Цветок и нож

      Как-то так случилось, что я всегда несколько выделялся из толпы. Не пойму только, чем. Однажды во время моей училищной жизни всех курсантов пятнадцати-шестнадцати лет выстроили в спортзале, к нам вышел какой-то дядька в штатском, рядом с ним — начальник училища. Дядьку нам никак не представили, он походил по рядам, порассматривал нас (глаза колючие, руки за спиной), потом ткнул пальцем в двух мальчишек:       — Этот и этот.       Потом медленно перевёл взгляд на меня, выдержал эффектную паузу.       — И этот ещё. — Развернулся и свалил.       Его я больше не видел, зато приходили другие. Смотрели, прощупывали и простукивали меня, я им тесты идиотские выполнял. Потом какой-то Майор пришёл, сел в кресло, поставил меня перед собой. Рядом с ним начальник примостился и говорит Майору:       — Успеваемость средняя, в меру агрессивен, здоровье… да, действительно, не болел ни разу.       — Гении нам и не нужны, здоровье на первом месте, — говорит Майор.       — И всё же я бы вам его не советовал.       Майор чуть-чуть бровь приподнял.       — Почему же?       — У Вострикова… э-э-э… есть некое нарушение, некие склонности противоестественные, я бы сказал.       — Это несущественно, — отвечает майор. — Вы даже не представляете, насколько это несущественно.       Но потом, перед операцией, он ещё несколько раз приходил ко мне поговорить по душам. Рассказал о планах Первого комитета* на меня, всячески расхваливал перспективы, вскользь упомянул о риске… Ну и за «склонности» отчитал:       — Ты, сынок, завязывай с гомосятиной. Это уродством считают, болезнью, а я уверен, что всё от слабоволия. Ты потакаешь своим капризам, а сильный мужчина легко их преодолеет при желании. Будь сильным.       Поскольку перед этим он наобещал мне суперспособности, я пообещал ему быть сильным. Потом заминка вышла — согласие на операцию должен был дать Николай — отец Андрея и мой опекун. А он не давал. И вообще сказал, что забирает меня из училища. Я расстроился — и суперспособностей было жалко, и как же я с Джеем расстанусь? Он без меня, бедняжка, и не выживет в этом зверинце.       Потом, видимо, на Николая надавили, и он всё подписал. Потом операция, после которой я стал тяжелее на 280 граммов. Потом пошли круги ада — потеря трети веса и кома, вышел из комы — боль везде, во всём теле, кормление через систему и рвота чистой желчью — сутками, неделями — ещё раз в кому впал. Думал сдохну, да и не так уж и против был, обрыдла боль. А ничего, выжил.       Весь мой ад персональный проходил в стерильном боксе, врачи туда только в закрытых костюмах заходили. Я возненавидел эти стены, этих врачей.       Потом выпустили, в обычной комнате поселили. Приходил Майор, молодцом меня назвал. Приходил Николай, говорил со мной о всяких пустяках: об Андрее рассказывал, о новом роботе-диагносте в своей мастерской, смотрел мне куда-то то ли в ухо, то ли в стенку за моей спиной. Я сказал ему, что не сержусь на него. Он головой закивал и спешно распрощался.       А потом я в казармы вернулся. Джей, глупыш, прям при всех мне на шею бросился. Обследование показало, что организм мой успешно сжился с нанороботами, тесты (в большинстве своём очень для меня неприятные) показали, что малявки работу свою выполняют исправно… И началось трудное превращение обычного подростка в совершенного секретного агента.       Мозг мой завалили мегатоннами информации: как убивать, как выживать, как лгать и изворачиваться на разных языках. Информация усваивалась мгновенно, а потом бо́льшая её часть утекала в пределах пары суток (видимо, с мочой) — очень скоро я напрочь забывал почти всё, чему меня учили. Садисты в военной форме хватались за голову: мы выбрали самого тупого курсанта! Садисты в белых халатах отвечали: спокойно! Роботы защищают его серое вещество от перегруза, но и подстраиваются постепенно к сверхобъёмам.       Короче, вместить в мой мозг «всё» не получилось. Даже вживленный «скетчпад» не помог, или я так и не научился им пользоваться.       Но с какого-то момента своей жизни я стал замечать, что ранее незнакомые вещи перестают казаться мне такими уж незнакомыми, что тайные знания во мне просто ждут своего часа.       Меня учили всевозможным боевым искусствам и владению самым разнообразным оружием. И вот тут-то военные чины на меня нарадоваться не могли.       Меня учили убивать быстро и наверняка. Сначала на фантомах, потом я убил впервые — сразу двоих, и было мне всё те же шестнадцать лет… И датчики, присоединённые к моему телу показали, что никаких особых эмоций я, убивая, не испытал. Военные чины обменялись рукопожатиями и поздравили друг друга с успехом.       Но тот самый Майор (ни одного имени я так и не узнал, даже спустя время) может, почувствовал что-то, а может, следуя инструкции, подошёл ко мне с новым душеспасительным разговором.       — Мартин, мальчик мой, ты не думай, что из тебя убийцу готовят. Это не так, да и хватает у нас убийц, для этого не нужны никакие секретные разработки. Ну-ка, посмотри мне в глаза.       Я посмотрел, но через силу. До сих пор помню выражение его глаз — я смотрел на стеклянную сферу, непроницаемую для меня. Он вдруг обнял меня, прижав тяжёлой ладонью мой затылок к своему плечу.       — А знаешь хоть, как назывался проект, для которого тебя выбрали? — шепнул он. И я кивнул, потому что теперь слышал многое, что вовсе не предназначалось для моих ушей, но приучил себя молчать об этом.       Кожей головы я почувствовал его растянутые в усмешке губы.       — Хм-м, молодец. Так вот, ты — защитник рода людского, а защищая, приходится убивать. Тех же людей, если они — угроза для большинства. Ты не станешь безвольным оружием в чужих руках, я тебе это обещаю, но сегодняшняя тренировка… это всего лишь тренировка, малыш, без неё никак.       И я подумал тогда, что конечно же знал, что мне придётся убивать, без этого никак. Всё это случилось довольно давно, хотя и крепко засело в памяти. А убивать мне приходилось не так уж часто.       Секретный проект, превративший меня в вечно юного спасителя-убийцу, назывался «Архистратиг»*.

***

      Человеческий мозг, на самом деле, готов ко многому и принимает многое (прежде чем дать сбой). А мой мозг в плане «принять и понять» был куда крепче, чем у остальной команды «Стальной блохи».       Однако и у меня в черепушке что-то сдвинулось, когда я увидел лицо жителя другой галактики. Никаких чешуек и фасетчатых глаз, никаких шевелящихся усиков и щели вместо носа — это было обычное человеческое лицо, даже цвет глаз и кожи не показался мне каким-то особенным, я всё списал на игру света от заходящей звезды и газового гиганта, занимающего четверть неба.       А кожа у них была смуглая, с красным оттенком, плотная и гладкая, без следов растительности на лице. Если описывать Луто — лицо, как выплавленная из меди маска, кожа на массивных скулах даже блестит, нос крупный и крючковатый, рот большой и чётких очертаний, грубая носогубная складка и массивный жёсткий подбородок… Мне вспомнился полусумасшедший народ, оттяпавший себе изрядный кусок Канады и мнивший себя истинными хозяевами всего континента. Они называли себя вендаке, ходили не понять в чём и говорили на явно выдуманном языке, почти никогда и нигде не работали, а только красовались перед журналистами, размахивая смешными своими топорами. Они бы и были смешны, если б не множились в геометрической прогрессии, уверенные в том, что весь мир им должен, а все несогласные без скальпа останутся. И мир, как ни странно, терпел и кормил два десятка миллионов воинственных бездельников.       Так вот, Луто легко сошёл бы за икону вендаке, чьи лица если и не выглядели, как грубая маска, то старательно под неё подгонялись, даже натирались охрой по праздникам. Я едва дотягивал Луто до ключиц, и средний рост его солдат был не ниже двух метров. При этом илгимцы высокими не казались из-за коротких ног и широких плеч — кряжистые, плотные, как гориллы, с короткими массивными шеями.       Да уж, Луто мне красавцем не показался. А холодное, жёсткое выражение на его роже… Фак, такое кого угодно оттолкнет.       Глаза у Луто были цвета индиго. У всех илгимцев они были разных оттенков фиолетового — мрачный цвет, я вам скажу, ничего романтичного, как можно подумать. Холодный цвет и тяжёлый.       Вот, пожалуй, и все внешние отличия. Жесты, мимика — всё было мне знакомо, их язык казался вполне членораздельным и был бы красив, как песня, если б не грубые голоса солдат. По звучанию он напоминал мне самые мелодичные диалекты романской группы, и даже показался примитивным — я легко вычленил отдельные слова, и они часто повторялись.       Жаль, мои способности к освоению чужого языка были проигнорированы. Этот дьявол Стесио велел солдатам прикрутить меня к металлической каталке, протолкнул мне в ухо, порвав перепонку, какую-то капсулу, потыкал в кнопки непонятного устройства… И мозг мой всё же взорвался.       Фак, вот это были ощущения! Мне все извилины перепахало, сознание отлетело, я просто выпал из этой вселенной, а где завис на время — не знаю. Долгие часы в голове у меня стоял гул и треск, тело осталось без управления. И всё же я понял, что стал свидетелем казни Кошута. Я даже помнил его последний взгляд, брошенный на меня.       Проклятые эксперименты ослабили меня, не помню, что со мной ещё делали, возможно, хотели облегчить моё состояние… Но я чувствовал, что малявкам сильно навредили, многие вышли из строя, а те, что способны к репликации, не торопятся восполнить потери.       И мне казалось, что это смерть Андора выбила меня из колеи. Из всей казни лучше всего я помнил этот прощальный взгляд, всё остальное — как в тумане. Рядом с майором привязывали ещё двоих… кого? Кто-то кричал просто ужасно. А ведь их всего лишь касались металлическими палками — это даже ударом было сложно назвать.       Луто рассказывал потом, что амплитуры дал илгимцам Ишши. Он был очень гуманным и не терпел кровопролития. Амплитур посылал волновой удар через кожу по внутренним органам, и за считаные удары нутро моих собратьев превратилось в месиво. Ишши придумал и «распылители»: когда оказалось, что не всё население Илгима в восторге от Предестинации (или не может ей служить по причине несоответствия), планета переполнилась трупами, которые вскоре сильно завоняли и вызвали эпидемию. Добросердечный Ишши и тут помог — всех вылечил, и предложил впредь, убивая, распылять враждебную плоть во избежание всяческих неудобств.       От Кошута и следа не осталось. Хотя из моей памяти он никуда не делся, а она начала потихоньку восстанавливаться, сознание прояснялось.       Гул в моей голове стал складываться в нудную речь о том, как мне повезло столкнуться с Избранными. Они совершеннее и лучше меня, и мне следует называть их господами. В мозгу всплывали изображения, голос комментировал их. Я попробовал повторять за ним, получалось без усилий.       По словам Стесио, за несколько часов я освоил информацию, которую получал ребёнок-илгимец примерно за первые пять лет жизни.       Он, тварь, ошибался. Владеть знаниями — это одно, а вот делать из них выводы — другое. Пятилетний малыш не понял бы, в какой жопе оказался, как подставил своим присутствием в чужом мире всю свою галактику. И не оставил бы надежду на мирное общение.       А я, вспоминая смерть Кошута, сожжённый поселок аборигенов, знал, что нам не договориться.       То, что Луто хочет трахнуть меня до трясучки, ненужных иллюзий не создавало: попользуется и убьёт. У них с этим просто было: не нужен — в пыль тебя.       И всё же… когда он сказал, что своим послушанием я выкуплю жизни десятерых моих товарищей… Что мне оставалось делать? Я стал послушным, и в конечном итоге лишь продлил их мучения ещё на несколько дней.       Боже мой, во что превратился экипаж землян за то время, что Луто «воспитывал» меня, держа при себе! Я выпросил у него позволения увидеться со своими… и в первый момент встречи был ошеломлён, затем пришёл в ярость, затем в отчаяние. Они содержались в клетках, как зверьё, им приходилось гадить куда-то в угол, на виду у солдат. Планетарные скафандры с них сняли, а от форменных комбинезонов и белья остались одни лохмотья. Одежда не прикрывала грязные потёки на ногах — их всех насиловали! Илгимские солдаты проявляли редкую толерантность к грязным телам, так как и сами к частому мытью не стремились — то, что пленные грязны и воняют, нисколько не уменьшало их похоть.       На ногах держались не все земляне — к адской боли в разорванных анусах добавлялась боль от побоев амплитурами, многие мочились кровью, и то, чем их кормили, здоровья не добавляло. Окинув взглядом клетки, я не досчитался половины экипажа «Стальной блохи».       Ко мне сквозь прутья потянулась изодранная рука.       — Востриков, жив? Я думал, тебя дохлым вытаскивали на казнь.       Я не сразу узнал Кейси, он улыбался мне щербатым ртом. Остальные только косились украдкой, боясь лишний раз двинуться или заговорить.       — Да ты прям красавец, тебя что, не выебли ни разу?       Я мотнул головой.       — Вы как, держитесь? — голос подводил меня.       — Чего? Говори громче, мне по уху кулаком зарядили. И зуб, блядь, выбили.       — Кейси, держитесь, ради бога, что-нибудь придумаем.       — Майора убили, суки. И кэпа. Я думал, тебя тоже. Блядь, Востриков, неужели это конец?       По грязным щекам ирландца текли слёзы.       Я собрался с духом и начал говорить. Рассказал, кто нас захватил и с какой целью.       — Значит, ебать будут, пока не сдохнем, — сказал молоденький бортинженер Ярек.       — Ты его слушал вообще? — злобно отозвался Стеф Крампе, астрометрик. — Мы им дорожку к Земле проложили, ебать, пока не сдохнут, будут всех землян: мать твою, сестру, отца, брата… всех!       — Хер у них не дотянется, — сквозь зубы сказал Ли. — Ты хоть правильно их понял, а, Мартин? Как вы с этим уродом, главным их, общались?       — Вот как с тобой сейчас. Мне какую-то хрень в ухо толкали, она меня учила языку и твердила всё время об избранности Илгима. Их выбрал какой-то Ишши, вроде не бог, но самый совершенный человек. И теперь Илгим — центр цивилизации, все остальные — дикари и уроды, и задача илгимцев уродов уничтожить, а дикарей воспитать. Генерал Луто ещё не решил, дикари мы или уроды. Но они ОБЯЗАНЫ определиться на наш счёт.       — Предестинация, — еле слышно подал голос наш этолог Мейфилд. Я не узнал его, настолько отёкшим было его лицо. — Они сами сумасшедшие дикари, фанатики.       — Мартин, раз ты умеешь болтать по-ихнему: здесь в плену у них ещё какая-то раса, говно из клеток выгребают, — возбужденно зашептал Кейси, — так может, контакт наладить, а? На нас не реагируют, слишком зашуганные, но их много, их тоже дерут почём зря… Ну, а если раскачать их, подбить на мятеж, что думаешь?       — Заткнись, Кейси, заткнись, — глухо забубнили сразу несколько голосов.       Странно, что Кейси жив до сих пор, таких резвых илгимцы пускали в расход сразу. Наверняка он казался им особо привлекательным — стройный, гибкий, с соломенного цвета волосами и голубыми шариками глаз в обрамлении ресниц какого-то персикового цвета.       Что они вынесли? — люди, воспитанные в ненависти к гомо-отношениям. Впрочем, о чём я, какие отношения? Кто из здоровых людей спокойно переживёт изнасилование? Кейси озлоблен до предела, остальные просто сломлены… Нет, Ли отмалчивается, но в глазах — упорство. Такой человек легко не сдастся.       — Чё молчишь, куколка! Бля, ты хоть понимаешь, что на тебя вся надежда? Или думаешь, с тобой они ласковыми будут? Хочешь с ними договориться, ну?       — Фак, Кейси! Заткнись, в самом деле! Те, о ком ты говоришь — это не другая раса, это, можно сказать, люди с конвейера. Их штампуют, как роботов, из генетического материала илгимцев.       — Клоны?       — Нет, Мейфилд. Я не специалист, не разобрался толком. Важно то, что они неполноценны, их создали для услужения, они и служат. Нам они не помогут.       — А кто нам поможет? Что, чёрт возьми, нам делать? Сдохнуть?!

***

      Что, чёрт возьми, нам делать? Если б я знал! Но точно не сдохнуть. Да, первоочередной задачей было выжить. Я просил их выучить одно, но важное слово: господин. Как я уже говорил, язык Илгима землянам давался без труда.       Добронравие своих собратьев я поспешил продемонстрировать Луто. Он был доволен, но когда я попросил больше не насиловать землян — посмотрел на меня, как на дурака. Однако на некоторые поблажки согласился, моих товарищей по крайней мере подлечили и разрешили «помыться».       Два слова о гигиене илгимской солдатни. На планете воды хватало; проведи обычную фильтрацию, и хоть пей, хоть мойся в ней. Однако оккупанты мыться, по-видимому, не любили. Раз в несколько дней они использовали некую биомассу, состоящую из микроорганизмов, поглощающую грязь с их тел. Я опробовал на себе эту неприятную процедуру: странно пахнущую, бурую, желеобразную массу полагалось нанести на всё тело. Минут пять я стоял совершенно голый, кожа неприятно зудела. Масса застыла и превратилась в подобие полиамидной плёнки, так же лаково блестела и стягивала кожу. Ещё через минуту она стала отваливаться широкими пластами, как при линьке у больных змей. Я и чувствовал себя соответствующе. И хотя после этого стал чище, повторять процедуру не горел желанием. Спросил у Луто, почему они не моются водой? Оказалось, это удовольствие для дикарей, цивилизованный человек на гигиену много времени не тратит, и очищение кожи должно быть оптимально эффективным.       О составе очищающего волосы аэрозоля я не захотел спрашивать.       Землян привели в порядок вовремя: на планету прибыла важная комиссия. Военной знати интересно было посмотреть на пришельцев из другой галактики.       Чёрт меня дёрнул надерзить им! Луто потом так мне по морде врезал, что у меня мозг в черепушке перекувырнулся.       Я потом и сам допёр, что очень понравился их молодому офицеру. Кстати, первому красивому илгимцу из всех, что я видел. По-настоящему красивому. Нельзя сказать, что все илгимцы были уродливы. Нет, просто я не мог быть объективным по причине лютой к ним ненависти. Черты лица у большинства были грубыми, резкими, но правильными. Фигуры, как я уже говорил, гориллоподобные: широченные грудь и плечи, короткие ноги и длинные, мускулистые руки.       У этого же красавца всё было почти пропорционально. Самое удивительное — шея была — нормальная крепкая шея, а не органичный переход головы в тулово. Эту самую голову он носил, горделиво запрокинув, откинув за плечи множество длинных косичек непривычного плетения. Никто в гарнизоне длинных волос не носил, вряд ли устав позволял, да и непрактично с их аэрозолями. А у этого такая шевелюра — она его ещё больше красила.       Форма сидела на нём идеально: чистенький, спесивый — аристократ! Но взгляд фиалковых глаз — цепкий, любопытный, не жестокий совсем. Эх, не ступил бы я, попробовал бы с ним договориться! Что, если б забрали нас от Луто? Я же видел, как заинтересовал его…       Нет, не срослось бы. У них же протокол этот… куда ни плюнь — протокол, и в соответствии с ним нельзя мне было на их корабль. Однако я слышал, о чём красавчик шептался с военным в возрасте, видимо, с самым главным, судя по роскошному мундиру и пурпурному плащу. Потом подошёл ко мне, ласково провёл ладонью по лицу. Я стоял как вкопанный, не сводя с него глаз.       — Скоро увидимся, — пообещал он.

***

      Луто лишь раз меня ударил, зато потом раз сто сказал, что за мою дерзость меня должны были забить до смерти.       А на следующий день семерых землян казнили. Просто вывели на плац и распылили, никаких зачтений приговора не было.       Из сорока членов экипажа «Стальной блохи» осталось всего десять. А я ведь даже не знал ничего!       — Где остальные? — спросил я, подойдя к клетке. Я думал, солдаты снова растащили их по казармам.       Когда мне ответили, «где», первой всплыла мысль, что они расплатились за мою дерзость.       — Всех убрали, кому за сорок, — глядя мимо меня, сказал Ярек, — и Мейфилда, у него живот пухнуть стал, и испражнялся он чёрной кровью. Этот хотя бы отмучился.       На Кейси и Ли смотреть было страшно, настолько пустыми стали их лица, а вместо глаз — чёрные дыры. Из десантников кроме них выжил ещё Эдвин Берг — белобрысый атлет. Из учёных остались Кевин Райдер — мой напарник по неудачным переговорам с итепу, аналитик Горан, астрометрик Крампе и этолог Хокинс. Из экипажа кроме Ярека уцелел первый пилот Лиандро Пинеда.       Я больше не мог там находиться, не было сил смотреть им в глаза! Гори оно всё!       — Востриков! Что задумал?! — выкрикнул мне в спину Кейси. Я остановился, но не обернулся. — Слышь, не дури! Ты один тут не в клетке, понимаешь язык этих тварей… Возьми себя в руки.       — А зачем, Кейси? Неужели вы всё ещё надеетесь на меня?       Он яростно выматерился.       — Я не надеюсь выжить, Востриков. Но отомстить, мы должны отомстить, ясно? Скольких ты убил? Я — ни одного, Ли, Эдвин — ни одного! Я хочу убить хоть кого-то, прежде чем сдохну сам!       — Я могу убить их шаррусума.       — Сука, не будь эгоистом…       Я не стал его больше слушать. К Луто меня не пустили и погнали в мою персональную камеру. Ночь я провёл под замком, а утром охранник сам потащил меня к своему начальнику, и тот был искренне удивлён моим мрачным видом и молчанием, даже, скорее, возмущён. Возмущение это вылилось в ожоги на моём теле. Хорошенько разукрасив, он приказал запереть меня без воды и пищи. Зато два дня я был освобожден от лицезрения его медной хари.       На третий день всех землян запихнули в челнок, доставивший нас на межзвёздник, где поместили в каюте с полками в три ряда. Полки были мягкие, люди попадали на них со стоном, давно отвыкнув от такой роскоши. За матовым пластиком обнаружился гальюн и стопка контейнеров с «мылом».       Едва мы отчалили с орбиты, меня вновь повели к Луто. Я смотреть не мог на урода и готовился к новым издевательствам. Но Луто сменил тактику: битый час он снова нёс свою ахинею про Предестинацию. Всех илгимцев словно запрограммировали, как роботов. Да разве отличит такой добро от зла? Ничего я упрямством не добьюсь… А Кейси чертовски прав, говоря, что мы должны перед смертью хоть немного им кровь пустить.       И я в который раз изобразил смирение. Но этого мало было — чтобы ударить почувствительнее, нужно было знать слабые места врага, даже если на первый взгляд казалось, что таких мест нет. Но они были, и самое слабое — их слабость на передок. Ебливые твари, они продолжали драть моих собратьев в любое время суток. Меня не трогали, только ощупывали голодными взглядами. Пользуясь своей неприкосновенностью, я заигрывал с ними, расспрашивал обо всём, что казалось мне важным. Те, кто шёл на контакт, сюсюкались со мной, как с ребёнком. И это особо мерзко, я вам скажу, чувствовать их похоть к малолетке.       Итог моих изысканий: простые солдаты безумно счастливы быть хоть пушечным мясом, лишь бы это служило интересам Илгима. Их личное оружие настроено на своего владельца и в чужих руках не опаснее палки. По какому принципу летают их межзвёздники, солдатня понятия не имеет, а с техническим персоналом не поговоришь, с ними я встречался только в присутствии Луто.       — Мало информации, мало, — нудели Ли с Кейси и даже руки распускали, если я в сердцах говорил, что ничего дельного всё равно не узнаю, да и не могу я больше улыбаться им и глазки строить.       — Противно тебе? Улыбаться противно, да?! — орал Кейси и пёр на меня с кулаками. — А не хочешь посмотреть на дырку мою развороченную? Или тоже противно?       Остальные разнимали нас.       — Мартин, ты ведь единственный, кто хоть немного владеет ситуацией, — увещевал Кевин, — и, насколько я помню, о тебе говорили, что ты в команде именно для разных критических случаев…       И он был прав, и Кейси, который и правда пользовался повышенным спросом у насильников, и здоровье которого всё ухудшалось.       И все они прекрасно поняли, что меня не избитым приволокли однажды от Луто, а жестоко изнасилованным. Нанороботы мои всё ещё работали вполсилы, боль глушилась недостаточно, отвращение переполняло меня — и всё же я не сравнивал бы свой (уже не первый) случай сексуального насилия с тем, что пережили и продолжали переживать ежедневно мои собратья.       Однако все столпились вокруг меня, говорили «ну ничего, ничего» и «держись, парень», гладили по голове и совали мне в штаны мокрую салфетку…       — Отъебитесь, а? — простонал я. — Берг, убери руки от моей задницы, вы же, блядь, знаете, что я повыносливее вас всех!       Мне дали отлежаться, я делал вид, что сплю, и они, кажется, даже дышать громко боялись. Странный народ, им ведь куда хуже приходится.       Полежав, я поднялся с самым решительным видом и понял, что сидеть почти не больно. Все снова подтянулись к моей полке, глядя как цыплята на мать-курицу.       — Так, чего глазеем, — строго сказал я. — Я в норме, умом не тронулся, надо будет — ещё раз зад подставлю. Лиандро, ты говорил, что тебе бы на схемы корабля взглянуть и на прочую техническую документацию. Посмотрю, что можно сделать.       Достал я ему эту муть. Понял, что далёк от совершенных знаний «человеческого» языка, и специфические термины ни о чём мне не говорят. Но Крампе, Ярек и Пинеда упорно ломали себе мозг, пытаясь вникнуть. Пусть ломают, решил я. Пока у нас есть цель, мы не сложим руки, не упадём духом окончательно.