клуб самостоятельно, не знаю, пустят ли меня, всегда есть вариант завалиться в какой-нибудь паб и забыть там о приличиях. Наверное, это можно назвать везением, охранник узнал мою неприметную физиономию, и зелёная бумажка с тремя нулями позволила прибавить к моему возрасту два года, как обычно. Вижу кое-кого из школы, но нет абсолютно никакого желания даже здороваться. Я не общаюсь с этими ребятами, даже имён сразу не вспомню. Сажусь в самый дальний тёмный угол барной стойки, где на меня обращает внимание только бармен, периодически сменяя опустевший стакан. Алкоголь расслабляет, но не даёт покоя, теряю себя по крупицам, не знаю, чего хочу от этой жизни. Замечаю из своего укрытия Белоснежку, он как всегда красивый и беспечный, такой лёгкий, как воздушный шарик. С ним незнакомый мне шатен, наверное, друг, судя по манере их общения. Это мой шанс. Сегодня я подойду к Белоснежке и скажу, что хочу быть его домашним. Он не откажет. Давно пора было это сделать. Надеюсь, его состояние не станет помехой, Саша изрядно поднабрался. Зачем столько пить, не понимаю. Вот мой избранник подходит к бару вместе со своим приятелем, громогласно просит налить им и смеётся. Какая у него всё-таки очаровательная улыбка и ямочки на щеках. Неприятно колет внутри, когда Саша что-то шепчет этому парню на ухо и накрывает его ладонь своей, а тот хихикает в ответ и улыбается-улыбается-улыбается… бесконечно! Смотрит прямо в глаза, придвигается ближе, шепчет, шутит. Отворачиваюсь, не хочу смотреть. Мне это кажется, я просто слишком много думаю об отношениях между парнями, так и становятся параноиками. Решаюсь всё же поговорить, встаю со стула, но их уже нет. Их нет ни возле бара, ни на танцплощадке, ни в вип-зонах. Я обошёл периметр на два раза, но безрезультатно. Не заглядывал только в уборную. Не хочу идти, но иду. Какое-то странное чувство гложет изнутри, будто протестуя, но я не слушаю его. Открываю дверь тихо, заранее зная, что могу увидеть. Он целует его шею, припадая так жадно, как путник к роднику в пустыне. Руки свободно скользят под джинсы, оставляя на бледной коже бордовые полоски от ногтей. Такие контрастные: один смуглый, подпаленный жарким солнцем, а второй бледный, как зимняя луна. Шатен выгибается кошкой, сидя на гранитной столешнице и улыбается… улыбается… улыбается! Его пальцы теребят ткань на спине охотника, даже на расстоянии чувствуется, как сильно эти двое хотят друг друга. Хорошо, что они не замечают меня, хотя они вообще вряд ли кого-то могут сейчас заметить. Сажусь в такси, набирая номер Дрэска. Длинные гудки пронизывают мозг своей монотонностью. Почему? Почему ты не отвечаешь, когда так нужен? Ночь сменилась утром, утро превратилось в день, а я так и не смог уснуть. Просидел в нашем ботаническом саду на подоконнике, Стас втихаря дал мне ключи, умоляя ничего не портить. Разве я могу испортить что-то, кроме своей никчёмной жизни. Мысли в голове бесконечные, но все пустые, безликие, серые. Стас зашёл полить цветы, принёс бутерброды и чай. Заботится. Хочу кофе, хочу вспомнить его вкус… его. Зимние дни коротки, солнце лениво ползёт к горизонту, скрываясь в серебристых облаках. Опять будет снег. Телефон в кармане слабо вибрирует, сообщая, что кому-то я до сих пор не безразличен. Международный. Господи, сделай, пожалуйста, так, чтобы я услышал радостный мамин голос. Родная моя, скажи, что всё получилось. Но Бог давно меня не слышит, не хочет слышать. Мама старается говорить бодро, но ей не обмануть меня. Всё плохо, всё очень плохо. Адвокаты отца не могут доказать его невиновность. В деле появились новые лица, это затянет процесс ещё на месяц как минимум, но разве от этого легче? Отключаюсь, бессильно опуская руку, телефон глухо ударяется о пол. Может быть, зря в ту ночь Зик нашёл меня в ванной? Темнеет быстро. Телефон снова вибрирует. Так не хочется вставать с тёплого места, не буду отвечать. Звонящий не успокаивается ни после второго звонка, ни после четвёртого. Всё же сползаю на пол. Кто же так хочет меня услышать? Дрессировщик. Почему-то в груди ёкает не от радости, а от досады. Хочет встретиться, сегодня, сейчас. Словно призрак скольжу по серым коридорам до заветной двери. Проникаю в комнату беззвучно, боясь нарушить момент покоя. Проваливаюсь в темноту. Голос Эльфа, такой красивый и грустный, звучит в голове. Я хочу посидеть не дыша, Не нарушить момента покоя, Чтоб сумела вернуться душа, Свет зажжётся, а в комнате двое Нас. Молчу, когда он входит, когда садится рядом, касается моей руки и исчезает. Я так долго ждал, так много хотел сказать, но сейчас внутри пустота, голые серые стены, холодные и безжизненные. — Знаешь, я много думал о том, что сделал в прошлый раз, — он говорит, не чувствуя уверенности в своих словах, сам сомневаясь в правдивости. — Я не должен был. Извини. — Расскажи мне про Куницу, — прошу я, не в силах терпеть ещё и его предательство. Мне хватит Белоснежки, не хочу терять тебя, Дрэск, не хочу отдаляться и боюсь. Боюсь, что ты не дашь мне быть ближе. — Почему Эльф назвал её так? Она сказала, ты знаешь. — Знаю, — он идёт к окну, больше чувствую, чем слышу мягкие шаги по ковру. — Она попала в эту школу в шестом классе, сразу к голубям. Но жизнь пернатых её не устроила, любыми способами, любыми путями, она хотела быть с Эльфом, чтобы он защищал, оберегал, был рядом. — Почему именно с ним? — Когда-нибудь она сама тебе расскажет, ты спросил не об этом. Он не хотел втягивать эту маленькую девочку в дела охотников, но она упорная. В итоге её пришлось отправить ко мне, потому что домашняя из неё была никудышная, зато ученица оказалась способная. Но даже после дрессировки Эльф всё ещё надеялся уговорить её отказаться, он подарил ей семь белых голубей, как символ свободы, чистоты и невинности. Знаешь, что она сделала? Она свернула им шеи и выложила в ряд под его порогом, как куница. Периодически он отпускает её, берёт других домашних, но не проходит и пара месяцев, как он возвращает её снова. — А зачем тогда отпускает? — Не знаю. — Он странный. — Возможно. Как и все мы. Как и ты, — Дрессировщик подходит ближе, садится на кровать, но гораздо дальше, чем обычно. — Лёш, что происходит? Что тебя гложет? Ты расстроен? Можешь мне сказать, ты же знаешь. — Скажи, Дрэск, ты любил когда-нибудь по-настоящему? — Да. — Расскажи мне, — не хочу говорить о своих проблемах, боюсь, что заплачу, как дитя, потому что устал быть сильным. — Её звали Рита, — его голос глубокий и мелодичный, я мог бы слушать его каждую секунду этой жизни, если бы только он позволил. — В её глазах был спрятан целый мир: мир бесконечной любви, верности и покоя. Я полюбил её с первого взгляда, и думал, что мы можем быть счастливы всю жизнь. Вместе засыпать, просыпаться, делить завтрак, гулять под дождём. Я любил её грустные вздохи и упрямый характер, она была для меня всем, была смыслом. Друг, сестра, любимая в одном лице. В её молчании было больше смысла, чем в речах профессора. Она была моим раем. Разве можно желать большего счастья? Но я тогда был мальчишкой, не знаю, можно ли назвать это чувство таким скучным словом, как «любовь». — Она умерла? — я знаю эти чувства, о которых он говорит, я слышу между слов. — Да. — А какая порода? — Порода? — Дрэск удивлён и не пытается скрыть этого. — Да, ты же говорил про собаку. Он молчит, обдумывая свой ответ. — Как ты догадался? — Человека нельзя любить так сильно. Просто не получится. Я знаю это. Я тоже потерял больше, чем друга. Гораздо больше. — Кавказская овчарка, — говорит Дрэск, не тушуясь и не увиливая, с гордостью, которую он испытывал когда-то за неё, которую он до сих пор испытывает. — У меня был лабрадор, — нервно сжимаю и разжимаю пальцы, снова вспоминая тот страшный вечер, когда он умер на моих руках. Неужели этот кошмар никогда меня не отпустит? — Лабрадор, — почти беззвучно повторяет голос в темноте. Против воли слёзы льются из глаз, впитываясь в черный бархат. Дрэск садится ближе, осторожно касаясь пальцев, вздрагиваю, понимая, что не должен быть слабым сейчас, но не могу остановиться, слишком широка чёрная полоса жизни. Беззвучно сотрясаюсь, пытаюсь отвернуться, но он прижимает мою голову к своей груди, обнимая и поглаживая, шепчет, что всё будет хорошо. Я так хочу ему верить. Цепляюсь за расстёгнутые края рубашки, утыкаясь носом в ямку между плечом и шеей, прислоняюсь губами к горячей коже. Дышу им, никаких посторонних запахов, только его собственный, пьянящий, дурманящий. Он не видит никакого подтекста в моих действиях, думает, что я просто бездумно рыдаю. Почти так и есть, бездумно, бессознательно, бесконтрольно. Тяну его на себя и скольжу влажными губами вверх по шее, чувствую, как напрягаются его вены. Дрэск перехватывает мои руки. — Лёша, не надо, остановись. А если я не хочу останавливаться? Что тогда? Целую его в шею под самой скулой, проводя по ней языком. — Алексей, перестань, ты понятия не имеешь, к чему это может привести. Он напрягается ещё сильнее, когда мои губы поднимаются по щеке и целуют в уголок губ почти невесомо, дразня, чувствую, как он пересиливает желание ответить. Мне плевать, о каких последствиях он говорит. Хочу снова потерять голову, так, чтобы дыхание сбилось, чтобы сердце из груди выпрыгивало. Дрессировщик с силой держит запястья, прижимая руки к кровати. Не хочет, чтобы я дотрагивался, но не уходит. Продолжаю покрывать поцелуями все места, куда дотягиваюсь, ловлю зубами мочку уха и посасываю её, провоцируя рваный вдох. — Алексей, пожалуйста, ты меня с ума сведёшь, — в его шёпоте мольба остановиться, но чувства не обманешь, его тело не хочет, чтобы я останавливался. — Тебе это не надо. Я бы, возможно, поверил тебе, Дрэск, если бы ты не дышал так часто и не дрожал мотыльком, когда мой язык ласкает твою кожу. — Ты же здесь, чтобы обучать? Так научи меня, — шепчу я в его губы. Больно. Он прикусывает мою губу слишком больно, ещё пару мгновений сомневаясь. Но реакция уже пошла, она необратима. Наконец-то Дрэск перестаёт колебаться, отвечает мне напористо, немного грубо, и снова, как в первый раз, до головокружения, до нехватки воздуха, до боли в рёбрах. Жарко, душно, хочется пить. Дёргаю края его рубашки в сторону, касаюсь пальцами горячей груди — сильный — это действие приятной болью отзывается в штанах. Дрэск перехватывает мои пальцы, заводя их над головой и сжимая одной рукой. Второй он быстро расстёгивает пуговицы и скользит по обнаженной груди и худым бокам, если я сделаю глубокий вдох, можно будет посчитать мои рёбра. Сгораю как бумага в его нежных руках. Напрягаюсь, когда он тянет за ремень, всё же я не готов, не сейчас. Мне страшно совсем чуть-чуть, но страшно. Дрэск чувствует это, ложится на меня, шепчет, касаясь губами уха: — Доверься мне. Всё будет хорошо. Глупо. Ничего хорошего не будет, но стараюсь расслабиться. Слабо прикусываю его губы, когда он берёт в руку мой член. Странное ощущение, болезненный спазм проходит где-то внизу живота, заменяясь волной быстро растущего наслаждения, когда он начинает ласкать меня. Я готов скулить от его поцелуев в шею, нервно сглатываю, когда он проводит пальцем по чувствительной головке. Высвобождаю одну руку, цепляю пальцами его ремень. Дрэск замирает на пару секунд, думая, давать ли мне разрешение, сам расстёгивает пряжку и стягивает джинсы чуть ниже, проделывая тоже самое с моими. Если бы я мог видеть, то уже сгорел бы от стыда за то, что мы сейчас творим. Я благодарен этой черноте. Сжимаю его плоть, Дрэск не сдерживает стон. Он горячий, сильный и твёрдый. Странное чувство, трогать чей-то член, необычное. Дрэск сбивается, толкаясь в мою руку, возбуждён до предела, уже не может сдерживаться, теряет контроль. Наваливается сверху, прижимаясь всем телом, чувствую его каждой клеточкой. Всхлипываю, когда мы касаемся друг друга. Хочу, чтобы он продолжал. Я уже на краю, ещё немного и… Дрэск перекрывает мои мысли, сжимая в ладони нас обоих и двигаясь в такт, это выше моих сил, дёргаюсь вперёд, перехватывая его за широкую спину под расстёгнутой рубашкой, упираясь переносицей в ключицу. В мозгу что-то взрывается, даже в кромешной тьме вижу радужные расходящиеся круги. Чувствую, как горячая сперма, пульсируя, льётся на живот. Тело Дрэска конвульсивно содрогается под моей рукой, спина холодеет от капель выступившего пота. Он опускается рядом тихо и бесшумно. Слушаю его приобретающее ровный ритм дыхание. Не могу убрать руку со спины — не хочу. Знаю, что это всё неправильно, но пока я по другую сторону маски, всё происходит будто бы с кем-то другим. — Прости, — шепчет он еле слышно, убирая с себя мою руку. За что я должен его простить? За то, что сам хотел? Почему он не понимает, что нужен мне больше, чем дрессировщик, больше, чем друг… Уходит, а я молчу. Снова не говорю ни слова и даю ему уйти. Понимаю, что когда-нибудь он уйдёт, чтобы не вернуться, а я ничего не смогу сделать, поэтому надо жить здесь и сейчас.